Lost in You

Натали

Я обессиленно опускаюсь обратно на стул рядом с кушеткой. Бенджи хмурится, считывая выражение ужаса на моем лице.

— Похоже, ты не хотела, чтобы я знал?

Технически Стелла ему не родная тетя, но у меня нет ни малейших сомнений, что она присутствовала в его жизни так, что никакая кровь тут вообще не имеет значения.

Я ловлю взгляд Истона и тут же отвожу глаза. Его челюсть напряженно сжимается.

— Если тебе станет легче, — продолжает Бенджи, — я могу без раздумий назвать с десяток вещей, о которых мы не рассказывали родителям.

Истон молчит. А меня накрывает злость, лицо пылает, и я не понимаю, сколько он уже успел выложить. Хватило одного похода в туалет, чтобы моя «конфиденциальность» пошла прахом. Бенджи тем временем ухмыляется, останавливая машинку.

— То есть ты, выходит, прижала моего парня ради истории и грязных подробностей? — бросает Бенджи.

— Господи, Джи, ты серьезно? — резко обрывает его Истон.

Бенджи переводит взгляд на меня, явно ожидая ответа.

— Я… я… — запинаюсь я, лихорадочно решая, что лучше: сбежать или попытаться хоть как-то разрулить ситуацию.

— Всё нормально, — успокаивает Бенджи, прижимая два пальца в черных латексных перчатках к контуру и ведя иглу по рисунку на боку Истона. Я даже не могу на него смотреть — боюсь, что вырву у Бенджи машинку и займусь совсем другим видом искусства. — Всё окей, Натали. Истон мне всё объяснил, и, хочешь верь, хочешь нет, я понимаю. У меня у самого с родителями тот еще цирк.

— Ну да, только у меня — нет, — огрызаюсь я, вскакивая и сверля Истона взглядом. Он смотрит на меня в ответ, и в его глазах читается сожаление. — Тебе, блядь, смешно? — я качаю головой, не веря, как легко он меня сдал. — Наверное, я это заслужила, — я закидываю сумку на плечо. — Но можешь не сомневаться: твои секреты всё еще в безопасности. Счастливой вам, мать вашу, жизни.

— Черт, прости, — шепчет Бенджи, когда я направляюсь к выходу.

— Натали, стой, — окликает Истон.

Я выскакиваю из салона и оглядываюсь по сторонам, не имея ни малейшего понятия, где нахожусь и куда идти. Выбираю направление направо, достаю телефон и начинаю заказывать машину, и в этот момент его вырывают у меня из рук. Я упрямо смотрю в землю и не поднимаю взгляд на Истона, когда тянусь вернуть телефон. Перед глазами — его обнаженная, тяжело вздымающаяся грудь, он без труда держит телефон вне досягаемости.

— Эй, эй, всё не так, — говорит он.

— Именно так, — огрызаюсь я. — Ты ему всё рассказал!

— Прости, ладно? — говорит он. — Он вообще ходячая катастрофа, когда дело касается такта.

— Теперь ясно, в кого ты такой, — выпаливаю я. Я всё еще не могу заставить себя на него посмотреть, но дрожь в голосе выдает меня с головой. — Если ты решил унизить меня в качестве расплаты, поздравляю — тебе это удалось. Блестяще. Возможно, я это и заслужила.

Я делаю вдох, собирая остатки самообладания.

— Но всё. Хватит. Игра окончена, хорошо? Это не должно дойти до моего отца, Истон. Никогда. Ни до него. Ни до твоей мамы.

— Такое дерьмо мне не свойственно, — резко отвечает он. — Я не умею и не собираюсь манипулировать ситуациями таким образом.

— То есть не так, как я? — огрызаюсь я. — Ты вообще понимаешь, что только что снова меня оскорбил?

— Это не я искажаю твои слова, — говорит он резко. — Твой страх делает это за тебя.

Он сжимает мои плечи.

— Посмотри на меня.

Я поднимаю взгляд. Истон смотрит прямо, внимательно, и в его глазах вспыхивает та же самая паника, что накрыла меня прошлой ночью.

— Бенджи из тех, кто живет по-настоящему честно, — продолжает он уже тише. — Он понимает такие вещи. Понимает людей вроде нас. Тех, кто чувствует слишком близко, слишком остро.

— Это не про меня, — отзываюсь я.

— Нет? — он прищуривается. — Может, раньше и не было. Но сейчас… очень даже похоже.

Я выдыхаю, и он слегка сжимает мои плечи, словно удерживая меня на месте, не давая снова уйти от разговора.

— Он мне брат во всем, не по крови, но по жизни, — продолжает Истон. — Я доверяю ему свою жизнь. Так же, как сейчас доверяю тебе. Вслепую, если уж быть честным. И прошу от тебя того же.

Он резко выдыхает, а я невольно слежу взглядом за мурашками, пробегающими по его обнаженной коже. Я тянусь к рукаву его куртки, собираясь вернуть ее, но он останавливает меня коротко и жестко:

— Не надо.

— Здесь холодно.

— Мне плевать на куртку, — огрызается он.

Я поднимаю на него глаза и вижу то самое мягкое выражение, которое он показывал мне лишь украдкой за всё время нашего знакомства.

— Это я, — тихо, почти хрипло говорит он. — Я тот, кого ты выбрала. Нравится тебе это или нет, но по какой-то причине ты пришла именно ко мне, чтобы во всем разобраться. Бенджи немного старше меня, совсем ненамного, но, возможно, он видит то, чего не вижу я. Поэтому я и рассказал ему. Прости, что не предупредил тебя заранее.

— Ладно. Постараюсь это принять, — отвечаю я после паузы. — Но скажи… почему ты сегодня такой колючий?

— Нам обязательно сейчас всё это разбирать, пока я стою посреди улицы наполовину раздетый? — бросает он.

— Нет… прости, — говорю я, поджимая губы. — Просто у меня ощущение, что сегодня ты будто нарочно пытаешься меня ранить.

— Значит, ты неверно считываешь ситуацию. Пойдем, — говорит он, и в его нефритовых глазах появляется настойчивая просьба.

Я остаюсь на месте, в напряжении, не решаясь сделать шаг. Тогда он мягко обхватывает мою щеку ладонью и наклоняется, чтобы мы оказались на одном уровне.

— На этот раз я — мудак, — признает он тихо. — Я застал тебя врасплох. Я это признаю.

— Дело не только в этом, Истон, — я почти закрываю глаза от ощущения его большого пальца, скользящего по моей щеке. — Может, мне правда стоит просто уйти. Я ведь всё равно улетаю завтра.

— Ты не хочешь уходить, — отвечает он без тени сомнений, сжимая мою руку и слегка встряхивая ее в своей. — И я тоже не хочу, чтобы ты уходила.

Его признание на секунду выбивает меня из колеи. Он смотрит на меня так же, как прошлой ночью, когда мы едва не сгорели друг от друга у входа в отель. Под этим взглядом мое осуждение отступает, голова мутнеет, и я почти поддаюсь. Я не спорю, когда он резко разворачивается и ведет меня обратно в салон. У двери мы на мгновение встречаемся взглядами, и легкий изгиб его губ дает мне решимость сделать шаг внутрь.

— Всё норм, — бросает Бенджи, словно мой всплеск эмоций его ничуть не смутил.

Истон отпускает мою руку и снова ложится на кушетку. Его внимательный взгляд не отрывается от меня, пока я возвращаюсь в кресло.

— Тебе явно не помешает выпить, — говорит Бенджи, подготавливая машинку. — Налей себе пива. В холодильнике есть и вино.

— Ты прав. Вам тоже налить? — предлагаю я.

Бенджи качает головой.

— Ему нельзя пить, пока мы бьем тату, а я не пью, пока работаю. Бар — для тех, кто ждет. Нам воды.

— Поняла, — отвечаю я, решив, что это не самая плохая идея.

Подставив стакан к крану, я наливаю себе пиво Smoked Porter, краем уха улавливая их напряженную перебранку и ухмыляясь, когда от Истона доносится «тупой ублюдок» в такт сменившейся музыке. С пивом в руке я беру из холодильника две бутылки воды и возвращаюсь к ним. Бенджи благодарит, когда я ставлю его бутылку на столик рядом с рабочим местом, и передаю вторую Истону. Он смотрит на меня так, будто без слов спрашивает: у нас всё нормально? Я спокойно киваю. Его плечи заметно расслабляются, и от этого внутри становится еще теплее. Мы удерживаем этот немой контакт, пока я снова устраиваюсь в кресле и делаю глоток пива.

Машинка жужжит короткими рывками. Набрав еще краску, Бенджи наконец подает голос:

— Я говорил, что у моих родителей полный бардак, — повторяет он, не поднимая взгляда, полностью сосредоточенный на работе, — поэтому, если их прошлое сейчас лезет тебе в голову, я могу это понять.

Он на секунду останавливает машинку, фыркает и качает головой, прежде чем снова вонзить иглы в кожу Истона.

— Их отношения — это тридцатилетняя сага.

— В каком смысле? — спрашиваю я.

Он бросает на меня пристальный взгляд.

— Всё, что ты скажешь, — строго не для печати. Даю слово.

Он оценивающе смотрит на меня, и я добавляю:

— Мне есть что терять. Газета, репутация, всё это. Я не собираюсь рисковать ни делом, ни собственной честностью ради какой бы то ни было истории, даже самой громкой.

Бенджи кивает.

— Да это и не секрет, если честно. Они всю мою жизнь то сходились, то расходились. До сих пор живут порознь, но при этом безумно — и я имею в виду реально безумно — любят друг друга. Вот только для них самих эта любовь никогда не была чем-то хорошим.

— Если они так любят друг друга… почему тогда не вместе? — осторожно спрашиваю я. — Из-за ее измены?

— Да. После того как мама сознательно угробила их отношения из-за собственной неуверенности, отец так и не смог ее простить. Но и отпустить друг друга они тоже не смогли.

— Значит, с тех пор они больше не были вместе?

— Были, — отвечает он. — Но никогда надолго и никогда по-настоящему вместе. Думаю, это такой извращенный способ отца наказывать ее все эти годы. А мама настолько упряма, что так и не признала, что это наказание сработало — и сработало слишком хорошо. Отец доходил до того, что даже обручился, хотя по-прежнему явно был влюблен в мать. Поэтому, кстати, ни один из них так и не женился. Хотел бы сказать, что вышел из всей этой драмы без последствий, но это не так. На самом деле всем, кто меня хорошо знает, давно ясно: я скорее себе хрен отстрелю, чем решусь на серьезные отношения. Вот это я и пытался донести…

— Донес ты это, мягко говоря, хреново, — бросает Истон сквозь жужжание машинки и музыку.

— Хреново — это еще мягко сказано, — соглашается Бенджи, бросая на меня извиняющийся взгляд. — Так что при всем уважении к тете Стелле и к вашим примерам отношений, — он переводит взгляд с Истона на меня, — у меня свои представления о том, как жить без груза обязательств. И я могу гарантировать, если вдруг дело дойдет до свадьбы, я буду тем самым шафером, который заранее припарковал машину для побега.

Отпив пива, я киваю.

— Ну так расскажи, что на самом деле привело тебя сюда, Натали Батлер, — требует Бенджи.

Звук моей фамилии заставляет меня сделать еще один большой глоток, в надежде, что алкоголь немного развяжет язык. С Бенджи мне куда менее спокойно, чем с Истоном, и это ощущение с каждой секундой только усиливается.

— Она привыкла быть той, кто задает вопросы, — вмешивается Истон.

Перевод: ей сложно говорить о себе.

Он попадает точно в цель. Я никогда не была из тех, кто охотно делится чувствами. По крайней мере, раньше — до того момента, как Истон поколебал мои представления о самой себе.

Когда мне было больно, я почти всегда превращала это в топливо. Загоняла себя в новый тренировочный режим, с головой уходила в учебу или работу, заставляла себя становиться лучше, сильнее, жестче. Использовать боль как способ роста всегда было моим способом выживать.

Лишь в самые тяжелые моменты я позволяла себе открыться Холли или маме. И если доходило до этого, они сразу понимали: мне действительно плохо. Пусть даже ненадолго.

Если судить по тому, что я вижу, эти двое чувствуют себя совершенно спокойно, делясь вещами, которые для большинства людей были бы слишком личными. Истон умудрился вытянуть из меня правду так, как не удавалось никому раньше — слой за слоем, легко, почти незаметно, всего за несколько дней.

— Думаю, мне сначала понадобится еще одно пиво, — признаюсь я. — У меня нет той… как вы это называете… «честности без тормозов», которой вы двое так щеголяете.

Истон и Бенджи одновременно смотрят на меня с приподнятыми бровями.

— Или, может, оно уже начинает действовать. Черт, — усмехаюсь я, поднимая бокал. — Что вообще кладут в темное пиво?

Бенджи смеется:

— Это мужской аналог красного вина. Женщины редко говорят о разнице между, скажем, шардоне и мерло, а она есть. Два бокала красного разгоняют кровь так, как ничто другое, и делают паршивый день чуть терпимее.

— В таком случае… — я допиваю пиво до дна, и они оба смеются. Я пытаюсь поймать улыбку Истона, но не вижу ее из-за того, как он лежит. Поднимаюсь за следующим бокалом. — Ты не против, Бенджи?

— Совсем нет, — отвечает он. — Для этого оно тут и стоит.

Бенджи повышает голос, пока я наливаю себе еще пива:

— Значит, ты поняла, кто я, еще до того, как вышла из туалета?

— Да, — отвечаю я, возвращаясь к своему креслу и изо всех сил стараясь не задерживать взгляд на выпуклом бицепсе Истона, на который он сейчас опирается, подперев голову.

— Честно говоря, я удивлен, что здесь не толпятся фанатки, — продолжает Бенджи. — Но, полагаю, это во многом заслуга наших родителей, которые держали нас подальше от внимания публики.

Бенджи кивает сам себе:

— Всю нашу жизнь. Когда «Сержанты» перестали выпускать альбомы, а потом и ездить в туры, папарацци постепенно потеряли к нам интерес. Благодаря этому мне и удалось спокойно открыть этот салон. Для большинства тех, кто сюда заходит, я просто чертовски горячий блондин, который отлично набивает татуировки.

Истон закатывает глаза, а я не удерживаюсь от улыбки.

— Надо отдать должное вашим родителям, — говорю я. — Они всё сделали правильно. Я сама до всего докопалась только потому, что перед поездкой перелопатила кучу информации и посмотрела фильм.

Горечь в моем тоне звучит отчетливо, и они оба бросают на меня внимательные взгляды.

— Фильм всё-таки больше о становлении группы и карьере Стеллы, — спокойно поясняет Бенджи.

— Да, — коротко отвечаю я. Истон тут же это улавливает, хотя ничего не говорит.

— Голливуд, — усмехается Бенджи, наклоняясь за новой порцией краски. — Только они способны сделать историю моих родителей романтичной, когда в реальности всё было совсем не так.

— Но ведь начало группы и их отношения пришлись на время еще до твоего рождения, верно? — уточняю я.

— Верно, — соглашается он, хотя по тону слышно, что это его не до конца убеждает. — Значит, и отношения тети и твоего отца были еще до событий фильма?

Я качаю головой.

Понимание мелькает в его взгляде.

— Вот почему тебе так интересно.

— Всё чуть сложнее, — признаюсь я. — Ты правда никогда не слышал о моем отце? О том, какую роль он сыграл в жизни Стеллы?

Он щурится, будто перебирая воспоминания, и снова качает головой.

— Прости, нет. Не припоминаю.

— Ничего, — отмахиваюсь я. — Я так и думала. Просто… это выбило меня из колеи на пару дней, вот и всё.

По выражению лица Истона ясно: он не верит ни единому слову. Я спокойно выдерживаю его взгляд.

— Наверное, это говорит мой внутренний журналист, — признаю я. — Мне сложно довольствоваться обрывками.

— Но ты ведь не собираешься спрашивать об этом отца? — вмешивается Бенджи.

— Нет. Я не хочу ворошить то, что может причинить ему боль.

— А тебе это, значит, больно, — прямо говорит Бенджи.

— Это моя вина, что полезла куда не надо. Но меня больше мучает неизвестность — что именно произошло. Это как смотреть фильм с середины: даже если знаешь финал, всё равно хочется понять, как они к нему пришли. Думаю, во всем виновата моя профессиональная деформация.

— Понимаю. Правда, — Бенджи останавливает машинку и хрустит шеей. — Ладно, ты молодец, но давай сделаем паузу, чувак.

Истон качает головой:

— Я в порядке.

Бенджи срывает перчатки и выбрасывает их.

— А мне нужно в туалет и перекурить. Так что сидите тут.

Истон приподнимается, а Бенджи смотрит на нас обоих:

— Есть хотите?

— Наверное, поедим после, — отвечает Истон, и для меня это новость.

Я провожаю Бенджи взглядом, он быстрым шагом направляется к задней двери салона, на ходу вытаскивая сигареты. Дверь закрывается. Я пялюсь в пенную шапку своего пива и чувствую, как Истон внимательно смотрит на мой профиль, и понимаю, что сейчас что-то будет.

— Преуменьшая собственную потребность в ответах, ты их не получишь, — тихо говорит он.

— Он всё равно ничего не знает. Я же сказала, что отпущу это — и отпущу. Завтра самолет оторвется от полосы, и всё закончится. Меня здесь не было. — Я делаю паузу. — Мне нужно оставить это позади, если я хочу сохранить рассудок.

— Ну как скажешь, — бурчит Истон, явно не веря.

— Твоя мама когда-нибудь упоминала моего отца?

— Я думал об этом прошлой ночью. Из тех историй детства, на которые я обращал внимание — нет. Но я и не ожидал бы, что она станет о нем говорить, если всё было настолько серьезно, как ты говоришь…

— Они были помолвлены, Истон, — уточняю я, и для него, и для себя, вдалбливая это в собственную голову, стараясь не смотреть на живое, дышащее искушение в паре шагов от меня. — Серьезнее уже некуда.

Истон кивает, меняя позу на кушетке и сцепляя руки между коленями.

— Так что да, думаю, мама вряд ли часто его упоминала. Если и говорила, то, скорее всего, в контексте своего бывшего редактора.

Я киваю.

— Ты мог бы пригласить Бенджи поужинать, — говорю я, пытаясь сменить тему.

— Не хотел, — отвечает он без колебаний, и я поднимаю на него взгляд.

— Что тебя так задело в фильме?

— Ты правда ничего не упускаешь, да? — я делаю глоток пива.

— Ты совсем не умеешь скрывать то, что тебя бесит. Так что именно тебя раздражает в этом фильме?

— Судя по тем письмам, которые я прочла, мой отец во многом сформировал ее как автора, — я качаю головой. — А в фильме она его даже не упомянула. Ни слова. Или, может, я ошибаюсь. Может, это было намеренно, чтобы не ранить его. Интересно, она вообще пыталась с ним связаться… или просто вычеркнула его из истории? — я решаюсь взглянуть на Истона. — Тебе хоть немного это любопытно?

— Я уверен в том, что есть у моих родителей, и знаю, что сейчас у них всё крепко и стабильно. Но да… — признается он. — Мне становится интересно. Хотя бы потому, что это задело тебя настолько, что ты оказалась здесь.

— Я не хочу навязывать тебе свои чувства.

— В этом нет необходимости. Я не позволяю чужим взглядам менять мое мнение, если только сам с ними не согласен.

— Тебе правда всё так просто дается?

Тишина. Это мой сигнал поднять на него глаза. Но я не могу, пиво не только развязывает язык, оно делает меня слишком остро чувствительной к тому, какое влияние он на меня оказывает.

— Посмотри на меня, Натали.

Господи… то, как он произносит мое имя. Так не должно звучать — но звучит.

— Натали, — повторяет он. — Посмотри на меня.

Я всё равно не поднимаю взгляд.

— Дело не только в том, что он помог ей стать тем автором, которым она стала… — начинаю я. — Они выглядели крепкой парой. И я думаю…

— Что?

— Я думаю, Рид… — запинаюсь. — Я думаю, твой отец…

— Разрушил их отношения? — договаривает он.

— Возможно, он как-то повлиял, — осторожно говорю я. — Хотя, если быть честной, из писем довольно ясно, что твоя мама сделала свой выбор сама. Они с моим отцом расстались за несколько месяцев до ее переезда в Сиэтл, задолго до того, как она случайно столкнулась с твоим отцом в том доме. Просто я не понимаю, что именно стало причиной их разрыва. После того, как я прочла, как сильно они любили друг друга — их собственными словами, — трудно поверить, что что-то или кто-то могло встать между ними.

Задняя дверь салона с грохотом захлопывается как раз перед тем, как Бенджи закрывает за собой дверь в туалет.

— Продолжай, — тихо говорит Истон.

— Последним письмом между ними было извинение твоей мамы из-за заголовков о помолвке твоих родителей, — говорю я, наконец поднимая на него глаза. — Пока я читала, это было так, будто я сама проживала это расставание… После их разрыва было чертовски больно. Странно до невозможности. Словно, когда у папы разрывалось сердце, мое разрывалось вместе с ним. Как так выходит, что двое людей, которые клялись друг другу в любви, просто берут и расстаются?

— Натали. Единственный способ узнать — спросить его.

— Я не могу. Поверь, сначала очень хотела. Но у меня ощущение, что он спрятал эту часть своей жизни, потому что ему слишком больно об этом говорить. Закопал поглубже, чтобы больше не возвращаться.

— Но брак твоих родителей…

— Бывали тяжелые месяца, — признаю я, сжимая бокал и выдыхая. — Но в целом… всё хорошо. — Я смотрю на пиво и качаю головой. — Это же абсурд. — Допиваю остатки, и Истон следит за стеклом в моей руке, понимая, что я намеренно притупляю чувства. — Это глупая, нездоровая зацикленность на прошлом, которое вообще-то не мое. Мне нужно встряхнуться и отпустить всё…

— А если не отпустишь?

— Я обязана это сделать, — говорю я твердо. — Всё мое будущее, все мечты, которые я для себя выстроила, так или иначе завязаны на отношениях с отцом и это мой выбор. Он никогда не заставлял меня идти по его следам. Любовь к историям появилась у меня сама по себе, а восхищение им просто вывело меня на этот путь. И сейчас, когда до момента, когда я унаследую его дело, остался год-два, потерять его доверие было бы разрушительно. Не только для будущего, которое меня ждет, но прежде всего для наших с ним отношений. Я хочу эту газету, Истон. И я хочу, чтобы отец доверил ее мне. Это моя профессиональная мечта.

Истон негромко хмыкает, давая понять, что понял. Мы на секунду замолкаем, позволяя напряжению повиснуть в воздухе. В этот момент возвращается Бенджи и окидывает нас оценивающим взглядом.

— Вам еще минута нужна?

— Да, — отвечает Истон.

— Нет, — почти одновременно говорю я.

Я бросаю на Истона умоляющий взгляд, прося его остановить Бенджи, но тот уже надевает новые перчатки и возвращается к работе, снова ведя иглу по боку Истона. Я внимательно всматриваюсь в его лицо, выискивая хоть намек на боль.

— Больно?

— Не особо, — спокойно отвечает он. — Похоже на щипание.

— Подожди, вот доберусь до ребер, говнюк, — усмехается Бенджи, не отрываясь от дела.

Даже когда они поддразнивают друг друга, в выражениях обоих читается братская привязанность. Мне нравится это видеть, и я ловлю каждый миг до тех пор, пока темно-нефритовые глаза Истона не встречаются с моими, и в них не проступает тихая, приземляющая реальность.

После завтрашнего дня наши пути разойдутся, и я больше его не увижу.

От этой мысли внутри тяжелеет. За то короткое время, что мы знакомы, я успела привязаться к нашей зарождающейся дружбе, к легкости между нами, к этому редкому ощущению того, что мы на одной волне. И теперь это становится болезненно очевидным.

Похоже, это взаимно. Иначе он бы не остановил меня тогда. Не простил бы обман, за который не обязан был прощать. Он мог отпустить меня прошлой ночью, но не сделал этого. Напротив, он настоял, чтобы я осталась. С ним. И в его куртке. Более того, когда я попыталась снять ее раньше, ему было явно неприятно.

Женская часть меня бесстыдно радуется этому едва заметному, но всё же проявлению собственничества. Именно так я чувствую это сейчас, глядя на него: будто меня накрывает это неизбежное притяжение, желание быть ближе к нему всеми возможными способами.

Но это уже не игра, и я больше не могу списывать свое поведение на недосып. Я приехала сюда опустошенной, сомневающейся во всем, и он стал для меня чем-то вроде убежища. Теплого, надежного. Местом, где можно перевести дыхание. И с каждой минутой я всё яснее понимаю, что начинаю нуждаться в нем — слишком сильно, слишком опасно.

Вчера мы обнажили друг перед другом самые уязвимые места. Даже больше — мы вслух проговорили свои надежды на будущее и назвали самые большие страхи.

Мои он угадал еще прошлой ночью. Один из них прямо противоположен его собственному. Я не хочу быть заголовком, но хочу жить жизнью, достойной того, чтобы о ней писали.

Второй страх вырастает из первого. Я боюсь однажды согласиться на меньшее. В жизни. В карьере. И, страшнее всего, в любви.

Снова глядя на него, я чувствую благодарность за то, что он появился в моей жизни, пусть даже ненадолго. И одновременно оплакиваю то, что после сегодняшнего дня мне, возможно, не суждено узнать его дальше.

— Вы уже пять минут молчите, — подает голос Бенджи, невольно ставя нас обоих в неловкое положение.

Всё это время мы с Истоном просто смотрели друг на друга. И даже услышав его слова, не отводим взгляд. Боль, туго сжимающая грудь, становится острее, потому что я почти уверена — он чувствует то же самое. То, о чем говорят его глаза.

Это безумие. Последние дни превратились в вихрь сомнений, откровений и резких поворотов. Я и представить не могла, что рядом окажется человек, с которым будет так спокойно и так правильно. И за это я чувствую благодарность.

Его лицо смягчается, и я ловлю себя на мысли, что очень хочу, чтобы он прочел во мне хотя бы часть того, что я вижу в нем.

Вскоре жужжание машинки стихает. Бенджи переходит к уходу: протирает татуировку и наносит мазь. Истон рассматривает результат в зеркале, тату только подчеркивает его безупречную оливковую кожу. В его взгляде ясно читается удовлетворение, пока Бенджи оборачивает его крепкий торс пленкой.

— Чертовски крутой выбор, брат, — говорит Бенджи.

Я разглядываю законченную работу, чувствуя, как пальцы зудят от желания провести по линиям, успокоить пылающую, покрасневшую кожу. Истон поворачивается ко мне.

— Красиво… и дерзко.

— Согласен, — отвечает он и, застегивая рубашку, оборачивается к Бенджи. — Спасибо, мужик.

Истон достает кошелек, но Бенджи тут же поднимает руку, взгляд жесткий:

— Даже не думай меня оскорблять.

— Я всё равно тебя отблагодарю. Так или иначе.

— Когда-нибудь я попрошу об услуге, — спокойно говорит Бенджи.

— По рукам, — усмехается Истон, и они хлопают друг друга по спине.

Бенджи ухмыляется мне через плечо Истона, когда они расходятся.

— Ну что, техасская красотка, не хочешь сегодня добавить немного чернил?

Улыбаясь, я качаю головой.

— Это не для меня.

— Уверена? — предлагает он. — За мой счет.

Истон бросает на меня взгляд с приподнятыми бровями.

— В другой раз.

Бенджи смеется.

— То есть в следующий раз, когда у тебя случится срыв и ты сорвешься в Сиэтл по наитию?

Я не могу не улыбнуться в ответ, пиво уже заметно дает о себе знать.

— Именно так.

— Договорились, — ухмыляется Бенджи.

В этот момент дверь салона открывается. В помещение заходит привлекательный мужчина лет тридцати, сплошь покрытый татуировками. Его взгляд сразу цепляется за Бенджи, а затем скользит по нам троим.

— Нужно, чтобы я зашел позже?

— Всё нормально, — отвечает Бенджи. — Мы уже заканчиваем.

Он бросает на новоприбывшего взгляд, в котором нет ни капли дружелюбия. Скорее такой, будто он вот-вот его съест.

Ох.

— Мы уже уходим, — спокойно говорит Истон, обращаясь к нему.

В комнате сгущается напряжение — жгучее, почти осязаемое. Оно расползается по воздуху, и я чувствую, как внутри меня всё начинает разгораться от перегруженных взглядов, которыми они обмениваются.

— Напишу тебе завтра, — говорит Истон Бенджи и поворачивается ко мне. В его темных глазах, глубоких как океан, поднимается буря.

— Приятно было познакомиться, Техас, — добавляет Бенджи. — И не переживай, я за тебя горой.

— Взаимно, — улыбаюсь я. — Обещаю.

Я поднимаюсь, оставляя пустой бокал на столе. Истон берет меня за руку и ведет к выходу, а Бенджи провожает нас.

— Берегите себя. Люблю тебя, брат, — бросает он напоследок, выключая свет и запирая дверь сразу после того, как мы выходим. Единственный источник света теперь — уличный фонарь.

Уже устроившись в пикапе Истона, я не могу удержаться и украдкой заглядываю в салон. За стойкой администратора, в горячем, отчаянном поцелуе, сталкиваются две тени. Я успеваю увидеть достаточно, чтобы округлить глаза, и тут же поворачиваюсь к Истону. Он смотрит прямо на меня.

Я нервно смеюсь.

— Вау… Я никогда не видела, как целуются двое мужчин. Ну, видела, конечно, но… не так.

— Да? — уголок его губ приподнимается. — И что ты думаешь?

— Честно? Это чертовски горячо.

— Любишь подглядывать?

— Возможно, если это настолько горячо. Но чужие сцены — не свои.

— Бедолага, — бросает Истон, заводя двигатель и на мгновение глядя вверх.

— У Бенджи всё настолько… плохо?

Истон вздыхает, включая передачу.

— Он предупреждает каждого, — говорит он. — Но они всё равно вляпываются. Он был с тобой предельно честен, когда сказал, что не собирается ни в кого влюбляться. Только вот он умолчал об одном — он уже влюбился. Давным-давно.

— В кого? — тихо спрашиваю я.

— В девушку, с которой мы выросли.

— В девушку?

— Да. У него нет четких «предпочтений». Только то, к чему его тянет. Он почти на два года старше меня, и я своими глазами видел, как у него с пятнадцати лет спальня превратилась в проходной двор.

Истон криво усмехается и бросает на меня взгляд.

— Блядь… если бы он знал, что я тебе это рассказал, он бы меня прикончил.

— Со временем ты поймешь, что его секреты в безопасности, — отвечаю я.

Истон кивает и выруливает на дорогу, а я позволяю своей внутренней извращенке немного разгуляться, представляя, что сейчас происходит в тату-салоне.

Он вздыхает, выжимая сцепление.

— А ты?

— В смысле — я? — тянет он с понимающей ухмылкой. — Ты даже сказать не можешь.

— Тебе иногда нравятся члены?

Он резко тормозит на выезде и бросает на меня убийственный взгляд. Я не сдерживаю смешок, спасибо темному пиву.

— Ладно, приму это за «нет».

— У меня вполне конкретные предпочтения, — спокойно отвечает он. — Я ни в коем случае не осуждаю его. Меня раздражает только то, как он живет. Он действует напролом и даже не считает нужным за это извиняться.

Я откидываюсь на сиденье и почти синхронно с Истоном приоткрываю окно. Когда он нажимает на газ, я без стеснения любуюсь им.

— Истон? — я не жду ответа, беру его руку, лежащую на сиденье, и мягко сжимаю. — Спасибо тебе за сегодня.

Его взгляд скользит к моему.

— Это еще не конец.