Damn I wish I was your Lover

Натали

Выходя из отеля, я сразу замечаю Истона — он небрежно прислонился к пассажирской двери своего пикапа. Подхожу ближе и на мгновение буквально теряюсь от его вида. Темно-коричневые кожаные ботинки скрещены в щиколотках, светлые, выстиранные джинсы плотно сидят на ногах, а приталенная клетчатая рубашка подчёркивает стройную, мускулистую фигуру. Густые темные пряди до подбородка частично убраны за ухо, остальные свободно обрамляют линию челюсти, невольно притягивая взгляд к его естественно ярким, почти алым губам.

Господи Иисусе … пусть это уже прекратится.

Его нынешний образ бьет по моему либидо без всякого предупреждения, и я ловлю себя на том, что рада: сегодня я и сама выгляжу чуть лучше обычного. Проснувшись после почти коматозных двенадцати часов сна, я позавтракала по-королевски. Свободных часов оказалось достаточно, чтобы заказать машину и заехать на Pike Place Market. Я побродила среди туристических лавок, а потом заглянула в бутик и позволила себе маленькую слабость — сексуальный халтер-свитер с глубоким вырезом, подчеркивающий грудь и открывающий полоску живота. К нему — облегающие темные брюки из искусственной кожи и черные замшевые ботильоны.

После долгого, горячего, почти перезагружающего душа я оставила волосы кудрявыми, хотя очень тянуло выпрямить их, и сумела уложить крупными кольцами. Макияж сделала чистым и спокойным, понимая, что мой дорогущий блеск уже отправился в ближайшую урну, поэтому выбрала матовый нюд. Мне слишком хорошо ясно, что каждая деталь моего образа сегодня странным образом совпадает с его вкусом. И это сразу читается в его взгляде, когда я иду к нему.

В последний момент я накинула его куртку, и именно на этом штрихе его взгляд задерживается дольше всего.

Ускоряя шаг, я с каждым движением чувствую, как губы сами собой расползаются в улыбке, его взгляд снова скользит по мне, задерживаясь на оголенной коже живота, прежде чем подняться выше.

— Привет, — сияю я, когда он открывает для меня пассажирскую дверь.

— Хорошо спала? — обращается он, и я, усаживаясь в салон, вдыхаю его божественный аромат шалфея и древесины.

— Как убитая. Наконец-то. И чувствую себя просто потрясающе, — отвечаю я, устраиваясь поудобнее и глядя на него.

— Это заметно, — тихо бросает он, закрывая дверь.

Я слежу за ним в боковое зеркало. Его естественная уверенная походка притягивает взгляд, пока он обходит машину. Когда он садится за руль, меня накрывает нервное возбуждение. Пусть это и не может быть свиданием, но ощущается всё именно так.

Истон разблокирует телефон и протягивает его мне, предлагая взять на себя роль диджея, как это уже успело войти у нас в привычку за эти несколько дней. И всё же я до сих пор немного удивлена, что он действительно заехал за мной сегодня, как и обещал, учитывая, что у него было достаточно времени осмыслить весь масштаб моего обмана.

— Значит, ты всё еще меня не ненавидишь? — спрашиваю я, принимая протянутый телефон.

— Нет, — отвечает он, заводя двигатель. — Думаю, ты и так достаточно себя наказываешь. — Он бросает на меня взгляд, и по губам скользит почти улыбка. — Учитывая, что наедине со своими мыслями ты сейчас представляешь опасность и для себя, и для всех вокруг, — говорит он с легкой иронией, — сегодня ты поедешь со мной по делам.

— Звучит немного драматично, — замечаю я.

Он молча приподнимает бровь.

— Ладно, — смеюсь я. — Возможно, в этом есть крошечная доля правды.

Он отвечает едва заметной улыбкой и трогается с места. Помимо того, что я уже успела не раз выставить себя на посмешище, к тому же публично и, что особенно бесит, явно к его удовольствию, — во мне вдруг просыпается любопытство: что вообще нужно, чтобы Истон Краун по-настоящему ожил?

— О каких делах речь? — поддеваю я. — С презервативами, как мы выяснили, у тебя полный порядок.

Я театрально пролистываю его плейлист указательным пальцем, треки мелькают десятками, и нажимаю на случайную песню. В этот момент я опускаю окно наполовину и чувствую, как он замирает и смотрит в мою сторону.

— Что?

Он бросает взгляд на мою руку на ручке окна и замечает, что она почти зеркально повторяет положение его собственной. В ответ он только качает головой. Мы выезжаем с парковки, и я начинаю рассказывать ему о своем утре.

— Будешь рад узнать, что теперь я полноценный турист, мистер Краун. Я видела, как на Pike Place Market бросают рыбу, заглянула к стене с жвачками, той самой, заляпанной слюной. И, прежде чем ты спросишь — нет, я туда ничего не прилепила. Меня это слегка… смутило.

Пока я делюсь впечатлениями, Истон молчит, но по его лицу ясно — его забавляет мой поток слов. Потом мы естественно погружаемся в комфортную тишину под музыку. Вскоре он останавливается у витринного фасада из стекла, и я хмурюсь:

— Татуировка — это и есть твое «дело»?

Истон молча выходит из машины, обходит ее и, протянув руку, мягко подхватывает меня, ведя ко входу. Стоит нам зайти внутрь, как он отпускает мою ладонь и кивает мужчине с тату-машинкой. Тот работает с девушкой лет двадцати с небольшим, лежащей на кожаном столе позади небольшой стойки ресепшн.

— Эй, чувак, я почти закончил, — говорит тату-мастер, и его взгляд скользит ко мне. — А это что за красивая кошечка, которую ты с собой притащил?

— Подруга, — просто отвечает Истон.

На этот раз бровь поднимаю уже я.

Он одаривает меня пустым, предупреждающим взглядом.

— Заткнись.

— Значит, сегодня у нас Истон сторона-A? — поддеваю я.

Он меня игнорирует и садится в одно из кресел в зоне ожидания, а я тем временем осматриваюсь. В двух словах: чисто, стильно и совсем не похоже на привычный тату-салон. Скорее, на дорогой мужской клуб. В дальнем левом углу — высокий бар с кранами крафтового пива и аккуратно расставленными пинтами. Рядом — стеклянный холодильник, набитый всем, чем только можно утолить жажду. Рабочие зоны обставлены массивной кожаной мебелью с хромированными деталями — дорого, сдержанно, без лишней показухи.

В зоне ожидания стоит несколько одинаковых кресел, а стены увешаны цифровыми экранами, где один за другим появляются профессиональные снимки готовых работ. Результаты совсем не похожи на то, что обычно ожидаешь увидеть в тату-салоне. Здесь нет альбомов с заезженными эскизами для скучных, безликих татуировок. Сразу ясно, сюда не приходят без четкого понимания, чего хотят. Это место выглядит настоящей элитой в мире тату. Судя по электронным подписям внизу экранов, здесь работают всего три мастера. И кроме парня, который сейчас водит машинкой, остальные кресла пустуют.

Я снова смотрю на галерею работ и ловлю себя на мысли, смогла бы я вообще решиться навсегда оставить след на коже, и захотела бы терпеть ради этого боль. Почувствовав на себе взгляд Истона, оборачиваюсь и вижу, как он оценивает, как сидит на мне его куртка. Мне кажется, в его глазах мелькает легкое удовлетворение. Он тут же вытаскивает телефон из кармана и начинает что-то набирать.

Когда жужжание машинки стихает, я заглядываю за стойку и наблюдаю, как мастер начинает перечислять рекомендации по уходу, аккуратно закрывая свежую татуировку пленкой. Девушка лет двадцати с небольшим смотрит на него с таким вниманием, что нетрудно догадаться: ей бы хотелось большего, чем тот уход, который он предлагает. И, признаться, я понимаю ее.

Присмотревшись, замечаю: он, потрясающе красив и при этом просто гигант. Ростом он примерно, как Истон, около метра девяноста. Коротко подстриженные вьющиеся темно-русые волосы, одна прядь небрежно падает на лоб и подчеркивает темно-синие глаза. Фигура — безупречная.

И одет он так, что не обратить внимания просто невозможно: темно-бордовая рубашка с воротником, дизайнерские джинсы — всё сидит идеально.

Рукава закатаны чуть выше локтей, и сразу видно, что обе руки покрыты татуировками. По боковой линии шеи проступают четкие черные кончики перьев. Он, тот самый светловолосый красавец, от которого перехватывает дыхание, резкий контраст с Истоном: высоким, темным и по-своему опасно притягательным.

В Вашингтоне, похоже, умеют делать чертовски красивых мужчин.

Улыбнувшись этой мысли, я бросаю взгляд на Истона и замечаю, как у него едва заметно раздуваются ноздри, прежде чем он снова утыкается в телефон.

Ненужное чувство вины накрывает меня за то, что я позволила себе задержать взгляд на другом мужчине, когда я подхожу и сажусь рядом. Истон по-прежнему напряжен, и мне отчаянно хочется вернуть то легкое, комфортное состояние, которое так естественно возникло между нами в самом начале. Не удержавшись, я краем глаза замечаю, как он быстро набирает сообщение. Мне удается уловить лишь одно слово — «извини».

— Если я мешаю твоим планам… — начинаю я.

— Бесстыдница, — бурчит он, закрывая телефон и убирая его в карман.

— Прости, я вообще-то сижу прямо здесь. Я — пресса.

— Как же я мог забыть, — сухо отзывается он.

Меня это задевает, и я откидываюсь глубже в кресле. Похоже, здесь есть какое-то напряжение, потому что ревностью это точно не объяснить.

— Готов для тебя, чувак, — говорит мастер, когда девушка собирает сумку, собираясь уходить. Проходя мимо, она жадно окидывает Истона взглядом. Поднявшись, Истон отвечает ей легкой ухмылкой, как раз в тот момент, когда дверь за ней закрывается. Во мне вспыхивает неприятная, ревнивая волна жара.

Он всё еще стоит рядом, нависая надо мной, когда мастер добавляет:

— Для нее там есть кресло.

Я чувствую, как во мне поднимается раздражение, но Истон сжимает мою руку и тянет меня вверх. Он ловит мой взгляд и смотрит так, словно бросает вызов — только попробуй возразить. От этого прикосновения по мне проходит разряд до самых пяток. Он разворачивается и ведёт меня за стойку, а мастер указывает на свободное кресло рядом с рабочим столом.

— Как жизнь, Джи? — здоровается Истон.

— Отлично, — отвечает тот с легкой ухмылкой и кивком. Они быстро обнимаются и хлопают друг друга по спине. В этот момент темно-синие глаза Джи останавливаются на мне.

— И кто же это у нас? — его безупречная белоснежная улыбка ослепляет, и я успеваю ответить раньше Истона.

— Натали. Я как раз любовалась твоими работами. Они потрясающие.

Его улыбка становится по-настоящему теплой.

— Спасибо, Натали. Друзья и друзья моих друзей зовут меня Джи.

— Договорились, — киваю я. — И место у тебя шикарное.

— Благодарю. Я слышу южный акцент?

— Поймал, да?

Он разводит пальцы, покрытые татуировками, на дюйм.

— Чуть-чуть. И он очаровательный.

— Ну, тогда приму как комплимент, — улыбаюсь я. — Я горжусь тем, что с Юга, но без фанатизма, честное слово.

Он усмехается и переводит взгляд на Истона.

— Так скажи мне, Натали, что такая милая южная красавица делает рядом с этим придурком?

— Поверь, я совсем не «южная красавица».

— Врет, — бурчит Истон, и мы тут же начинаем говорить одновременно.

— Она по уши в приличиях…

— Это называется воспитанием, мистер Прямолинейный.

— Чистая, как, мать ее, свежевыпавший снег, — усмехается Истон.

— Что я делаю рядом с этим придурком? — я сужаю глаза, глядя на него. — Прямо сейчас задаюсь тем же вопросом.

Истон разворачивается и огрызается на Джи:

— Может мы приступим или как?

Забавляясь нашей перепалкой, Джи улыбается мне:

— Кто-то сегодня явно не в настроении, — замечает Джи.

— Правда? — подыгрываю я, нарочно распахивая глаза.

Истон в ответ заметно раздувает ноздри, а Джи тихо усмехается.

— У него характер так себе, — продолжает Джи. — Иногда дерется, как уличный пес. Грязно и без правил.

— Вот как? — тяну я задумчиво. — Интересно.

Мы с Джи почти одновременно поворачиваемся к Истону и смотрим на него одинаково пристально, как родители, ожидающие объяснений.

— Да отвалите вы, — огрызается Истон.

Джи, ничуть не смутившись, кладет ладонь ему на плечо.

— Всё-всё, дорогой, проехали. Ты взял то, что нужно?

— Да, но теперь хочу кое-что изменить. Придется немного порисовать, — отвечает Истон, достает телефон и показывает фотографию той самой скульптуры, о которой мы говорили в день нашей встречи.

— Значит, не зря мы туда ходили, — говорю я. — А я и не заметила, как ты это снял.

— Правда? — усмехается Джи. — А вот это ты заметила?

Он резко сует телефон мне под нос. Я щурюсь, всматриваясь в экран, и едва успеваю различить черно-белый силуэт, подозрительно похожий на мой. Видимо, он сделал снимок в тот момент, когда я стояла, потерявшись в мыслях, разглядывая инсталляцию. Не проходит и секунды, как Истон выхватывает телефон из рук Джи.

— Что там было? — спрашиваю я, делая вид, что не рассмотрела.

Истон сверлит Джи взглядом, а тот лишь смеется, явно наслаждаясь его дискомфортом. Пара быстрых фраз и Джи каким-то образом его успокаивает. Вскоре они уже обсуждают будущую татуировку, а я занимаю предназначенное мне кресло, всё еще пытаясь переварить мысль о том, что Истон сфотографировал меня меньше, чем через час после нашего знакомства. Почувствовав, как его взгляд снова скользит в мою сторону, я отвожу глаза и осматриваю салон, пока в животе нарастает легкое, тревожное волнение.

Пока я гадаю, зачем ему понадобился этот снимок, Истон и Джи встают у столика для эскизов, и Джи принимается за работу. Уже через несколько минут на бумаге появляется сюрреалистичное трехмерное изображение фрагмента скульптуры Чихули. Композиция собрана из отдельных красных стеклянных «стеблей», похожих на молниеотводы. Но один сразу притягивает взгляд: он возвышается над остальными, описывает плавный изгиб, поднимается на несколько дюймов выше и затем резко, ломаной линией устремляется вверх, дерзко и вызывающе.

Это красиво… и необычно.

Джи бросает на меня взгляд, пока я разглядываю эскиз.

— Это только первый этап, — поясняет он. — У него на свою девственную кожу большие планы.

— Даже не сомневаюсь, — отвечаю я.

Не отрывая взгляда от эскиза, я с грустью понимаю, что увидеть готовый результат смогу разве что в записи или на фото — и то лишь в том случае, если Истон вообще решится выпустить эту музыку. А после моего отъезда завтра, между нами, по сути, ничего не может быть.

Я снова возвращаюсь мыслями к смыслу эскиза, и в этот момент краем глаза замечаю, как Истон начинает расстегивать рубашку. Мое внимание тут же соскальзывает с рисунка на него: на безупречную фигуру, на воспоминание о его темном, горячем взгляде, о словах, сказанных прошлой ночью, и о всем том, что осталось между строк. Мы подошли тогда слишком близко к черте, которую нельзя было переступать. Сбившееся дыхание, предательская дрожь и промокшие возбуждением трусики, заставили меня почти бегом вернуться в номер. Всю дорогу в лифте и потом во время долгой ванны я изводила себя бесконечными «а если бы». Утром я проснулась удивленной, но благодарной за то, что сон всё-таки настиг меня раньше, чем воображение успело отнять еще немного необходимого мне отдыха.

Снова балансируя на грани, я смотрю на четкие, жесткие линии его тела и чувствую, как желание откликается внутри пульсацией, почти подталкивая к бегству. Истон медленно расстегивает пуговицы одну за другой, открывая всё больше того, чего мне отчаянно хочется, пока Джи готовит тележку с инструментами. За последние два дня это уже второй раз, когда мне приходится выдерживать вид этого идеального мужчины и его вылепленного тела, и сейчас это уже слишком.

Слюна подступает к языку, и я на мгновение задерживаю взгляд на его ремне, представляя, как мои пальцы расстегивают тяжелею пряжку и за этим следует глухой металлический щелчок. Одной мысли об этом хватает, чтобы мой клитор тревожно запульсировал от напряжения и страха, неумолимое притяжение рвет меня изнутри. В панике я вскакиваю с кресла, и вопрос срывается громче, чем я хотела.

— Туалет?

Джи ухмыляется. Искра в его глазах и самодовольный изгиб губ ясно дают понять: он всё понял. В ту же секунду Истон стягивает рубашку и смотрит на меня прямо, открыто, без тени стеснения.

Бах.

Похоже, сегодня мои молитвы остаются без ответа. Возможно, потому что я с усердием предаюсь одному из самых смертных грехов. Этот самый грех мгновенно окрашивает меня в алый, шея предательски вспыхивает жаром, и именно в этот момент Джи подает голос.

— В конце коридора направо. Запасная туалетная бумага под раковиной, если рулон закончится. А он почти всегда пустой, так что прости заранее.

— Всё нормально, спасибо.

Я направляюсь в туалет, по пути мысленно разнося себя в клочья.

Что-ты-вообще-творишь, Натали Батлер?

— Господи, помоги мне, — бормочу я, закрывая за собой дверь и пытаясь перевести дыхание. Лишь теперь замечаю, что сжимаю свою маленькую сумочку у груди, как живой щит.

Как будто это может помочь.

Мысли лихорадочно мечутся в поисках выхода, хоть какого-то способа обойти стороной всё усиливающееся притяжение к Истону Крауну. Ответ прилетает мгновенно, как бумеранг, и со всей силы бьет меня по лбу правдой.

Никакого.

Истон Краун — живой шедевр. Внешне — безжалостно притягательный, внутри — умный, глубокий, проницательный и добрый, даже сквозь резкость слов и мрачную сдержанность. И сколько бы он ни открывал о себе, вокруг него всё равно остается тайна. Она манит меня всё сильнее, как мотылька к пламени. К пламени, которое раньше я не до конца осознавала, а теперь чувствую всё отчетливее с каждой секундой.

Если в двух словах, Истон Краун — самая серьезная угроза моему душевному равновесию из всех, что когда-либо существовали.

«В своей голове я уже тысячу раз оказался внутри тебя».

Он хочет это сделать. Я хочу, чтобы он это сделал. И всё же ни при каких обстоятельствах это невозможно.

Никак.

Единственный плюс в этой внутренней войне в том, что меньше, чем через сутки я уже буду в самолете, на полпути к Остину, и он перестанет быть для меня угрозой. Встретиться с ним сегодня, особенно после моего признания и нашего почти катастрофического флирта прошлой ночью, было ошибкой. Тогда нам и следовало разойтись.

Но вместо этого я нарядилась ради него. А теперь стою и схожу с ума в чертовом туалете.

Кто ты вообще такая?

Я списываю всё на обстоятельства. Я не из тех, кто склоняет голову или краснеет перед мужчинами. И уж точно не из тех, кто пугается влечения и прячется от него в уборной. Этот мужчина вообще не в своем уме, если сравнивает меня со снегом. Я достаточно прожила, падала и поднималась, чтобы знать себе цену. Но, если честно, это притяжение ни с чем не сравнить.

Проще говоря, совсем не сравнить.

Так. Влечение в сторону. Я всё равно хочу впитать каждую секунду рядом с ним до самого отъезда, даже если мы не можем позволить себе большего. Он стал для меня настоящим другом. И он уважает ту черту, которую я провела, в какой-то мере это дает ощущение безопасности.

Образы его за пианино настойчиво лезут в голову, пока я раз за разом тихо ударяюсь затылком о дверь. И снова всплывают его слова:

«Думаю, тебя по-настоящему никогда не целовали, не трахали и не любили. Ты увидела отблеск того, чего хочешь для себя».

Я резко выдыхаю, подхожу к раковине и устраиваю своему отражению короткий разнос:

— И дня не прошло, женщина. Соберись. Прямо. Сейчас. Батлеры не пасуют. Серьезно, он просто мужчина. Зуд между ног можно унять и в Остине.

Я закатываю глаза своему отражению, но даже при этой мысли понимаю: Истон ничего не нарушал. Он держал дистанцию. И всё же его холодность в тату-салоне не дает мне покоя, и я невольно начинаю искать причину.

Я ведь не сказала и не сделала ничего лишнего. Ничего даже близкого к тому, что вывалила на него прошлой ночью.

Может, его раздражение нарастает? Или он просто что-то скрывает? А может, он играет со мной, проверяет? Он вполне на это способен. Особенно если знает, что меня к нему тянет.

Если он и правда решил отыграться или как-то выровнять счет, ему, возможно, было приятно видеть, как я нервничаю. Паника, которую он наверняка почувствовал, тоже могла что-то в нем задеть.

Решив сохранить хотя бы остатки самоуважения, я для правдоподобия спускаю воду, мою руки и расправляю плечи. И ровно в тот момент, когда берусь за дверную ручку, меня накрывает осознание того, в чьей компании мы сейчас находимся.

Мои друзья зовут меня Джи.

Джи.

То есть Бенджи Ферст.

То есть — сын фронтмена «Мертвые Сержанты» и Лекси, давней лучшей подруги Стеллы.

О, блядь. Блядь! Блядь!

Я вылетаю из туалета обратно в салон, собираясь умолять Истона не говорить ни слова обо мне и о причинах моего появления здесь. Но замираю на месте, увидев его: Истон лежит на кушетке, а фиолетовый контур эскиза тянется от тазовой кости до верхней линии ребер. В руке у Бенджи жужжит машинка. Он поднимает голову, замечая меня.

— Итак, Истон говорит, ты из Техаса… и что твой отец когда-то встречался с моей тетей Стеллой.

Блядь.