Come Undone

Натали

Почти полночь. Молчаливый, мрачный Истон идет рядом со мной по короткому пирсу в нескольких кварталах от моего отеля. Вдали над водой рассыпаны огоньки ярко освещенных домов, и мне кажется, будто я иду по доске навстречу какому-то неминуемому крушению. Несмотря на жуткий недосып — за эту неделю я толком не спала ни одной ночи, — голова у меня удивительно ясная.

Дойдя до конца пирса, я кладу ладонь на перила и ловлю себя на странной мысли: если прыгнуть сейчас, как далеко я смогу доплыть?

Почувствовав мою заминку, Истон подходит ближе. Его тихая, почти ощутимая энергия окружает меня, пока я лихорадочно ищу слова, чтобы объяснить свои поступки.

— Ты устала? — мягко спрашивает он, и меня удивляет, что он заговорил первым. В его голосе чувствуется забота. Он тут же переводит взгляд на темную воду.

— Не особо. Просто задумалась. А ты?

— Нет.

— В любом случае я дойду до отеля сама, — говорю я, стараясь звучать ровно. — Уверена, у тебя есть дела поважнее, чем нянчиться со мной.

— Вряд ли, — отвечает он. — Я как раз там припарковался.

Из меня вырывается нервный смешок, и я качаю головой, злясь на себя.

— Может, я и не устала, но мне явно катастрофически не хватает нормального сна.

Развернувшись, я встаю на деревянное основание и опираюсь руками о перила. Ветер хлещет по лицу, и несколько прядей неизбежно липнут к свежему блеску на губах. Я уже тянусь, чтобы убрать их, когда Истон перехватывает меня за руку и встает прямо передо мной. Я замираю. Он обхватывает мою челюсть и уверенным движением большого пальца проводит по губам, стирая весь блеск до последней капли. У меня сбивается дыхание, когда он наклоняется ближе, кладет ладонь мне на живот и скользит рукой в карман моих джинсов. Я опускаю взгляд и вижу, как он вытаскивает мой блеск и без колебаний швыряет его в ближайшую урну.

Я смотрю на него в полном недоумении.

— Ты что творишь?

Он пожимает плечами.

— Показалось самым простым, блядь, решением.

— Да, но видишь ли… — с трудом выговариваю я, когда он снова сокращает расстояние, — ты только что уничтожил весь эффект.

— Невозможно, — горячо шепчет он. Его взгляд прожигает, и мое желание вспыхивает, подогреваемое каждым его словом. Он наклоняется опасно близко. Я упираюсь ладонью ему в грудь, решившись наконец выговориться.

Истон отступает. Его поза становится жесткой.

Я на секунду перевожу взгляд на воду, просто чтобы не сорваться и не поддаться желанию, а потом снова смотрю на него.

— Хочешь честности? Я никогда в жизни не испытывала такого притяжения к мужчине.

Он смотрит на меня сверху вниз, и по его лицу невозможно понять хоть что-то, словно для него это вовсе не новость.

Да уж, непростая аудитория…

— Но, если я позволю себе поддаться этому, это будет второй худший поступок в моей жизни.

У него дергается челюсть, и я торопливо начинаю пояснять, защищая свои слова.

— Но не по тем причинам, о которых ты сейчас думаешь. Я попросила тебя пройтись со мной, потому что хочу попытаться всё объяснить. Я просто тянула время, потому что знала: как только я это скажу, ты можешь развернуться, уйти и больше никогда со мной не заговорить. И ты будешь абсолютно прав.

Я морщусь.

— Скорее всего… так и стоит сделать.

Он приподнимает брови.

— Настолько всё плохо?

— Для меня, — я прижимаю ладонь к груди, — здесь, внутри, это ощущается как худшее, что я когда-либо делала. Особенно сейчас. Потому что ты мне очень нравишься, и я больше не хочу обманывать тебя ни минуты.

— Ты здесь не ради интервью, — спокойно говорит он.

Я киваю.

— Я это понял, — так же спокойно отвечает он. — Значит, дело в наших родителях?

Я снова киваю.

— Отчасти. Но не по тем причинам, о которых ты думаешь. Насколько ты злишься?

— Ты довольно прозрачна, Натали. Так что, если честно, я скорее, испытываю облегчение.

— Зря, — резко выдыхаю я. — Наша светская обозревательница всё равно выпустит материал в понедельник, где будет строить догадки о твоем дебютном альбоме. Я на это не влияю… и не влияю потому, что не могу… нет, потому что не стану тебя прикрывать.

Он проводит зубами по губе, и его взгляд заметно холодеет.

— Если я попытаюсь остановить публикацию, вопросы появятся и у нее, и у моего отца. А он обязательно потребует объяснений, почему я вдруг тебя защищаю, — сглатываю я. — Объяснений, которые я не могу дать. Потому что мне нельзя было этого знать. Потому что я вообще не должна была знать тебя, Истон.

Я осторожно проверяю почву:

— А теперь… насколько ты злишься?

— Я всё еще здесь, — отрезает он.

— Да, в своей оценке ты отчасти прав, — признаюсь я шепотом. — Я приехала сюда не как журналист, а как дочь второй половины сломанной истории любви наших родителей.

— Поздравляю, — ядовито бросает он. — Значит, история у тебя уже есть.

— Несмотря на то, что у тебя сейчас нет ни единой причины мне доверять, я не использую ни одного твоего слова. Даже если это могло бы поднять тираж и дать толчок моей карьере. Я уже решила.

Он остается стоять передо мной. Его профиль подсвечен светом от фонаря на пирсе.

— Правда в том, что изначально это вообще была не моя история. Я узнала всё от нашей колумнистки и использовала это как предлог, чтобы встретиться с тобой. — Я на секунду закрываю лицо ладонью. — Господи… да, вслух это звучит по-настоящему, ужасно.

Он молчит, ожидая продолжения.

— Я говорила тебе, что недавно кое-что произошло и выбило меня из колеи.

Он медленно кивает.

— То, что произошло… черт с ним, — я качаю головой, решив не подбирать слова и просто выпалить всё как есть. — Я копалась в архиве Austin Speak, подбирая материалы для юбилейного, тридцатилетнего выпуска газеты, и наткнулась на переписку между моим отцом и твоей матерью. Некоторые письма были очень личными. И это… что-то со мной сделало. Я до конца не могу объяснить, что именно, и это особенно жалко, учитывая, что я вообще-то должна уметь выражать мысли словами.

Лицо Истона остается непроницаемым. Не зная, отвернется ли он сейчас с отвращением, я торопливо продолжаю, стараясь договорить всё до конца.

— Сначала я прочла всего несколько писем. Начало их отношений и конец. Меня поразило уже то, что они вообще встречались. Мы с отцом очень близки, но он ни разу об этом не упомянул. И… не знаю, как это объяснить, но после этих писем будто возникла какая-то альтернативная реальность. Словно всё, что я знала о своих родителях, об их прошлом и даже о самом факте моего существования, оказалось результатом чьего-то выбора, а не той истории про родственные души, судьбу и «так было предначертано», в которую я всегда верила.

Я сглатываю.

— Правда в том, что, если бы наши родители остались вместе, они жили бы совершенно другими жизнями. — Я морщусь. — Господи, я понимаю, как это звучит. Особенно если учесть, что в той альтернативной реальности не существовало бы ни тебя, ни меня.

Грудь сжимается одновременно от странного трепета и боли.

— Они любили друг друга, Истон. Твоя мама и мой отец. По-настоящему, безумно, черт возьми, любили. И не пару месяцев, а годами. Это было серьезно. И всё, что я прочла, потрясло меня. Пошатнуло мои убеждения, заставило сомневаться во многом. И я до сих пор не могу понять, почему принимаю это так близко к сердцу и почему мне так больно. Ведь… у всех же есть бывшие, правда?

Я набираюсь смелости и смотрю на него. Истон не сводит с меня пристального взгляда.

— Я сама не понимаю, зачем прилетела сюда и зачем вообще тебя искала. Клянусь, я ничего от тебя не хочу и ни о чем не прошу. И я не собираюсь встречаться со Стеллой или с твоими родителями, дело совсем не в этом. Наверное, меня привело сюда какое-то болезненное, мрачное любопытство. Просто желание увидеть тебя.

Я резко выдыхаю и договариваю то, что давно крутится внутри.

— Понимаешь… это открытие будто дало трещину в моем привычном мире. Эти письма, эта любовь между ними… всё это изменило то, как я смотрю на вещи и на отношения моих родителей в целом. И я уже не могу вернуть прежний взгляд. Поэтому мне просто нужно было уехать. Сбежать. И я оказалась здесь. Вот и всё. Это вся правда.

Я качаю головой, из меня вырывается нервный смешок.

— Наверное, теперь ты считаешь меня сумасшедшей.

Несколько долгих секунд он молчит, а я избегаю его взгляда.

— Сумасшедшие не сомневаются в собственной вменяемости, — спокойно говорит он, и в его голосе звучит уверенность.

— Но я и правда чувствую себя чертовски сумасшедшей. Я больше не могла смотреть на отца, когда в голове крутились сотни вопросов, которые я не вправе задавать. Мне нужно было просто убраться оттуда. Не только из-за этого, еще и потому, что я вторглась в его личную жизнь так глубоко, что это трудно простить. Некоторые письма были слишком интимными.

Слезы подступают к глазам, голос предательски дрожит.

— Нейт Батлер — человек, которого я люблю и уважаю больше всех на свете. Мой отец — это весь мой мир. Наверное, поэтому я так остро всё восприняла. И вот я оказалась здесь… кажется, в надежде встретить тебя, хотя и сомневалась, что ты знаешь об этой истории хоть что-нибудь. А теперь… — я делаю паузу, — хоть мне и не дает покоя вопрос «почему», я, кажется, больше не хочу знать продолжение. Полная правда, скорее всего, ранит сильнее, чем незнание.

Я понижаю голос.

— Прости. Прости за то, что я сделала. За то, что втянула тебя в это дерьмо. Просто прикрываться работой оказалось куда проще, чем признаться, что… — я на секунду закрываю лицо ладонью и криво улыбаюсь, — двадцать два — это уже слишком рано для кризиса среднего возраста?

Меня накрывает страх, его взгляд по-прежнему прикован ко мне, и я отворачиваюсь к воде.

— Прости, Истон. Если ты захочешь просто развернуться и уйти — ради Бога, уходи. Я не буду тебя винить. Но всё, чем ты со мной поделился, в безопасности. Клянусь.

Я чувствую, как его рука задевает мою, и по спине непроизвольно пробегает дрожь. Я приоткрываю губы и оборачиваюсь, его лицо непроницаемое. Он сжимает мою руку и разворачивает меня к себе.

— Хватит, черт побери, от меня отворачиваться, — приказывает он. Его тон согревает сильнее любого пальто, даже несмотря на холод.

— Ты меня ненавидишь?

Он медленно качает головой, прежде чем заговорить:

— Они счастливы?

— Мои родители? — уточняю я.

Он кивает.

— В том-то и дело… они выглядят абсолютно довольными. Я не имею права спрашивать тебя, но, твои …

Истон быстро кивает, подтверждая то, что я и так уже знала.

— Значит, всё сложилось как надо, и мне стоило бы просто отпустить это. Но…

— Но?

— Они были помолвлены, Истон.

Его глаза слегка расширяются от неожиданности.

— Да. Я узнала об этом прошлой ночью, — говорю я. — Вот почему не сомкнула глаз. Как я уже сказала, всё было серьезно. И я это чувствовала. Их любовь — до самого нутра, до костей.

Он несколько секунд переваривает мои признания. Потом его выражение меняется, и я прекрасно улавливаю, что именно это значит.

— Отлично, — закатываю глаза. — Я знаю этот взгляд. И знаю, о чем ты сейчас думаешь.

— Просвети меня.

— Ты думаешь, что, если бы у меня была собственная личная жизнь, на которую можно было бы отвлечься, я бы сейчас не зацикливалась на древней истории моего отца.

— Нет…

— Ой, да брось. Ты именно это и думаешь, — перебиваю я.

Я больше не прячусь. Говорю всё как есть, без оглядки. Он этого заслуживает, даже если для меня это унизительно.

— Я так не думаю.

— Ладно, тогда что ты думаешь? — фыркаю я. — Не сдерживайся. Ты ведь не из тех, кто сглаживает углы ради чужих чувств.

Между нами повисает напряжение, воздух буквально искрит. Я нервно выдыхаю. Он ждет, пока я подниму взгляд. Его молчание оглушает и только потом он наконец говорит.

— Думаю, эти письма так на тебя подействовали потому, что в тебе проснулась человеческая зависть. Возможно, ты жаждешь близости — любви, похожей на ту, что есть у моих родителей, на ту, что когда-то была у наших родителей вместе. Может быть, ты хочешь чего-то большего, чем та идеальная связь, которую всю жизнь боготворила. — Он наклоняется ближе, и каждое слово бьет точно в цель.

— Господи… неужели я правда такая? Девчонка, которая сама себе придумывает драму? — Я пытаюсь закрыть лицо, но он перехватывает мои руки, прижимает запястья к настилу пирса и выбивает из меня дыхание.

— Еще думаю, что тебя по-настоящему никогда не целовали, не трахали и не любили — и ты увидела отблеск того, чего хочешь для себя.

Нога соскальзывает, и в следующий миг я уже в его руках. Он шепчет у моего виска, почти лаская:

— Верно?

— Да, — резко отвечаю я. — Нет. Черт, нет, — признаюсь и выскальзываю из его объятий.

— Натали… — он тихо шепчет мне в спину.

— Проклятье, это унизительно, — глаза жжет, потому что правда его слов отзывается во мне слишком точно. — Я так в этом увязла, что не видела леса за деревьями, — усмехаюсь я сквозь слезы. — Но ты прав. Абсолютно. Черт, может, это было неизбежно… Я всю жизнь читаю и пишу истории о людях. О невероятных моментах, — шмыгаю носом, — о чужих судьбоносных мгновениях и их отголосках. И что делаю я?

Слезы всё-таки проливаются.

— Самую, мать ее, худшую вещь, какую только можно сделать человеку, который для меня — всё. Уже сам факт, что я здесь, что я встретила тебя, — это предательство, Истон. Самого худшего сорта.

Меня накрывает страх при мысли, что отец может уже знать, где я и с кем.

— Если бы он узнал, что я здесь с тобой, — я не знаю, смог бы он или захотел бы когда-нибудь меня простить.

— Здесь нет ничего…

— Здесь всё неправильно, — резко перебиваю я. — Она разбила ему сердце так, что, возможно, это навсегда его изменило. Так что да, в том, что ты понял, может быть много правды. Но дело не только в зависти…

Он мягко подхватывает мой подбородок пальцами, вынуждая встретиться с его взглядом. Глаза щиплет от слез.

— Скажи это.

Я смотрю на него снизу вверх, чувствуя себя такой же потерянной, как в день приезда.

— А если… мой отец просто смирился с браком с моей матерью? А если она чувствовала это все эти годы? Или, что еще хуже, если она, черт возьми, знает об этом и живет с этим всё это время?

— Это твой страх, — мягко говорит он. — И он не обязательно равен истине.

Я киваю.

— И ты боишься не только за мать, — продолжает он, — но и за себя.

Я снова киваю, чувствуя соленый привкус слез на губах.

— Но это не твоя жизнь, Натали, — спокойно напоминает он. — Ты даже не знаешь, правда ли это. А если и правда — это их выбор и их ответственность.

— Я ненавижу не знать.

— Тогда тебе нужно спросить.

— Никогда, — шмыгаю я носом. — Господи, нет. Я бы ни за что не смогла. Мне просто нужно это отпустить, и я отпущу. Прямо здесь. Сейчас. Это разрушительно и не имеет никакого смысла. — Я поднимаю взгляд на самого красивого мужчину, которого когда-либо видела. — А быть с тобой…

— Ты не делаешь ничего неправильного.

— Делаю, — возражаю я. — И даже ты, мистер Беспощадная Честность, не можешь всерьез этого отрицать.

Он молчит, потому что не может. Я коротко, горько смеюсь.

— Истон, почему ты до сих пор не умчался в противоположную сторону? Серьезно, почему ты так добр ко мне? Особенно после всего, что я только что тебе рассказала?

— Не знаю, — отвечает он, когда я кладу ладонь ему на грудь, а он накрывает ее своей. — Ты замерзла.

— Переживу, — говорю я, отводя взгляд, чтобы он не увидел, как желание начинает затмевать всё остальное. Я фокусируюсь на чайке, которая неловко приземляется в паре метров от нас. Раньше отстраниться было проще, а теперь это постоянная борьба не прикоснуться к нему ближе, особенно в таком уязвимом состоянии. — В общем, вот она, моя жалкая история. Которая даже не моя. Грустно.

— Тебе скучно. Ты это поняла. Ты пошла по ниточке, которая зацепила твой интерес, и в итоге пришла к небольшому самопознанию. В том, чтобы осознать, что тебе чего-то не хватает, нет ни черта преступного. Преступлением было бы ничего с этим не делать. Ты умная женщина. Теперь ты знаешь, чего хочешь и чего не хочешь. А разобраться в этом — разве не часть пути?

— Боже, — я улыбаюсь, вытирая несколько случайных слез, скользящих по щекам. — Твоя сторона — A, наверное, корчилась от боли, пока ты это говорил.

— Я был близок к тому, чтобы сорваться, — усмехается он бархатным тоном, от которого я невольно делаю лишний вдох.

— Ну… тогда спасибо, что не выбросил меня за борт. Ты, вообще-то, довольно порядочный парень, Истон Краун.

Он сжимает мою руку, накрывает ее своей и притягивает меня ближе.

— Пойдём. Прогуляемся еще.

— Прости, Истон, — повторяю я, потому что это действительно стоит повторить.

Когда мы отходим от пирса, он в ответ переплетает наши пальцы. Я чувствую, как внутри медленно разливается облегчение, и, бросив на него взгляд в тот момент, когда мы проходим под светом фонаря, вижу в его глазах не осуждение, а спокойное, принимающее тепло. Именно тогда до меня наконец доходит то ощущение, о котором когда-то говорила Стелла, впервые оказавшись в Сиэтле. Это чувство и вместе с ним понимание, что я именно там, где должна быть, и рядом с тем самым человеком. Даже если я пока не понимаю почему, и не вижу всей картины ясно и отчетливо.

Он притягивает меня к себе, и мы идем вдоль воды, мой лоб прижимается к его груди, а шаги постепенно сливаются в единый ритм, в котором мы просто теряемся.

***

Истон останавливается у раздвижных дверей отеля и, не говоря ни слова, приподнимает наши сцепленные руки, прижимаясь теплыми, мягкими губами к тыльной стороне моей ладони. По мне пробегает волна жара, напряжение между нами вспыхивает сильнее, потрескивая и нарастая с каждой секундой.

— Значит, ты меня не ненавидишь? — тихо спрашиваю я.

— Нет, — отвечает он и тут же сокращает расстояние, прижимая меня к себе на тротуаре. Его насыщенный, полный желания взгляд с каждой секундой разрушает мое намерение держать дистанцию.

— Совсем ни капли?

— Нет. Но хочешь чуть больше ясности?

— Думаешь, я выдержу?

Едва заметная улыбка трогает его губы.

— В тебе больше злодейки, чем ты сама думаешь.

— Да, — вздыхаю я. — Пожалуй, тут я с тобой согласна.

— Она есть в каждом из нас, — спокойно говорит он.

— Ты совсем не такой, каким я тебя представляла, — признаюсь я. — Но в самом лучшем смысле.

По телу проходит узнавание: этот красивый, опасный отвлекающий фактор, нависающий надо мной, заполняет всё мое пространство мыслей без остатка.

— Истон… возможно, я была слишком самоуверенна, думая, что… — шепчу я, пока его тело обволакивает мое, не касаясь, а невидимая нить между нами натягивается и крепнет. — Если бы я не была… если бы я не…

Дернув за наши сцепленные руки, он резко притягивает меня вплотную к себе. Его дыхание касается моего уха за секунду до горячего признания:

— Если бы ты не была так решительно настроена держать меня подальше от своей постели, я бы сейчас вытрахал из тебя весь воздух, Натали.

Из меня вырывается прерывистый выдох, когда его эрекция прижимается ко мне.

— В своей голове я уже тысячу раз оказался внутри тебя.

С губ срывается тихий всхлип, когда он отстраняется. Неоспоримый жар пылает в его темнеющем изумрудном взгляде.

— Это безумие, — сглатываю я.

— Нет, — отвечает он и соблазнительно проводит большим пальцем по тыльной стороне моей ладони.

Я на мгновение позволяю этому прикосновению быть, теряясь в его медленном движении и представляя, каким он был бы любовником. Он, как и с самого дня нашего знакомства, легко считывает мои мысли, обезоруживая меня своей естественной уверенностью.

Он тяжело выдыхает и чуть отстраняется, засовывает руку в карман джинсов и достает упаковку мятных конфет. Темные ресницы скользят по его щекам, пока он разворачивает фантик. Поднеся одну конфету, он мягко вкладывает ее мне между приоткрытыми губами. Меня накрывает смущение, брови сходятся, а он тем временем кладет конфету себе в рот и ловко перекатывает ее языком.

— Мне так хочется не слышать твои слова и прислушаться ко всему остальному, о чем ты молчишь.

— Пожалуйста, не надо, — шепчу я, понимая, что, если он приблизится, я его не остановлю.

Когда он делает шаг ближе, я вдруг осознаю, что сжимаю его джерси, цепляясь за него, как за опору. Он обхватывает мое лицо, проводит большим пальцем по складке между бровями, затем медленно скользит им по нижней губе.

— Зато теперь мне не нужно гадать, какой у тебя вкус.

Всё мое тело дрожит от желания, когда его теплый, землистый запах накрывает меня. Он оставляет медленный поцелуй у моего виска.

— Выспись. Завтра заеду за тобой в три.

Отпустив меня, он резко разворачивается и уходит к парковке, будто заставляя себя уйти.