Only You Know

Натали

Первые несколько минут дороги обратно к отелю я изо всех сил борюсь с желанием как-нибудь продлить наше время вместе. Каким-то образом Истон умудрился превратить очередное дерьмовое утро в нечто по-настоящему особенное. День, который невозможно забыть. Как бы я ни пыталась собраться с духом, слова так и не выходят — слишком тяжело говорить, продолжая подпитывать ложь, в которую я уже увязла. Его жест, попытка дать мне «фон», сводив в музей ради моего вымышленного материала, не остался для меня незамеченным.

Когда пейзаж за окном начинает казаться знакомым, накрывает с новой силой. Я уже собираюсь заговорить, но Истон поднимает палец, прося подождать. В его глазах появляется тот самый отрешенный, далекий взгляд, когда он полностью уходит в музыку. Прислушавшись, он делает звук громче, а я тут же открываю Shazam, потому что на дисплее его древнего пикапа название не отображается. Спустя пару секунд на экране появляется: Only You Know — Dion[61]. Я отмечаю год про себя ровно в тот момент, когда мы подъезжаем к отелю.

Разочарование тяжелым грузом оседает в теле, и я уже готовлюсь попрощаться, но вместо того, чтобы подъехать ко входу и высадить меня, Истон останавливается, паркуется и молча выходит из машины. Не успеваю опомниться, как его теплая ладонь накрывает мою, он вытягивает меня из салона и тут же разворачивается, устремляясь к отелю с видом человека, у которого есть четкая цель.

Я не задаю вопросов, просто ускоряю шаг, стараясь не отстать от его решительных движений. Мы заходим в лобби, он останавливается и окидывает пространство взглядом. Видимо, не находя того, что ищет, он направляется дальше в соседний лаунж. Я едва не врезаюсь в него, когда он на секунду замирает у входа, а затем быстро направляется вглубь просторного зала.

Оглядываясь по сторонам, я впервые с момента прилета в Сиэтл по-настоящему впитываю атмосферу вокруг.

Отель The Edgewater я выбрала наугад, увидев, что здесь бывали известные артисты. Иронично, но решающим стал снимок The Beatles, где они рыбачат в заливе Puget Sound, прямо из окна одного из номеров. Одна из тех накапливающихся совпадений, о которых я сознательно не стала говорить Истону.

Пока Истон быстрым шагом пересекает зал, увлекая меня за собой, я отмечаю просторную зону с расставленной группами мягкой, дорогой на вид мебелью. Из колонн, стилизованных под стволы деревьев, в пространство тянутся ветви, а справа от нас находится массивный камин, сложенный из округлых речных камней, таких же, как и в моем номере. В нем тлеет невысокое пламя, наполняя зал теплой, почти интимной атмосферой. Перед рядом окон от пола до потолка низко свисает люстра из оленьих рогов, подсвеченная мягким янтарным светом. За одним из окон чайки скользят над водой, оставляя за собой расходящиеся круги.

И именно в тот момент, когда я заглядываю через плечо Истона, я замечаю рояль — небольшой, аккуратный, развернутый спиной к потрясающему виду на Puget Sound.

Разжав мою руку, Истон оставляет меня стоять рядом с отполированным инструментом, кладет сверху свою кепку и садится на скамью. И только тогда я замечаю влагу на ладони, которую он только что отпустил.

Он нервничает.

Я едва успеваю осознать происходящее, когда Истон закрывает глаза. Время будто замирает. Его пальцы на ощупь находят клавиши и уверенно пробегают по нескольким аккордам.

А затем он начинает играть.

Я смотрю на него, не в силах пошевелиться. Уже через несколько нот вступления узнаю мелодию — она повторяет, нота в ноту, песню, которую мы только что слышали по радио. И в тот момент, когда Истон открывает рот и начинает петь, на меня обрушивается вся тяжесть происходящего.

Истон Краун поет. Для меня. В холле моего отеля.

И вдобавок ко всему — его голос пугающе, ошеломляюще идеален.

Словно по чьей-то подсказке, с заходом солнца вода за окнами начинает ярко искриться, и теплый свет заливает его нереальным, золотым сиянием. Лучи скользят по темным прядям, которые понемногу выбиваются, пока он играет, подчеркивая черты лица идеальным светом. Его бархатный голос уверенно обволакивает каждую строку — точно, профессионально. Проходит всего несколько секунд, и я уже полностью опьянена, без остатка, и звуком, и тем, что вижу перед собой.

Истон движется за роялем естественно, словно это его привычная стихия. Масштаб его таланта перестает быть загадкой: он вдыхает новую жизнь и душу в песню, которой больше полувека. Пальцы инстинктивно скользят по клавишам, а хрипловатый, мелодичный тембр ведет мелодию дальше, к кульминации.

Недоверие застилает сознание, глаза щиплет от эмоций, которые он вызывает с такой легкостью. Пусть песня и не его, Истон проживает ее целиком, до последней секунды, до каждой строки, до самой сути музыки. Я не могу отвести взгляд и вдруг понимаю, что это уже не просто интерес — это влюбленность.

Дело не только в том, как он играет. А в том, как он разобрал эту песню, будто разложил ее на слои и заново собрал, вплетя звучание каждого инструмента, пользуясь одним лишь роялем. Словно он заранее просчитал идеальную аранжировку именно для этого момента.

Но как?

Пока он продолжает играть, полностью растворившись в музыке, меня накрывает ясное, почти физическое понимание. Уверенность приходит внезапно и безоговорочно.

Истон Краун — не просто подающая надежды звезда. Он уже сверхновая.

Он без сомнений вундеркинд. Гений, спрятанный в красивой, но хрупкой человеческой оболочке. В любой момент, когда захочет, он способен стать артистом мирового масштаба.

Если воспользоваться этим знанием и своим нынешним положением, и написать эту историю, эксклюзив с ним вполне может дать мощный старт моей карьере, вытащить мое имя из серой массы и сделать его заметным. И всё же ни одна часть меня не хочет делиться этим моментом хоть с кем бы то ни было. Больше всего на свете мне хочется удержаться рядом с его звездой, пока она горит ярче всего, пусть даже всего на несколько мгновений дольше.

Если Истон прав и мы действительно живем в отголосках судьбоносных моментов, то я хочу остаться в этом как можно дольше.

Когда Истон заканчивает играть, он поднимает глаза и встречается со мной взглядом, будто только что вернулся из транса. По его красивому лицу медленно распускается улыбка, словно он и сам удивлен тому, что сделал. Я не в силах сдержаться и делаю еще один опасный шаг вперед, как будто сама гравитация мягко тянет меня к нему.

В этот момент из соседних залов и из лаунжа раздается оглушительная волна аплодисментов — хлопают те, кого он незаметно собрал вокруг себя. Их восторженные крики вырывают меня из почти сновиденческого состояния и возвращают в реальность. Истон коротко кивает им в знак благодарности, не произнося ни слова. Но взгляд его по-прежнему прикован ко мне, к моей реакции, ко мне целиком.

Я прерываю собственные аплодисменты, смахивая случайную слезу, и ловлю себя на странном чувстве гордости, на которое у меня, вообще-то, нет никакого права.

— Я была на грани того, чтобы умолять тебя спеть, — хрипло шепчу я. — И, господи, Истон, зря не сделала этого. Это было… чертовски невероятно.

Я качаю головой, всё еще не до конца веря в происходящее.

— Ты ведь запомнил эту песню, услышав ее всего один раз, правда?

Он медленно кивает, и его орехово-зеленые глаза скользят по моему лицу, впитывая мою реакцию так, словно он хочет запомнить ее навсегда. Между нами ощутимо разливается тепло. Я смеюсь, утирая всё никак не проходящую влагу в глазах, голос сиплый, когда я подхожу ближе. Он отходит от рояля и смотрит на меня сверху вниз, в его глазах светится то, что иначе как счастьем и не назвать.

— Истон?

— Мг-м, — хрипло отвечает он, и его взгляд так пронзает мой, что отвести глаза просто невозможно.

— Можно твоему первому фанату пригласить тебя на ужин?

***

Вскоре после этого я бегу в номер, чтобы быстро принять душ и переодеться, пока Истон остается в баре с пивом. Ужинать мы в итоге идем в ресторан отеля Six Seven и устраиваемся в уютном углу зала, оба до смешного не по случаю одетые. Солнце уже село, и мягкий янтарный свет разливается по залу, делая атмосферу неизбежно интимной.

С тех пор как мы сели за стол, мы пьем темное пиво, и то и дело воруем еду с тарелок друг друга, и я чувствую, как между нами происходит еще один сдвиг. Пламя свечи мягко скользит по профилю Истона, пока он отрезает кусок прожаренного с кровью стейка с шиитаке. Его взгляд время от времени скользит по залу, он явно проверяет, нет ли лишних глаз. И что удивительно, мне спокойно. Мы уже несколько дней на виду и ни разу не столкнулись с папарацци, но эта игра мне знакома. Я знаю правила, как и он.

— Папарацци внутрь не пускают.

— Как будто это их когда-нибудь останавливало, — фыркает он с отвращением.

Мне невольно становится не по себе от правдивости его слов, и я на секунду оглядываюсь по сторонам. Если кому и стоит нервничать из-за того, что его могут поймать по ту сторону объектива рядом с Истоном Крауном, так это мне. И всё же я задаю вопрос, который не раз всплывал у меня в голове, стараясь сделать это как можно более непринужденно:

— У тебя есть девушка?

Он делает глоток своего пива Smoked Porter и качает головой.

— Нет.

— Это осознанный выбор? — продолжаю я. — Ты занимаешься сексом просто ради удовольствия, без чувств?

Он замирает, не донеся вилку до рта, и в его глазах вспыхивает раздражение — я явно перехожу границу.

— Не для публикации, конечно, — поспешно добавляю я.

— Женщины для меня не какой-то спорт, — говорит он, опираясь предплечьями о стол и наклоняясь ближе. Его шепот тяжелый, насыщенный. — Я трахаюсь, потому что это приятно.

От намека в его голосе меня накрывает волной жара. Я сжимаю губы, прежде чем ответить:

— Ну… это, пожалуй, не худшая причина, — поднимаю почти пустой бокал, подзывая официантку за еще одним пивом, и снова смотрю на него. — И, как известно, практика ведет к совершенству.

Перестань флиртовать со сверхновой звездой, идиотка.

— Ты тоже ни о ком не упомянула, — говорит он, вытирая свой идеальный рот идеальными пальцами, а его идеальные глаза продолжают прожигать дыры в моей стремительно рассыпающейся выдержке. Судя по третьему пиву, правда в том, что я уже скучаю по ощущению его руки и изо всех сил пытаюсь отогнать мысли о том, на что способны его умелые пальцы.

Если я правильно его читаю, мысленно он раздевает меня с того самого момента, как мы сели за стол. Гул напряжения, который тлел между нами с первой встречи, теперь ощутим почти физически и стремительно уходит в опасную сторону.

Останови это сейчас же, Натали.

— Сейчас в моей жизни нет мужчины, о котором стоило бы говорить.

Идиотка.

— Я встречалась с парнем, Карсоном, в колледже полтора года, до самого выпуска. Он согласился на работу в Нью-Йорке, и на этом всё закончилось. Вот, собственно, и вся моя серьезная история отношений. К тому же я сейчас на той стадии, когда «карьера прежде всего».

Он кладет нож и вилку на тарелку, и откидывается назад, вся его поза кричит «чушь собачья», прежде чем он успевает меня на этом поймать.

— Значит, вот что ты себе внушаешь.

— Черт, а я-то думала, что ты продержишься целый день, не включая режим «стороны A — мудака», — бросаю я с кривой усмешкой.

— Ладно, — его плечи напрягаются, он отбрасывает салфетку. — Если мы тут пускаем дым друг другу в глаза, могу выдать стандартную речь: «я парень, которому нужно быть осторожным, потому что у меня знаменитые родители и на носу музыкальная карьера, так что сейчас не лучшее время для серьезных отношений».

— Звучит логично, — легко соглашаюсь я.

Его глаза вспыхивают предупреждением, и я отвечаю таким же жестким взглядом.

— Нет, ни хрена это не логично. Ты не отказываешься от того, чего хочешь, только потому что «не время». Это отговорка труса.

— Не согласна. И тебе, возможно, стоит поостеречься, когда ты называешь осторожность отсутствием смелости.

Мои слова бьют сразу по обоим. Его взгляд наполняется яростью. Меня накрывает сожаление, и я тут же сдаю назад.

— Истон, я не это имела в виду…

— Значит, я попал по больному месту. И, судя по всему, по крупному, — самодовольно говорит он, пригвоздив меня потяжелевшим взглядом. — Так что именно?

— Это мило, — делаю глоток пива. — Мне хорошо. Я приятно провожу время. Давай не будем всё портить беспощадной откровенностью.

— Только так я и умею, — резко бросает он, после чего отворачивается и несколько секунд сверлит взглядом окно рядом. Эти секунды ничуть не остужают его злость. Затем он резко переводит взгляд обратно на меня — жесткий, злой. — Ты правда сейчас собираешься от меня отстраниться?

— А чего ты от меня хочешь, Истон? — вырывается у меня. — Я с самого приезда сюда сплошная катастрофа.

— И что? — отрезает он. — Это повод прятаться?

Я машинально оглядываюсь по сторонам, его тон далеко не тихий. Увидев, как напряжение буквально сковывает его фигуру, я подаюсь ближе.

— Послушай, я просто пытаюсь сохранить проф…

— О, нет, только не это, — перебивает он, вытаскивая кошелек из заднего кармана и швыряя карту на стол. — К черту всё.

— Истон… — я судорожно ищу правильные слова, чтобы хоть как-то сгладить ситуацию. — Я же сказала, что плачу за ужин. — Определенно не то, что стоило говорить. — Это хотя бы…

Браво, Натали. Можешь считать, что только что врезала ему между ног.

Он молча смотрит на меня, делая глоток пива. Меня накрывает паника, я ясно понимаю: он сейчас решает, остаться ему или уйти.

— Прости. Мне правда очень жаль. Ты прав, и у меня не было никакого права оборачивать против тебя то, чем ты со мной поделился. Это непростительно, но, пожалуйста, если сможешь, попробуй меня простить. Я просто проецирую… Я здесь в ловушке, ладно? Но, как я уже говорила, ты гораздо свободнее, чем сам думаешь.

— Эта ловушка у тебя в голове, — шипит он. — И ты прямо сейчас в нее попадаешь.

— Я тебе завидую, правда. Тому, как ты…

Он резко вскакивает на ноги — решение принято, терпение испарилось. Я хватаю его за руку, пытаясь остановить.

— Истон, у меня есть причины. Пожалуйста, не злись.

— К черту всё это, Натали. Я не собираюсь смотреть, как ты возводишь между нами стену после того, как я… — он замолкает, но продолжение повисает в воздухе.

Даже не произнеся этого вслух, он сказал всё. Он раскрылся передо мной, а я в ответ лишь продолжала играть свою ложь, не дав ему ничего по-настоящему осязаемого. Он сжимает кулаки по бокам, терпение иссякло, а мое окно признаться стремительно сужается — еще чуть-чуть, и оно захлопнется окончательно.

— Истон, какой бы лицемерной ты меня сейчас ни считал, у тебя тоже есть публичный образ.

— Я его не создавал и, блядь, точно не подпитываю, — выплевывает он. От него волнами исходит враждебность, пока он намеренно увеличивает дистанцию между нами. Это неожиданно больно. Мне это не нравится, но я понимаю его злость.

— Нет, ты действительно не подпитываешь его, — тихо говорю я. — И в этом ты смелее большинства… смелее меня. Я этого не отрицаю. Но невозможно всё время жить с чувствами нараспашку. Это выматывает.

— А ты хоть раз задумывалась, что, возможно, именно поэтому ты и вымотана? — резко бросает он.

— Господи, у тебя правда всегда всё либо черное, либо белое, да?

Он смотрит на меня пустым, прямым взглядом, потому что вопрос риторический. Я поняла это уже через пять минут после знакомства: он ненавидит маски, ненавидит притворство, даже тонкий слой брони.

— Прости, — повторяю я, понимая, что сделала неверный ход. Он смотрит вниз — на мою руку, всё еще сжимающую его предплечье, ноздри напряженно раздуваются. Он сдерживает злость, которую я, по правде, заслужила. И за это я ему благодарна.

— Просто чтобы ты, черт возьми, знала: это был мой первый раз, когда я играл на публике, — говорит он, и мое сердце сбивается с ритма.

— Вообще? — вырывается у меня, я смотрю на него снизу вверх, ошеломленная. Его молчание добивает. Я начинаю заикаться, осознавая, насколько сильно он передо мной раскрылся. — Истон… боже мой, Истон, мне так жаль. Для меня это честь, и я польщена, и совершенно этого не заслуживаю. Господи…

Глаза наполняются слезами вины, и я принимаю решение.

— Ты прав. Ты заслуживаешь лучшего. Намного, черт возьми, лучшего.

У него дергается челюсть, когда он снова поднимает на меня взгляд, пытаясь меня прочитать.

— Ты выйдешь со мной прогуляться? Пожалуйста. Прежде чем ты уйдешь злой и решишь, что ненавидишь меня, дай мне хотя бы шанс дать тебе повод получше.

Он молчит, челюсть каменная, пока я поднимаюсь.

— Пойдем со мной, Истон. Пожалуйста.

Он медленно и осторожно кивает. В этот момент к нам подходит официантка и тянется за его кредитной картой. Не отрывая взгляда от Истона, я поднимаю руку, останавливая ее.

— Пожалуйста, запишите на мой номер. Двести двенадцать. Натали Батлер.

Убрав карту в карман, Истон достает крупную купюру и протягивает ее официантке в качестве чаевых. Та благодарит, плохо скрывая кокетливую улыбку:

— Хорошего вам вечера.