Feel Like Making Love

Натали

— О Боги, Истон, — бормочу я с полным ртом сочного белого краба. Растопленное масло стекает по подбородку, а глаза сами собой закатываются от удовольствия.

Его губы изгибаются в насмешливой улыбке.

— Серьезно? Так нравится, что мы уже взываем к высшим силам?

— Черт возьми, да. Спасибо тебе. И вам тоже, — радостно добавляю я нашей официантке, когда она приносит к столу еще полфунта снежного краба.

Она и Истон переглядываются заговорщицкой улыбкой, обоих явно забавляет мой восторг. Я, не особо заботясь о приличиях, масляными руками поднимаю темное пиво, жадно делаю несколько глотков холодного пенного, и наспех промакиваю лицо салфеткой.

Похоже, я официально перешла в стадию «мне уже всё равно» моего почти что четвертьвекового кризиса.

Но по мере того, как пиво притупляет жжение, а краб исчезает с тарелки, я чувствую, как понемногу выныриваю из своего недельного ступора. И за эту передышку я искренне благодарна, даже если она окажется недолгой.

Люди за соседним столом, смеявшиеся от души и явно наслаждавшиеся тем, какое представление я сейчас устраиваю, тоже сыграли свою роль.

После долгой поездки под музыку, Истон в какой-то момент решил, что с моей жалостью к себе пора заканчивать, и ловко втянул меня в разговор. А вскоре и вовсе настоял, чтобы мы заехали поесть в The Crab Pot — ресторан на пирсе Miner’s Pier, прямо на краю Puget Sound[38]. Так как обеденный наплыв уже схлынул, нам удалось занять столик на закрытой веранде, подальше от других посетителей, с видом на воду. Истон сидит спиной к залу, вдали от любопытных глаз, и в таком положении его почти никто не узнает.

Пока что нам удается ускользать от папарацци, но чем дольше мы остаемся на виду, тем сильнее у меня ощущение, что везение может закончиться. Даже несмотря на постепенный уход «Сержантов» из центра внимания, Истон какое-то время оставался вне новостных лент, но всё еще представляет интерес для прессы. Особенно если его заметят в компании женщины, которая с упоением набивает рот морепродуктами.

Сейчас мне откровенно всё равно, и я с жадным удовольствием уничтожаю всё это великолепие перед собой.

— В Техасе тебя вообще кормят? — поддевает Истон.

— Я сама себя кормлю, — парирую я, орудуя деревянным молоточком и раскалывая клешню.

— Но не морепродуктами?

— Креветками, — пожимаю плечами. — У мамы стойкое отвращение к морепродуктам, особенно к моллюскам, так что у нас этого почти никогда не бывает, даже в поездках. Поверь, если бы я раньше ела такое, я бы точно запомнила.

— О, я тебе верю, — усмехается он.

Игнорируя его, я разламываю клешню и вытягиваю плотный кусок мяса, тут же отправляя его в рот.

— Истон, — выдыхаю я, хватая вилку и вонзая зубцы в более мягкую часть клещни, а потом с усилием разрывая ее так, как он меня научил.

Он наклоняется вперед, опираясь предплечьями о стол, пока я опускаю свой драгоценный кусок в одну из четырех мисочек с растопленным маслом.

— Я абсолютно серьезно, — добавляю я. — Тебе, возможно, придется меня остановить.

— Сомневаюсь, что смогу, — отвечает он с усмешкой. — Это слишком увлекательно. Более того, могу гарантировать: я буду тебя поощрять. Псс, — шепчет он, маня меня пальцем и притягивая ближе.

Наши взгляды встречаются. Он ослепительно, по-своему сексуально улыбается, а потом аккуратно снимает с моей щеки кусочек краба и отправляет его к уже внушительной горке скорлупы.

На мгновение он полностью меня отвлекает. Я тщетно пытаюсь выбросить из головы все лишние мысли, включая его полные губы, прежде чем снова вернуться к своей миссии.

— Господи, мне это было так нужно, — говорю я, беря кружку пива чистыми краями ладоней и делая глоток. Тяжелая стеклянная кружка едва не падает на стол. Счастливо выдыхая, я поднимаю палец в тот момент, когда фоновая музыка обрывается и раздаются первые ноты новой песни.

Истон, готовый к игре, откидывается назад, потягивает пиво и слушает всего пару секунд, прежде чем уверенно заявить:

— Every Little Thing She Does Is Magic, the Police.

Я тут же хватаю телефон, открываю Shazam, название и исполнитель всплывают на экране.

— Невероятно, — качаю я головой. — Ты сегодня ни разу не промахнулся.

— Может быть, — усмехается он. — Но настоящие фанаты знают не только хиты.

— В смысле?

— Раньше синглы выпускали на виниле, — объясняет он. — На стороне A была главная песня — та, что крутили по радио. А на стороне B — другая, менее известная.

— Запасная?

— Скорее скрытая, — говорит он. — Часто именно там оказывались самые интересные вещи.

— И ты их знаешь?

— Многие, — кивает он. — И, если честно, некоторые из них мне нравятся куда больше самих хитов.

— Сколько песен из твоего бесконечного плейлиста ты вообще можешь сыграть сам?

Он замолкает. Я поднимаю взгляд и вижу, как он водит пальцем по ободку запотевшего стакана.

— Истон?

— Большинство, — тихо признается он.

— Господи… это же невероятно!

— Возможно, для тебя, — пожимает он плечами. — А для меня это вся жизнь, так что многое делается почти на автомате.

— Это дар, — подчеркиваю я. — Прими это.

— Ладно, — идет он на уступку, опираясь предплечьями о стол. — Но готов поспорить, ты так же легко назовешь даты ключевых новостных событий.

— Они тесно связаны с историей США, а я ее обожаю, так что… возможно, некоторые.

— Тогда давай проверим. — Я игриво шевелю испачканными в масле пальцами: «Погнали».

Он наклоняется ближе.

— Покушение на Рейгана?

Я сама удивляюсь, как легко всплывает ответ.

— 30 марта 1981 года.

— Конец холодной войны[39]?

— 3 декабря… — я щурюсь, — 89 года.

Моя улыбка становится шире.

— Давай еще.

Его полуулыбка на мгновение ослепляет меня.

— Смерть Рузвельта[40]?

— 12 апреля 1945 года. За восемнадцать дней до Гитлера, — отвечаю я. — И мне всегда было жаль Рузвельта. Он заслуживал узнать судьбу своего заклятого врага.

— Видишь, — удовлетворенно откидывается на спинку кресла Истон.

Я сдуваю прядь кудрявых волос с лица. Тех самых, которые он освободил примерно милю назад, выбросив резинку в окно. Заметив, как я борюсь с желанием снова начать жевать волосы, он наклоняется и аккуратно заправляет выбившуюся прядь мне за ухо.

Поблагодарив, я отодвигаю тарелку и вскрываю еще один пакетик с салфеткой с лимонным запахом, чтобы вытереть руки.

— Точно всё? — он бросает взгляд на почти пустую тарелку. — Или заказать еще пива и перезагрузить кормушку?

— В этот рот больше ничего не влезет, — сдаюсь я. Осознав формулировку, закатываю глаза: приличия сегодня явно взяли выходной. Срываю фартук и делаю глоток пива.

— Хочется заняться любовью, — невозмутимо выдает Истон.

Я закашливаюсь и чуть не проливаю пиво.

— Прости?

— Песня, — уточняет он, не упуская ни секунды моего смущения. — Feel Like Makin’ Love[41].

— Я сама напросилась, да? — усмехаюсь я. — А кто исполняет?

— Bad Company, — ухмыляется он. Каламбур — более чем намеренный.

— Еще один удачный подкол. Впечатляет, — улыбаюсь я. — Знаешь, при всей твоей ненависти к медиа из тебя вышел бы отличный радиоведущий. Твой сухой сарказм иногда вообще не считывается, ты мог бы половину гостей обложить, и никто бы не понял.

— Огромный, блядь, пас, — его лицо перекручивает откровенное отвращение.

Я не унимаюсь. Его музыкальная эрудиция была ожидаемой с таким детством и таким окружением, но не на таком уровне.

— Насколько далеко вообще уходит твоя внутренняя фонотека?

— С эпохи ревущих двадцатых[42], — отвечает он. — Но в основном тридцатые и дальше.

— Ничего себе, — говорю я и тянусь за кошельком, доставая карту.

— Даже не думай, — тут же обрывает он, заметив это. Я смотрю на него, ноздри раздраженно раздуваются.

— Это не свидание, — смеюсь я. — И вообще, по ощущениям, я только что съела краба на сумму чьей-то месячной зарплаты.

— Ты и так влезла по уши, прилетев сюда, — напоминает он. — По своей кредитке.

— Подожди… я это вслух сказала? — с ужасом спрашиваю я.

— Ага, — кивает он. — И, кажется, ты не до конца осознаешь, сколько всего говоришь вслух.

— Истон, — вздыхаю я. — Почему ты вообще так хорошо ко мне относишься?

— Без понятия, — честно отвечает он, и от его прямоты мне хочется рассмеяться. — Но я бы платил годовую зарплату, лишь бы еще раз это увидеть, — он кивает в сторону разгромленной половины стола.

— Знаешь, ты вообще-то очень даже приятный парень… если заглянуть на «обратную сторону» этого идеально отполированного образа законченного мудака.

— Ну а ты, как я вижу, всё еще отвратительный журналист, — невозмутимо заявляет он, кладя свою карту на стол и отшвыривая мою обратно, будто она бесполезна. — За весь день ты задала всего пару вопросов. И те — ерунда.

Он меня раскусывает. И я уже не уверена, сколько еще продержится мой идиотский спектакль.

— Они будут, — огрызаюсь я с кислой усмешкой.

— Ну конечно, — его ухмылка становится шире. Мои глаза сужаются, хотя внутри происходит ровно противоположное.

— Переспал, — вдруг произносит он. — Группа James[43].

— Всё, хватит выпендриваться. Ты победил, Истон.

— Да? — он приподнимает идеально очерченную темную бровь. — И каков мой приз?

— Пассажир, которому дурно, — я прижимаю ладонь к животу, где неприятно крутит. — Слушай, если мы собираемся продолжать тусоваться, мне, наверное, нужен душ и смена одежды. Этот фартук оказался бесполезным, и, если честно, моя грудь сейчас вся в масле.

Он громко хохочет, и я улыбаюсь ему в ответ, пока официантка забирает его карту.

— Наелись, дорогие? — спрашивает она с теплой улыбкой, переводя взгляд с него на меня. Она чуть старше, я бы дала ей немного за сорок, — с добрыми, мягкими глазами и очень располагающей манерой.

— Да, мэм. И знайте, мы оставим сто процентов чаевых, — я бросаю лукавый взгляд на Истона, автоматически удваивая ему счет. — И простите за беспорядок, который я тут устроила.

— Ой, милая, да не переживай, — отвечает она. Собрав тарелки, она на мгновение задерживается. — Но, если позволите… — она снова смотрит на нас обоих. — Для меня это было удовольствием. Моя дочь примерно вашего возраста, — она кивает в сторону Истона, — и я каждый день молюсь, чтобы ей встретился мужчина, который сможет заставить ее улыбаться так, как вы улыбаетесь рядом с ним.

Мы с Истоном говорим одновременно.

— Он не…

— Правда? Спасибо. У нас годовщина.

И ты еще думала, что ты тут самая лживая сволочь.

— Правда? — ее улыбка становится еще шире. — Я могу попросить шефа что-нибудь сообразить…

— Я так объелась, — поспешно перебиваю я, бросая на Истона предупреждающий взгляд. — Но спасибо, правда, не нужно.

— Сейчас вернусь, — говорит она и уходит с картой Истона.

— Спасибо за обед, дорогой, — бросаю я с притворной сладостью, когда официантка оборачивается, явно умиленная нашей парочкой.

В следующую секунду Истон уже поднимается. Его пальцы мягко обхватывают мою шею, он притягивает меня к себе.

— Всегда пожалуйста. Иди сюда, детка.

— Истон, — шиплю я, и тут же его полные губы накрывают мои. Он держит поцелуй на долю секунды дольше, чем дозволено для «показухи», затем скользит языком по моей нижней губе. Я выдыхаю прямо в его рот, и он резко отстраняется.

— Не хочу разрушать ее иллюзии, — хрипло шепчет он и спокойно опускается обратно в кресло.

Между бедер прокатывается тяжелая, горячая волна.

— Ты не можешь так делать, — выпаливаю я, совсем неубедительно.

— Это слово я принципиально не признаю.

— Но у меня… масляно-крабово-пивное дыхание, — бормочу я слитно.

— И идеальный, чертовский идеальный рот, — отвечает он шепотом. Слишком легко, слишком честно, и его взгляд задерживается именно на нем.

Он берет свой стакан и одним глотком допивает пиво, будто ничего только что не произошло.

— Гладко, — бросает он, когда официантка снова приближается к столику. — Smooth, Rob Thomas and Santana[44].

Истон отрывает от меня взгляд, благодарит официантку, оставляет щедрые чаевые и расписывается на чеке. Его длинные ресницы скользят по щекам, и от этого у меня внутри всё переворачивается по совсем другой причине.

Он меня поцеловал.

Он коснулся меня языком.

И мне хочется повторения. Хотя бы еще один раз.

— Готова? — спрашивает он, вставая и убирая кошелек в карман джинсов.

Чувствуя себя соблазненной по целому ряду причин, число которых растет с пугающей скоростью, я просто киваю.

***

Вместо того, чтобы отвезти меня обратно в отель переодеться, мы с Истоном оказываемся у входа в Museum of Pop Culture[45].

Я поднимаю взгляд на соединенные между собой корпуса, они выглядят как атомные станции, укутанные в яркие, призрачные полотна.

— Ты всерьез решил превратить меня в туриста, — бурчу я.

— Технически ты им и являешься, — пожимает он плечами, переплетая свои пальцы с моими. — И вообще, это эпицентр всего, что тебе по идее должно быть интересно. Пошли.

Через несколько минут мы идем вдоль экрана размером с кинозал, где крутится абстрактная видеопетля, а он ведет меня по идеально отполированным полам. Проходя мимо перевернутого торнадо высотой в несколько этажей — скульптуры из музыкальных инструментов, я отпускаю его руку и поднимаю телефон, чтобы сделать снимок.

Истон оборачивается и ловит меня на этом, в его глазах лукавый блеск.

— А что? — пожимаю плечами. — Можно уже пойти до конца и завершить образ футболкой из сувенирной лавки.

Он усмехается и молча кивает, подзывая за собой. Вскоре мы заходим в ряд закрытых залов со стеклянными витринами, заполненными потертыми инструментами и разной памятной атрибутикой. Многие из них посвящены одному конкретному артисту или группе.

Спустя несколько минут мы стоим рядом, плечом к плечу, глядя на зеленый свитер Курта Кобейна[46].

— 5 апреля 1994 года, — говорю я. — Один из немногих заголовков из мира шоу-бизнеса, которые я помню без усилий. Об этом неделями говорили по всей стране.

— Один из тех, кто стоял у истоков того, что позже назвали гранжем, — тихо продолжает Истон. — Хотя сами группы часто ненавидели этот ярлык. На самом деле всё началось с Mother Love Bone[47]. Когда их фронтмен Эндрю Вуд умер от передозировки, оставшиеся участники нашли Эдди Веддера[48] — так родилась группа Pearl Jam[49].

Он делает паузу, не отрывая взгляда от витрины.

— А уже через два месяца после выхода Ten[50], Nirvana выпустили Nevermind[51]. И в этом есть что-то фатальное: соседом Эндрю Вуда по квартире на момент его смерти был Крис Корнелл[52] — и его судьба в итоге оказалась такой же, как у Курта.

Голос у Истона становится еще тише.

— Именно они и сделали Сиэтл музыкальной точкой на карте.

Его взгляд медленно скользит по экспозиции.

— Мик Джаггер[53] как-то назвал музыку Nirvana мрачной. Но ирония в том, что сам Кобейн и вся группа сильно вдохновлялись The Beatles. Если вслушаться в Nevermind, легко уловить бодрые, цепляющие ритмы — отголоски ранних работ «битлов».

Мы вместе смотрим на свитер покойного музыканта, зная, что жизнь Курта закончилась трагически — самоубийством. Обстоятельства его смерти до сих пор остаются предметом споров, даже спустя сорок один год.

Истон продолжает:

— Курт — один из многих, кто входит в печально известный «Клуб 27».

— Клуб 27?

— Возраст, в котором умерли многие выдающиеся творческие люди, в основном музыканты. По тем или иным дерьмовым причинам. Часто — из-за наркотиков.

— Кажется, я где-то об этом читала. Кто еще туда входит?

— Черт, их много. Джими Хендрикс[54], Дженис Джоплин[55], Джим Моррисон[56], Брайан Джонс[57], Эми Уайнхаус[58], — он приподнимает подбородок. — Некоторые из них представлены в нескольких залах здесь.

Я хмыкаю:

— Для человека, который так тщательно скрывает собственную жизнь, ты подозрительно много знаешь о других.

— Я изучаю музыкальную эволюцию, — отвечает он. — В основном через сами песни. На бесполезные подробности, которыми так многие одержимы, я внимания не обращаю.

— Ну а я, как автор материалов о людях, — говорю я, снова переводя взгляд на свитер, — очень хотела бы знать, что творилось у него в голове.

— Боль, — без колебаний отвечает он. — Курт и Эдди оба печально известны тем, что ненавидели славу и прессу. Так что, как минимум, в этом мы с ними похожи.

Он одаривает меня снисходительной, широкой улыбкой во весь зубной ряд. Я поднимаю свободную руку и показываю ему средний палец. Он в шутку сжимает мою другую ладонь и тянет меня дальше, в следующий зал.

И уже у самого входа я понимаю, зачем он привел меня сюда.

— Вау, — улыбаюсь я ему, когда мы заходим в круглый зал со стеклянными витринами, полностью посвященными «Мертвым Сержантам».

С легким ощущением благоговения я поворачиваюсь к Истону.

— Каково это знать, что твой отец приложил руку к тому, что Сиэтл сегодня ассоциируется с таким количеством талантливых музыкантов?

— Папа вообще-то из твоих краев. Вся группа родом из Остина, — спокойно отвечает он.

— Это правда. Но сейчас они неразрывно связаны с Сиэтлом. И ты так и не ответил на вопрос.

— Наверное, всё то, что должен чувствовать, — легко говорит он. — В основном гордость и… вдохновение.

Я подхожу к первой витрине и начинаю читать описание экспонатов, все они были переданы самими участниками группы. Первый раздел посвящен вокалисту «Сержантов» Бену Ферсту. В глубине витрины — фотография в полный рост: он на сцене, в моменте, полностью в своей стихии, с микрофоном в руке. На нем только фартук Home Depot[59], зауженные джинсы, заправленные в черные ботинки до середины икры. Подтянутое, мускулистое тело притягивает взгляд.

Сразу понятно, почему выбрали именно этот снимок: он идеально передает сценическое присутствие Бена — растрепанные кудрявые светлые волосы, умоляющий взгляд, открытое, незащищенное выражение лица.

Я читаю пояснительную табличку на уровне глаз. Оказывается, фартук он надевал во время первого тура — наполовину в шутку, наполовину как напоминание о том, с чего начинал.

Я улыбаюсь.

— В один день самый полезный инструмент у него — строительный нож, а на следующий — микрофон, и он поет перед тысячами людей.

— Это заняло куда больше одного дня, — рассеянно отзывается Истон, будто проваливаясь в воспоминание, пока я продолжаю разглядывать Бена.

Теперь мне легко понять, в чем была его притягательность. И я неожиданно ловлю себя на сочувствии к Лекси — его бывшей девушке, с которой они то сходились, то расходились, и которая в итоге родила ему единственного ребенка. В фильме их отношения показаны яркими и взрывными; всё закончилось после того, как «Сержанты» подписали контракт и Лекси изменила Бену. Ее неуверенность вынудила его уйти. По тому, как ее изобразили — так же, как и Стеллу, — Лекси была настоящей «пулей», и от этого становится особенно грустно: даже самые уверенные женщины иногда чувствуют себя беспомощными, когда рядом постоянно маячит угроза со стороны тех, кто хочет занять их место.

— Я не представляю, каково это — встречаться с мужчиной, которого так хотят, — ловлю себя на том, что говорю вслух. — Я бы сошла с ума.

Истон фыркает.

— Бен такой же человек, как ты, я и вон они, — он кивает в сторону нескольких посетителей, заходящих в соседний зал. — Соблазн можно избегать. Его можно игнорировать. Я видел это своими глазами. Да, к тому времени, как я родился, большинство ребят из группы уже были в отношениях. Когда мы ездили в туры, за кулисы никто не попадал. В каждом отеле охрана на каждом этаже. До выхода на сцену всё было сугубо рабочим процессом.

— Я понимаю, — говорю я. — Людей, которые сами не умеют выражать чувства словами, всегда тянет к тем, кто умеет это делать за них. А когда к этому добавляется сцена… — я пожимаю плечами. — Это чертовски сексуально, Истон. Я, может, и не фанатка музыки, но даже я понимаю, почему это работает. И не сказать, что я к этому полностью равнодушна.

Я слегка толкаю его локтем.

— Хотя, конечно, есть шанс, что ты рычишь в микрофон как горилла. Тогда мне нечего бояться.

Самая большая ложь, которую ты сказала за всё это время, Натали. Решила взять главный приз?

Я замечаю его профиль в отражении стеклянной витрины. Он смотрит на экспонаты так внимательно, словно разглядывает собственное будущее, глядя на чужое прошлое. Когда он ловит мой взгляд, я не отвожу глаза, а просто улыбаюсь. Он улыбается в ответ. Наши пальцы едва касаются друг друга, когда мы переходим к следующей экспозиции.

Сразу за входом висит фотография Райя Уилана, лид-гитариста «Сержантов», играющего на гитаре Fender[60]. Та самая гитара стоит рядом, в потрепанном кейсе, облепленном старыми наклейками. Я смеюсь, разглядывая несколько из них.

Чуть дальше стоит витрина с самодельными футболками из дерзкой коллекции бас-гитариста «Сержантов» Адама Шоу. Рядом висит его бас-гитара, разломанная пополам и держащаяся вместе только на струнах.

— Я так понимаю, эти двое и есть главные чудики?

— Еще какие, — улыбается Истон. — Мне не раз приходилось выступать для них в роли родителя.

— Это… твоя семья, — в моем голосе проскальзывает легкое благоговение. — За стеклом.

— Признаю, — он хмыкает, — это немного, блядь, странно.

— Ты многое помнишь из гастрольной жизни?

— Да. Немало. Это занимало большую часть моих летних каникул в детстве. Но всего три-четыре месяца в году. Родители очень старались дать мне хотя бы подобие нормальной жизни, поэтому я пропускал большинство европейских туров. Зато, когда я стал достаточно взрослым, чтобы по-настоящему этого захотеть, мы с отцом буквально рвались в дорогу. Мне это нравилось, — говорит он без тени сомнений. — Мне это очень, блядь, нравилось.

Я легко толкаю его плечом.

— Значит, у тебя есть то, ради чего стоит ждать завтра.

Он слабо кивает и неторопливо подходит к последней витрине. Как и в экспозиции Бена, в глубине здесь размещена черно-белая фотография в полный рост: Рид Краун — рок-музыкант, барабанщик «Сержантов» с палочками, крепко зажатыми в пальцах, руки подняты и готовы обрушить шквал ударов на установку. Футболка заткнута в задний карман, а выражение лица — точь-в-точь как у Истона, когда он полностью растворяется в музыке.

Я всегда приписывала Истону цвет кожи и волос Стеллы, но на этом снимке сходство между Ридом и Истоном поразительное.

Внутри витрины, прямо перед фотографией, стоит барабанная установка Drummer’s Workshop. У большого, изрядно потрепанного бас-барабана, прислонен набор палочек Рида, одна из них с отколотым наконечником. Прочитав пояснение, я понимаю, что не ошиблась: это та самая установка, которую Стелла Эмерсон Краун выиграла случайно и отправила Риду после их расставания. Этот жест был мольбой — просьбой не сдаваться и продолжать, даже после того, как он разбил ей сердце и уехал из Остина.

Во мне на мгновение появляется легкая горечь. И всё же я понимаю: скорее всего, именно этот жест и удержал его от того, чтобы всё бросить.

— Они его спасли, — подтверждает Истон, не отрывая взгляда от установки. — Ему было чертовски больно с ними расставаться, но он не хотел, чтобы они гнили на складе. По крайней мере, здесь они будут сохранены. Мама увидела в нем то, чего он сам в себе не видел, — произносит он, и в его глазах ясно читается гордость за своих родителей.

Я киваю, испытывая стыд. Моя уверенность дает трещину в том самом месте, где она всегда сдается, и я снова это допускаю. Я замираю перед следующей экспозицией, смотрю в никуда, и Истон подходит ближе. Его тепло обволакивает меня, он кладет подбородок мне на плечо. Тело отвечает сразу, дрожь осознания прокатывается по коже.

— Я здесь, — шепчет он.

Слова отзываются внутри секундой позже, перенося меня в сцену из фильма Drive. Рид напечатал эти слова Стелле на ее ноутбуке за несколько минут до того, как они столкнулись в своем первом поцелуе. Едва я успеваю задуматься, что значит этот шепот, как тепло исчезает. Истон отступает, и его лицо становится непроницаемым. Он быстро окидывает взглядом зал, словно погружаясь в собственные мысли, затем снова поворачивается ко мне и протягивает ладонь.

— Пошли, масляные сиськи, — уголок его рта приподнимается. — Отвезу тебя обратно в отель.

Я делаю единственное, что кажется правильным с тех пор, как прилетела в Сиэтл, — вкладываю свою руку в его.