Еще со времен Ленина для того, чтобы партийные руководители могли откровенно высказывать свое мнение, не опасаясь, что их слова «попадут в историю», заседания Политбюро ЦК не стенографировались. Конечно, бывали исключения, когда по общей договоренности членов партийного ареопага приглашали стенографисток. Но таких исключений немного. Так, за 1920-1930-е годы сохранилась лишь 31 стенограмма заседаний Политбюро[233]. В остальных случаях исследователям приходится пользоваться протоколами заседаний, содержащими минимум информации об обстоятельствах и процедуре принятия постановлений: это, как правило, краткие формулировки обсуждаемых вопросов (иногда с фамилиями докладчиков и участников прений) и тексты принятых решений. В протоколах делались также отметки о том, кто получал то или иное постановление Политбюро, которые рассылались в виде выписок из протоколов.
Однако при Хрущеве ситуация изменилась. Выдвинутый им на должность заведующего общим отделом ЦК Малин, в обязанности которого входило молчаливое присутствие на заседаниях Президиума ЦК с целью документального оформления принятых решений, по заданию своего шефа начал вести рабочие записи заседаний. За время пребывания в должности заведующего (с 15 января 1954 года по 31 июля 1965 года) Малин на специальных карточках из тонкого картона с грифом «совершенно секретно» сделал сотни записей многих значимых заседаний Президиума ЦК. К счастью, среди них отложилась запись, датированная 13–14 октября 1964 года (в отличие от июня 1957 года, когда Малин заболел и отсутствовал на заседаниях Президиума ЦК, где развернулась борьба между хрущевской и маленковской группировками).
Не владея искусством стенографии, высокопоставленный партийный чиновник, как мог, записывал слова выступавших. В его исполнении запись получилась не дословной, а конспективной, в виде ключевых положений – обрывистых фраз, словосочетаний, даже отдельных слов. Конечно, такая запись не дает возможности определить длительность выступлений, полноту охвата вопросов, не говоря уже о точности конкретных формулировок. Но поскольку запись велась в самый момент обсуждения, она создает эффект незримого присутствия на заседании, позволяет установить последовательность выступлений, уловить их общий смысл. Сделанная одновременно с событием, малинская запись – наиболее достоверный документальный источник исторического заседания Президиума ЦК 13–14 октября 1964 года[234].
Важными источниками, позволяющими реконструировать ход заседания, являются также не так давно обнаруженные в архивном фонде Брежнева собственноручно написанные им два документа. Первый – это проект выступления Брежнева на заседании Президиума ЦК 13 октября, составленный буквально перед его открытием[235]. Второй документ более сложен. В начальной своей части это запись высказываний Шелеста и Воронова на заседании Президиума, а затем – наброски к завершающему выступлению Брежнева, прозвучавшему утром 14 октября[236]. Такое содержание документа позволяет предположить, что будущий лидер партии начал готовиться к заключительному слову заранее, еще в ходе вечернего обсуждения, когда слушал соучастников заговора. В этой связи в дополнительном изучении нуждается еще один брежневский документ – конспект его выступления, опубликованный «с сохранением орфографии и пунктуации» помощником Генерального секретаря ЦК КПСС Александровым-Агентовым в 1994 году[237]. Отсутствие оригинала не позволяет детально проанализировать конспект, который, судя по его содержанию, представляет собой вариант итогового выступления, написанный Брежневым после окончания первого дня заседания в ночь на 14 октября.
Другие документальные свидетельства о заседании не столь информативны и ценны. Мы уже рассказывали о том, как редактировались документы высших партийных органов в аппарате ЦК КПСС. Вы, конечно, помните, что такая обработка зачастую приводила к искажению информации. Результатом длительной редакторской работы, завершенной к концу октября 1964 года, является подписной протокол заседания Президиума ЦК. Главный вопрос заседания (о Хрущеве) зафиксирован в протоколе пунктом 1-м повестки дня под явно отредактированным заглавием «Вопросы, возникшие в Президиуме ЦК, и о мерах по восстановлению ленинских принципов коллективного руководства в деятельности ЦК КПСС». Текст помещенного далее постановления заседания отшлифован до точки и запятой. Поэтому непосредственным первоисточником события подписной протокол быть не может.
Некоторые участники заседания (Ефремов, Шелест, Шелепин), как свидетельствуют их воспоминания и интервью, во время заседания вели собственные записи. К сожалению, их оригинальные тексты не введены в научный оборот, и исследователи вынуждены довольствоваться позднейшими пересказами, достоверность которых, конечно, уступает малинской записи.
На основе поистине бесценного свидетельства Малина, дополненного другими источниками, возьмем на себя смелость реконструировать события 13–14 октября незабываемого 1964 года.
Рабочая протокольная запись заседания Президиума ЦК КПСС. 13 октября 1964 г.
Сначала предоставим слово одному из участников – Ефремову. Вернувшись утром 13 октября из поездки в Туву и выйдя из самолета в аэропорту Внуково-2, он увидел одинокого сотрудника 9-го управления КГБ. (Обратим внимание на то, что о Семичастном, встречавшем Хрущева и Микояна, мемуарист не упоминает.) Ефремов поинтересовался у офицера охраны, кого тот ждет. «Он ответил – Хрущева и Микояна. Из Пицунды. Я спросил: а почему нет членов Президиума? Тот ответил что-то невразумительное. Я подумал, что, возможно, в связи с подготовкой к Пленуму ЦК Хрущев и Микоян прилетают в рабочем порядке, без пышных встреч»[238].
Ефремов далее рассказал, что, побывав в поликлинике, перед тем как отправиться домой, он заехал в свой кабинет в здании ЦК на Старой площади. Там ему сообщили, что звонил Подгорный и просил связаться с ним по телефону. Как только Ефремова соединили с Подгорным, тот предложил подняться к нему в кабинет на пятый этаж. «Николай Викторович задал мне два-три вопроса относительно поездки в Туву и сообщил, что вчера вечером на Президиуме ЦК, после рассмотрения плана встречи космонавтов, они обменялись мнениями о положении дел в руководстве. “Ты сам видишь, что положение в Президиуме – в штабе партии – совершенно ненормальное, – сказал Подгорный. – Хрущев ведет себя неправильно, допускает грубость, чванство, единолично принимает решения по принципиальным вопросам, с членами Президиума не считается, мнения их не выслушивает, одергивает и оскорбляет товарищей. Посоветовавшись, мы решили пригласить Хрущева (и Микояна) с юга и высказать[ся] ему лично обо всем этом на Президиуме. Надо исправлять положение”, – закончил Подгорный.
Потом, помолчав, он спросил, как я отношусь к этому и какова будет моя позиция. Я ответил, что такая постановка для меня является неожиданной, но я согласен, что положение в Президиуме ЦК ненормальное. Надо это серьезно обсудить, и я буду вместе со всеми. Можно в этом не сомневаться.
Подгорный с облегчением сказал: “Ну, мы в тебе не ошиблись. Ты правильно оцениваешь обстановку. Давай после обеда поедем в Кремль. Через два часа там состоится заседание Президиума”. Но Подгорный не сказал мне, что члены Президиума уже договорились об освобождении Хрущева от занимаемых постов, что уже собрались на Пленум члены ЦК КПСС. Об этом я узнал уже в ходе заседания Президиума»[239]. Утверждая, будто не знал до заседания Президиума о том, что члены ЦК уже слетались в Москву, Ефремов явно лукавил, и непонятно зачем: ведь в том же интервью он подробно описал свой разговор в Новосибирске с секретарем местного обкома Горячевым. Из этого разговора столичный гость узнал о том, что в Президиуме нет единства и членов ЦК срочно вызывают в Москву, чтобы с ними посоветоваться.
Точное время открытия заседания Президиума ЦК в роковой для Хрущева вторник 13 октября установить по опубликованным на сегодняшний день документам невозможно. Мало помогают в этом и мемуары. Приблизительно называют время начала заседания Ефремов (после половины четвертого) и Шелест (после трех часов дня). Ни Сергей Никитич, ни Микоян точного времени ни прилета в столицу, ни начала заседания не называют. Семичастный, отправленный Брежневым встречать Хрущева во Внуково-2, также не точен: «Из аэропорта в Адлере правительственный самолет поднялся в воздух около десяти часов утра 13 октября. Я сообщил Брежневу, что Хрущев прилетит в Москву примерно в полдень…»[240] Туда председатель КГБ явился в сопровождении подчиненных – начальника 9-го управления полковника Чекалова и офицера охраны, которого взял с собой по совету Брежнева.
Семичастный, неоднократно столь яростно отрицавший наличие заговора, тем не менее сообщает кое-какие подробности, позволяющие квалифицировать события не только как заговор, но и дворцовый переворот. «Еще до того, как колеса самолета коснулись посадочной полосы, выяснилось, что столкновения с охраной или какого-либо насилия не будет: из Пицунды сообщили, что Хрущева сопровождают только пять членов его личной охраны.
Аэродром был совершенно пуст. Вскоре после меня во Внуково прибыли еще несколько человек из Девятого управления, но те по моему указанию встали так, чтобы их не было видно»[241].
Микояна встречал секретарь Президиума Верховного Совета Георгадзе. В описании дальнейших событий сходятся практически все мемуаристы. Хрущев и Микоян в одной машине отправились в Кремль, где должны были встретиться с остальными членами Политбюро. Вопрос о традиционном совместном обеде остается открытым. «Не знаю, обедали они или не обедали, – рассказывал Владимир Ефимович, – но, в конце концов, известно, что не то в час, не то в два часа дня они пошли на заседание Президиума ЦК»[242].
Судя по косвенным свидетельствам, заседание Президиума ЦК началось все-таки позже: в промежутке от трех до половины четвертого дня. Партийное руководство собралось в Кремле в зале, где еще со сталинских времен заседало Политбюро. Ефремов утверждает, что они с Подгорным вошли в зал после Хрущева, который уже приехал и сидел за столом на своем обычном месте председателя. А со слов Шелеста выходит по-другому – все собрались и уже с трех часов дня ждали приезда Хрущева и Микояна: «И ждали не без волнения, а с большим напряжением, ведь мы сидели в помещении, оторванные от внешнего мира, не зная о том, что делается вокруг нас. И полагались на информацию, поступающую от Семичастного и Шелепина. Они “обеспечивали” все, и мы в эти часы находились в их власти»[243].
Зал заседаний Политбюро
Что имел в виду Шелест, делая отступление от описания заседания Президиума, неясно: то ли хотел свалить всю «вину» на «комсомольцев», то ли подчеркнуть, что на них лежала вся оргработа по подготовке смещения. В этой связи необходимо отметить, что Шелепин и Семичастный вряд ли могли пойти на авантюрные действия по отношению к собравшимся, поскольку захват ими власти был бы незаконным. Ни Президиум, ни Пленум ЦК таких решений утвердить не могли.
Итак, члены Президиума ЦК собрались, как они говорили, «на уголке» – на третьем этаже здания правительства (Кремлевский Сенат Матвея Казакова), в зале, где заседало еще сталинское Политбюро. Хрущев, прибывший вместе с Микояном прямо с аэродрома, занял свое привычное председательское место и открыл заседание.
В записи Малина присутствовавшие перечислены поименно: это – члены Президиума ЦК Брежнев, Воронов, Кириленко, Косыгин, Микоян, Подгорный, Полянский, Суслов, Хрущев, Шверник, кандидаты в члены Президиума Гришин, Ефремов, Мазуров, Мжаванадзе, Шелест, Рашидов и секретари ЦК Андропов, Демичев, Ильичев, Поляков, Пономарев, Титов, Шелепин[244]. Не назван секретарь ЦК Рудаков, видимо, в первый день заседания его не было.
Н. С. Хрущев, П. Е. Шелест и сопровождающие их лица с украинскими колхозницами и колхозниками
Первым выступил Брежнев (это подтверждается всеми источниками). Он заговорил о вопросах, которые возникли в Президиуме ЦК в отсутствие Хрущева. Брежнев не повторил ошибки своих предшественников. Члены «антипартийной» группы наряду с серьезными обвинениями выдвигали и смехотворные: будучи в Финляндии, Хрущев, мол, уронил достоинство советского руководителя, отправившись с президентом Кекконеном в финскую баню.
По версии Ефремова, Брежнев начал с упоминания о том, что вчера на Президиуме рассматривался вопрос о встрече космонавтов. Здесь проявилась такая черта брежневского характера, как осторожность: нельзя было показать Хрущеву, что члены Президиума сговорились в его отсутствие – они собрались по другому— невинному – поводу и только «вчера».
В малинской записи брежневского выступления значатся восемь пунктов: семь пунктов обвинений и предложение собравшимся охарактеризовать положение, сложившееся в партийном руководстве. Для того чтобы Хрущеву был понятен расклад сил, Брежнев сразу заявил, что вопрос перед Президиумом ЦК ставят секретари обкомов и крайкомов, которым, в частности, непонятно, зачем необходим переход от семилетнего к восьмилетнему планированию. Во-вторых, сказал Брежнев, Хрущев готовится к заявленному на ноябрь Пленуму Центрального комитета партии по сельскому хозяйству в Пицунде с избранной командой. Мнения других членов Президиума и Секретариата ЦК первый секретарь, как видно, учитывать не собирается.
Третий пункт прозвучавших обвинений – разделение обкомов на промышленные и сельскохозяйственные. Любопытное свидетельство по этому поводу приводит в своих воспоминаниях Сергей Хрущев. Если члены Президиума были и против этой инициативы первого секретаря, то на словах они ее горячо поддерживали. «Помню, как-то у отца гостили Брежнев, Подгорный и, кажется, Полянский, – пишет Сергей Никитич. – Они отдыхали на близлежащих дачах и заехали по-соседски “на огонек”, как говаривал отец. Расположились в плетеных креслах у самой воды. Шел неспешный разговор о делах государственных. Потом пошли купаться… Разговор о разделении обкомов начался еще в воде, и, выйдя на берег, отец продолжил свою мысль. Наконец он замолчал. Все тут же в один голос бурно, с энтузиазмом его поддержали. “Прекрасная идея, надо ее немедленно реализовать”, – запомнилось мне тогда. Особенно был воодушевлен Николай Викторович Подгорный»[245]. Конечно, можно заподозрить Сергея Никитича в пристрастности, но вряд ли в данном случае есть причины не доверять его свидетельству: созданная в СССР система предполагала непогрешимость лидера. Пока его положение незыблемо, критиковать его было нельзя.
Вернемся к брежневским обвинениям. Четвертым их пунктом в записи Малина значатся частые структурные изменения в сельском хозяйстве и промышленности. Они, на взгляд членов Президиума, только дезорганизуют работу.
Остальные обвинения касались хрущевского стиля руководства: «общение стало через записки» и «обращение с товарищами непартийное». Видимо, волнуясь, Брежнев повторил упрек в адрес первого секретаря в том, что он выступил на сентябрьском совещании в ЦК с предложением перейти к восьмилетке, не посоветовавшись с остальными членами Президиума ЦК.
В заключение Брежнев призвал собравшихся высказаться. Для того чтобы выступления были острее, он напомнил о том, что обращение первого секретаря с товарищами стало непартийным: он допускает грубость, приклеивает ярлыки, проявляет капризность, не желает прислушиваться к чужому мнению, действует в одиночку.
Как уже упоминалось, недавно был обнаружен проект этого выступления, написанный Брежневым незадолго до заседания Президиума ЦК. Приведем его текст: «Вчера на Президиуме ЦК возник вопрос о предстоящем Пленуме ЦК и новом предложении тов. Хрущева о 7–8 летнем плане разв[ития] нар[одного] хоз[яйст]ва, который был выдвинут без обсужд[ения] в През[идиуме] ЦК. Это вызвало обсуждение, в котором приняли участие все члены През[идиума], канд[и-даты] и Секр[етари] ЦК». Начало Брежнев написал авторучкой, здесь он зачеркнул слова «вопрос этот возник неслучайно» и продолжил писать синим карандашом: «Все единодушно высказались в том [смысле], что это ненормальное положение, когда по таким крупным вопросам как план развития нар[одного] хоз[яйст]ва. Тов. Хрущев, не советуясь с Президиумом ЦК, созвал совещание и дает неясные для нас направления этого плана – вместо 5-ки 8-ка тоже с неясной туманной мотивировкой.
Вопрос подготовки Пленума ЦК так же находится вне участия членов Президиума и Секр[етариа]та. В результате обсуждения стало ясно, что эти вопросы возникли неслучайно – они поднимаются прямо Секретарями] ЦК республик, секретарями] обкомов, чл[енами] ЦК. Тов[арищи] высказывают беспокойство по многим принципиальным вопросам, предлагаемым в записке тов. Хрущева по предстоящ[ему] Пленуму. – О структурных органах, а главное о стремлении принизить роль партийных органов, что является неправильным. Тов[арищи] с мест ставят вопрос о неправильном решении о разделении партии на промышленные и с[ельско]/хоз[яйствен]ные обкомы и ряд других вопрос[ов].
Из вчерашнего обсуждения стало ясно, что члены Президиума ЦК, канд[и-даты] и секретари тоже встретились с этими вопросами и хотели бы высказаться, но правильно решили, что все это [необходимо] обсудить в Вашем присутствии. Я хочу добавить, что все это созрело и подготовлено в результате ненормальной обстановкой в През[идиуме] ЦК, сложившейся в последние годы, когда т. Хрущев перестал считаться с коллективом През[идиума] ЦК и стал руководить недостойными методами и стилем работы. Вот почему товарищи все единодушно приняли решение обсудить эти вопросы в Вашем присутствии»[246].
Хрущев попытался перехватить инициативу сразу же после слов Брежнева. По версии Ефремова, встав, он сказал следующее. «Когда мне позвонили из Москвы, я был обеспокоен, но я человек дисциплинированный и приехал, как вы просили. Я много делал и делаю для партии. Люблю рабочий класс, свой народ. И во имя его работаю… Что услышал сейчас, к сожалению, я не знал и не ожидал. Никто не может упрекнуть меня в неискренности и нечестности. Простите за откровенность и аналогию, но когда мы боролись с антипартийной группой, тогда в ней я видел врагов, а теперь передо мною друзья. После смерти Сталина, в борьбе с антипартийной группой, я был вместе с вами. Сейчас не могу понять, для чего потребовалась такая спешка. Чем это вызвано? Деление обкомов на две группы, считаю, не противоречит ленинским принципам. Вы еще к этому вернетесь.
Работа у нас идет нормально. Я готовлюсь к Пленуму ЦК. У меня отпуск, и я отдыхаю на юге. Зачем потребовались такие действия? Для чего?» [247]
Шелест передал слова Хрущева следующим образом: «Все, что было здесь сказано Брежневым, к моему огорчению, я не замечал и мне никогда об этом никто не говорил. Вы, члены Президиума, в том числе и Брежнев, во всех этих вопросах меня поддерживали, даже восхищались. Чистое это лицемерие – если так, то это недостойно в наших рядах. Вы ведь не можете сомневаться в моей преданности и честности партийному долгу, искреннем отношении ко всем вам. Что касается выдвинутых вопросов, как обвинения меня, в том числе и разделение обкомов, так этот вопрос не я один решал. Обсуждали на Президиуме, затем принимал решение Пленум ЦК КПСС. Если были принципиальные вопросы несогласия – о них можно было сказать. Почему молчали? Ведь вы тоже должны нести какую-то ответственность. Что касается моих предложений по ряду вопросов, так они были направлены к лучшему, а не к худшему. Вас я принимал и считал единомышленниками, а не противниками или врагами. Я, как и все, имею недостатки, и почему об этом раньше и откровенно мне ничего никто не говорил? Разве это принципиально с вашей стороны? Что касается допущенных грубостей, то, если это имело место, это было не умышленно, и я прошу извинения. Меня никто не может обвинить в том, что я не принимал меры к лучшему. Я предан нашей партии и народу»[248].
Записи Л. И. Брежнева на заседании Президиума ЦК КПСС
Согласно записи Малина, Хрущев хотя и признал весомость брежневских аргументов и свою раздражительность, но заявил о своей любви к партии, стремлении приносить пользу насколько хватит сил. Также первый секретарь попытался отвести от себя некоторые обвинения, сообщив «друзьям-единомышленникам», что разделение обкомов не противоречит единому руководству. Что касается записок, то их посылал членам Президиума ЦК по всем вопросам[249]. В переводе с партийного на русский это, видимо, должно было свидетельствовать о приверженности первого секретаря так называемому коллективному руководству (де, мол, советовался по всем вопросам).
Услышав такие слова, присутствовавшие поспешили прервать партийного вождя: «Вы не спешите со своей речью. Подождите. Послушайте нас, что мы скажем!» Члены Президиума ЦК по очереди начали перечислять хрущевские прегрешения. Некоторые выходили к трибуне, другие говорили с места. Обид накопилось много, и обсуждение затянулось до позднего вечера.
Как и планировалось накануне, вторым выступающим от обвинителей стал Шелест. Выйдя к трибуне, он начал свое выступление издалека, заявив, что Президиум ЦК – это штаб партии. Выполнение планов зависит от того, какую политическую линию выработает этот штаб, как он будет ее проводить в жизнь, насколько правильно будут расставлены кадры. Хотя партия добилась огромных успехов, видны недочеты и промахи. Важно не переоценивать эти успехи, не увлекаться новыми идеями, поскольку это может привести к срывам поставленных задач. Негативную роль играют волевые решения, принимаемые первым секретарем.
Тут Петр Ефимович наконец перешел к конкретным обвинениям: Хрущев превышает ряд своих полномочий. Это тормозит дело, возникает много вопросов, на которые надо давать ответ, а на Пленумах ЦК ничего нельзя сказать прямо. Последнее время это не пленумы, а расширенные партийно-хозяйственные активы, на которых присутствуют беспартийные и речь идет только о достижениях, а о недостатках говорить неудобно. Подмена пленумов такими собраниями принижает роль членов ЦК. Сейчас объявлено об очередном пленуме по сельскому хозяйству, но что там будет решаться? Хрущев готовится к нему один. Идеи первого секретаря отражены в записке, разосланной на места. С положениями этой записки согласиться нельзя.
Приниженной, на взгляд «главного коммуниста» Украины, оказалась роль партийных органов. Теперь пошло новое веяние – ликвидация производственных сельхозуправлений районов с недостижимой целью подчинить колхозы областным управлениям. Постоянные хрущевские реорганизации привели к тому, что люди не хотят идти на партработу.
Заканчивая выступление, Шелест привел конкретные примеры того, как волевые решения первого секретаря дискредитируют политику партии по внутренним и международным делам. Провалена задача догнать и перегнать США в производстве сельскохозяйственной продукции, не выполняются обещания о снижении налогов, строительстве жилья, повышении зарплаты рабочим и служащим. Неясны и последние предложения Хрущева по планированию. Шелест прямо заявил: «Мы ничего не поняли».
В рукописной версии воспоминаний последнюю часть собственного выступления Шелест изложил так: «Часто выдвигаем лозунги, программы. Пишем, шумим, а затем забываем о них или стыдливо умалчиваем. Так было, Никита Сергеевич, с призывом перегнать в ближайшие годы США по производству на душу населения. В новой Программе партии много обещаний. Вот одно из них: в течение 10 лет каждой семье предоставить отдельную квартиру. Бесплатные проезды коммунальным транспортом, бесплатное питание части населения. Теперь мы говорим, что это ересь. Даже в религии против ереси выступают остро. Почему в политике допускаем непростительные вольности? Все это нам наносит большой вред. Все сложные вопросы внутреннего и внешнего положения нашей партии и страны настоятельно требуют глубокого обсуждения и принятия организационно-политических мер для коренного исправления дела. Началом этому будет настоящий Президиум, а возможно, и Пленум ЦК КПСС. Дела не терпят отлагательства, надо решать их».
На пути в Александрию. Н. С. Хрущев, С. Н. Хрущев, Н. П. Кухарчук и члены экипажа теплохода «Армения»
Эстафету критики принял Воронов, выступавший с места. В отличие от Шелеста он сразу взял быка за рога и заговорил об отсутствии коллективного руководства, нетерпимой обстановке в Президиуме, окриках и оскорблениях со стороны первого секретаря. В эмоциональной речи главы российского Совмина нашлось место и политическим ярлыкам: «новый культ личности», «непартийное отношение».
Заметим, кстати, что тезис о коллективном руководстве большевистская верхушка выдвигала неоднократно, но воплотить его в жизнь так и не смогла. Было это и после смерти Сталина, и после отставки Хрущева. Созданная в стране система власти неумолимо порождала единоличного лидера. Когда место партийного лидера занял Брежнев, с ним повторилась та же история. Воронов по прошествии многих лет сетовал: «Мотивы у участников пленума были разные, а ошибка общая: вместо того, чтобы исправить ошибки одной яркой личности, стоявшей во главе партии, мы сделали ставку на другую личность, куда менее яркую. Подобные ошибки неизбежны, когда нет механизма критики руководства, исправления его ошибок, а когда надо, его замены»[250].
Глядя в глаза Хрущеву, Воронов не стремился скрыть личные обиды, ведь тот запретил ему заниматься сельским хозяйством и оборонной промышленностью, не давал ездить по областям. «На экскурсию захотел?» – процитировал Хрущева Воронов. Сам же первый секретарь, по словам Воронова, предлагал много ерунды: настаивал на ликвидации производственных управлений, внес путаницу в планирование, кроме реорганизаций, больше ничем не занимается, устроил кадровую чехарду – назначил Пысина министром сельского хозяйства, а через год снял его, сместил Кунаева с должности первого секретаря ЦК Компартии Казахстана. В последней записке Хрущева написано много чепухи, например: «огурцы надо солить отборные», «удобрения повышают урожайность», «пчелы опыляют гречиху»[251]. Справедливости ради надо сказать, что Воронов выразился неверно, перепутав нелепости с банальностями.
Самое главное Воронов приберег на десерт: он предложил «прекратить практику сосредоточения власти в одних руках» и отпустить Хрущева на пенсию. Кроме того, выразил готовность проголосовать за хрущевскую отставку.
С еще более эмоциональной и пространной речью выступил Шелепин. Зазвучали слова «авантюра», «демагогия», «карусель», «теоретические ошибки», «злоупотребления властью». Начав с обязательного заклинания о том, что «линия правильная», Шелепин попенял Хрущеву: «Зачем вам было выступать с вступительным словом?» Обстановку в Президиуме хрущевский выдвиженец охарактеризовал как нетерпимую и поддержал предыдущего оратора в оценке первого секретаря: «Культ личности полностью сложился». К Хрущеву полностью относится характеристика, данная Лениным Сталину. Как будто не понимая истинных мотивов, Шелепин задал первому секретарю риторический вопрос о его отношении к коллегам по Политбюро: «Зачем вы натравливаете друг на друга?»
Среди членов Президиума ЦК, продолжал Шелепин, у Хрущева нет друзей, он окружил себя сомнительными людьми. Секретарь ЦК Поляков играет «гнусную роль», проверяет действия членов Президиума ЦК. Хрущев обладает непомерным самомнением, потерял скромность, «Правда» превратилась в семейный листок первого секретаря.
Доказывая, что волевые указания Хрущева наносят вред, оратор заявил: «Откуда вы взяли – дела у нас идут хорошо? Темп за 10 лет – упал. Национальный доход – с 11 % до 4 % упал. В сельском хозяйстве – поистине карусель: 130 тысяч доильных аппаратов типа “елочка” лежат без дела, их почему-то заменили новыми аппаратами типа “карусель”». Шутка с «елочкой» и «каруселью», видимо, была популярна среди окружения Хрущева – она упоминается и в проекте доклада Пленуму ЦК, тайно готовившемся заговорщиками. «Что уж говорить о материальной заинтересованности работников сельского хозяйства, – продолжал Шелепин, – за 5 лет она увеличилась всего на 36 копеек!»
Раскритиковал секретарь ЦК и хрущевские лозунги. Пресловутый призыв догнать и обогнать США по производству сельскохозяйственной продукции он охарактеризовал как авантюризм в экономической политике. Припомнил угрозы Хрущева разогнать «к чертовой матери» Академию наук и Сельскохозяйственную академию. Посетовал на то, что нескончаемые перестройки в промышленности нанесли вред и оторвали науку от производства.
Внешнеполитическая деятельность первого секретаря – это отступление от выдвинутого ХХ партсъездом курса на мирное сосуществование государств с различным социально-экономическим строем. Советский Союз по вине Хрущева оказался на грани войны с ведущими мировыми державами. Тут Шелепин перечислил суэцкий, берлинский и карибский кризисы. Последний – «авантюра, жонглирование судьбами народа». Ошибочен лозунг: «Если СССР и США договорятся, все будет в порядке». Позиция Хрущева по Китаю правильная, однако советскую линию следует проводить более гибко. Первый секретарь своими поступками и словами подрывает единство социалистических стран, Георгиу-Дежу он говорил обидные слова.
Скорее всего, Шелепин имел в виду инцидент, произошедший в ходе визита советского лидера в Румынию, когда Хрущев со свойственным ему апломбом взялся учить выращивать кукурузу народ, который культивировал ее несколько веков. Этот случай подробно описан в воспоминаниях Гришина. При встрече с руководством Румынской компартии Хрущев «стал резко критиковать положение в сельском хозяйстве этой страны. Он говорил, что румынские крестьяне забивают свиней весом в 60–70 кг, тогда как надо их вес доводить до 100 кг, что в стране получают низкие урожаи кукурузы. При этом приводил цифры из подготовленной для него помощниками справки. Это вызвало бурную реакцию румынских руководителей. Генеральный секретарь ЦК РКП Георгиу-Деж заявил, что данные Н. С. Хрущева о положении в сельском хозяйстве Румынии неверные. Особенно активно и резко возражал против высказываний советского руководителя бывший тогда членом Политисполкома и секретарем ЦК РКП Николае Чаушеску (Н. С. Хрущев называл его «Николай Быстрый»). Он привел статистические данные об урожайности и продуктивности в сельском хозяйстве республики, которые опровергали данные Хрущева, говорил о суверенитете страны и их праве оценивать положение в стране (в частности, сельском хозяйстве)»[252].
Заканчивая «международную» тему, Шелепин напомнил собравшимся о нескромности первого секретаря: в отличие от прежнего порядка в заграничных поездках его сопровождают члены семьи.
Далее хрущевский выдвиженец упрекнул партийного лидера в неумении подбирать кадры, припомнил выдвижение и снятие с должности заведующего сельскохозяйственным отделом ЦК по РСФСР Мыларщикова, помянул нашумевшее рязанское дело (протеже Хрущева секретарь обкома Ларионов покончил жизнь самоубийством, как только стало известно, что план по сдаче мяса перевыполнен за счет приписок и скупки скота в соседних областях).
На всем должно стоять клеймо «Сделано Хрущевым», подчеркнул Шелепин. Упрекнув первого секретаря в неразборчивости при получении наград («не брезгуете ничем»), оратор привел в пример Шевченковскую премию.
Далее Шелепин едва не обвинил Хрущева в антисоветчине, не точно процитировав его слова: «Октябрьскую революцию совершили бабы». Справедливости ради стоит сказать, что Хрущев говорил не об октябрьской, а о февральской революции, начавшейся, как известно, с массовых беспорядков, вызванных перебоями в снабжении Петрограда хлебом, и манифестации работниц, приуроченной к 8 марта (23 февраля по старому стилю).
По воспоминаниям Ефремова, в заключение Шелепин посчитал невозможным оставить Хрущева на посту руководителя партии и правительства. Однако в записи Малина это предложение отсутствует.
Следующим выступал Кириленко. Он сразу заявил о том, что «речь идет о серьезных ошибках» и повторил звучавшие ранее тезисы о грубых нарушениях «ленинского стиля в руководстве» и пренебрежении коллегиальностью. Нормы коллегиальности соблюдаются лишь формально. Хрущев осуществляет руководство единолично, не учитывая мнение товарищей по партии, и такое сосредоточение власти в одних руках ничем не оправдано. Более того, первый секретарь ведет себя необъективно. Он позволяет себе в адрес товарищей грубые оскорбления, отметает их замечания.
По словам Ефремова, Кириленко жаловался на невозможность попасть к Хрущеву на прием и посоветоваться с ним о работе. Что же касается оскорблений, то первый секретарь позволяет себе такие выражения, как «тугоухий», «смотрит в задницу».
Кириленко заявил, что заслуги Хрущева известны, однако их чрезмерно преувеличивают. Вообще, первый секретарь приветствует подхалимаж: «Слащавость любите». Честные же люди, открыто выражающие свое мнение, у Хрущева не в чести.
Согласно записи Малина, сравнительно краткое выступление Кириленко завершил вопросом: «Почему вы таким стали?» Никаких требований об отставке Хрущева в его выступлении не прозвучало. Ефремов рассказывал, что Кириленко, обращаясь к Хрущеву, восклицал: «Вы поймите, что мы честно работаем! Прошу понять, это ненормально, что вы ни разу меня обстоятельно не выслушали о работе». Создается впечатление, что Кириленко пытался убедить Хрущева в своей правоте, как будто собирался и дальше работать с ним в составе Президиума.
Мазурова, в отличие от предыдущего оратора, волновали «не мелочи». Начал он с того, что подчеркнул серьезность момента. Тем самым обосновывалась правомерность вмешательства членов Президиума в сложившуюся ситуацию. В партии наблюдаются явления, противоречащие ленинским указаниям. Фактически создан культ личности. Это не может не сказываться на деятельности партии: провалы гораздо серьезнее, чем могло ожидаться, многие принятые решения сомнительны, а некоторые проблемы могли бы быть решены лучше.
«Главный коммунист» Белоруссии резко раскритиковал стиль работы Хрущева. Не дело руководить лишь с помощью вносимых в ЦК записок, решать сложные экономические вопросы организационными мерами, увлекаться популистскими лозунгами: «Догоним и перегоним США по производству мяса, масла и молока на душу населения». Догнать США – это «нездоровое соревнование».
Не были забыты и инициируемые первым секретарем постоянные реорганизации. Единоличные решения Хрущева, по мнению Мазурова, привели к «принижению партийной работы», более того, к противопоставлению руководителей и рядовых коммунистов. Всеобщее возмущение вызвала ликвидация райкомов, но просчет этот не может быть исправлен, поскольку у членов партии и ЦК нет возможности открыто критиковать то, что они считают ошибочным.
Отношение Хрущева к руководству других стран неправильное. По свидетельству Ефремова, Мазуров присоединился к уже высказанным соображениям о необходимости снятия партийного вождя. Обращаясь к Хрущеву, Мазуров сказал: «Боюсь, что ваш культ дал повод для разлада и в международном коммунистическом движении». В малинской записи эта фраза зафиксирована следующим образом: «Культ далеко зашел, трудно его исправлять».
Следом за Мазуровым слово взял Ефремов. Согласно его воспоминаниям, он вышел к трибуне и начал свою речь с оценки общей политики партии. Ее Ефремов признал правильной («Если сказать иначе, нас не поймет ни партия, ни народ»), сведя все к ошибкам лидера («По существу вопроса я согласился с мнениями, высказанными товарищами относительно недостатков и ошибок Хрущева»). Далее он отметил недопустимость непрерывных реорганизаций в сельском хозяйстве, приводящих к путанице и невозможности сосредоточиться на главном. Из-за этого «умы воспалены», люди недовольны реорганизациями, «возражают против ликвидации производственных управлений». Подчеркнул также, что «Никиту Сергеевича тут подводят его многочисленные советники».
Напомнив присутствующим, что Хрущев ранее «в личном плане» был «другим человеком», Ефремов констатировал перерождение личности партийного лидера: «Вы грубите с кадрами», «субъективистский подход», «игра в вождизм, высмеивание и сарказм».
Далее Ефремов заявил, что «урывками идет обсуждение внешнеполитических вопросов»: недопустимо, как это позволяет себе Хрущев, рассматривать эти важные вопросы спонтанно, принимать решения по «шифровкам» за обедом, без всестороннего обсуждения.
Оратор обвинил Хрущева: «Назойливо выпячивается документация с вашим именем». Выпуск фильма «Наш Никита Сергеевич» Ефремов оценил как грубую ошибку, подчеркнув при этом, что ему трудно объяснить, скажем, рабочим в Сормове и на других предприятиях, зачем потребовалась столь возвеличивающая работу товарища Хрущева кинокартина.
Предложение заместителя Хрущева в Бюро ЦК по РСФСР о снятии первого секретаря в записи Малина не значится. Сам же Ефремов утверждал, что, как и прочие, он предложил навести порядок в Президиуме и решить вопрос о его руководителе.
После Ефремова выступил Мжаванадзе. В записи Малина зафиксировано, что, в отличие от прочих ораторов, глава Компартии Грузии не назвал партийную линию правильной: «XX съезд, XXII съезд – лозунги». Напомним, что на закрытом заседании первого из них Хрущев выступил со знаменитым докладом «О культе личности и его последствиях», а на втором по инициативе первого секретаря развернулась широкая критика Сталина, было принято постановление о перенесении его гроба из Мавзолея. Возможно, у Мжаванадзе присутствовала личная обида: ведь он по настоянию Хрущева вынужден был участвовать в комиссии по перезахоронению Сталина. Интересно отметить, что Ефремов не сказал об этой части речи Мжаванадзе ни слова, уложив его выступление в один абзац.
Нынешняя критика Хрущева справедлива, продолжил Мжаванадзе, ведь он умудрился опорочить своих соратников – Микояна, Брежнева, Косыгина. Оратор призвал к единству в Президиуме: «Если не будет сплоченности, ничего не будет».
А. И. Аджубей, Е. Н. Хрущева, Никита Аджубей, Р. Н. Аджубей, Н. С. Хрущев, Ю. Л. Хрущева, Алеша Аджубей, Ш. Р. Рашидов, Н. П. Кухарчук на госдаче
Затем Мжаванадзе помянул пресловутое упразднение райкомов, назвав его преступлением, и сосредоточился на промахах в руководстве сельским хозяйством. Он вспомнил расширенный февральский (1964 года) Пленум ЦК, на котором пять долгих дней говорили, как с помощью удобрений, орошения, механизации, передового опыта и достижений науки добиться интенсификации сельского хозяйства. К пленуму Мжаванадзе присовокупил и столь любимую Хрущевым гидропонику. «Все вам дозволено», – резюмировал Мжаванадзе и потребовал созвать Пленум ЦК.
Правильность критических замечаний в адрес Хрущева поддержал Суслов. Он подчеркнул отсутствие личных мотивов у критикующих. Охарактеризовав обстановку в Президиуме как ненормальную, Суслов высказал обеспокоенность серьезными нарушениями ленинских принципов руководства. Члены Президиума лишены возможности высказывать мнения, отличные от взглядов первого секретаря. Хрущев оскорбительно относится к партийным работникам, все положительное приписывает себе, а недостатки – обкомам, поощряет подхалимов, придает слишком большое значение «сигналам» от членов семьи, берет последних в поездки.
Не преминул Суслов (первым из членов Президиума) упомянуть и о визитах хрущевского зятя Аджубея в другие страны, назвав их неполезными.
Все, что делает первый секретарь, сопровождается шумихой в печати, по сути, саморекламой.
Деятельность Хрущева во внешнеполитической области Суслов охарактеризовал кратко – апломб. Так, в беседе с японскими социалистами тот наговорил много лишнего. Все вышеперечисленное неудивительно: ведь один – даже талантливый – человек не может разбираться во всех вопросах.
Сложности есть и во внутренней политике, продолжал Суслов. В этой сфере много «накручено», например, «с новым планом – что делать не знают». В завершение выступления Суслов предложил «поднять роль Президиума и Пленума». В переводе с партийного на русский это, видимо, означало ограничение власти первого секретаря в пользу «коллективного руководства».
Малинскую запись речи Суслова дополняют воспоминания Ефремова. «Никита Сергеевич, – адресуясь к Хрущеву, сказал Суслов, – вы даже не понимаете, как далеко в этом заходите. Многие предложения членов Президиума вами отклоняются, причем необоснованно. Это касается, в частности, предложений о Программе КПСС. В ней отсутствовало положение о сохранении в СССР руководящей роли рабочего класса. Но вам нельзя было этого сказать. Разве это допустимо, что к первому секретарю ЦК нельзя прийти с предложениями! Он никого не слушал. Приходилось все это отстаивать через ваш аппарат. Вы допустили грубую ошибку, выступив на июльском Пленуме ЦК с нападками на ученых, на Академию наук. Вы также ошельмовали партийные комитеты в сельском хозяйстве, утверждая, что они якобы мешают его развитию. Между тем именно в сельском хозяйстве вы все запутали. Создается неуверенность в работе у парторганизаций»[253].
Следующим выступил Гришин, начавший свою речь с того, что «настоящие друзья» первого секретаря (то есть члены Президиума) должны прямо высказать Хрущеву свое мнение о сложившейся обстановке, поскольку по-старому продолжаться не может. Отметим, что Гришин здесь противоречил Шелепину, который заявил, что у Хрущева в Президиуме друзей нет.
Признав стремление Хрущева к лучшему и то, что «много сделано», Гришин перешел к критике: «Но товарищи правильно говорили – все успехи как будто исходят от т. Хрущева».
Хрущеву, продолжал Гришин, присущи личные отрицательные качества, например, нежелание считаться с коллективом, диктаторство. Коллективное руководство отсутствует, многие вопросы решаются поспешно, непродуманно. Технический уровень различных отраслей промышленности отстает, в управлении ею царит неразбериха, создана масса дублирующих друг друга комитетов, а отраслевой подход потерян. Есть неудачи и в сельском хозяйстве – и они связаны с деятельностью первого секретаря, который решает все вопросы наскоком.
Далее последовали заявления о пышно расцветшем «культе личности одного лица», о том, что Хрущев все берет на себя, нетерпим к мнению других, что страницы газет пестрят его выступлениями и фотографиями.
Что касается сферы ответственности Гришина – профсоюзов, то к ним у первого секретаря нет интереса. Из-за этого «правительственные органы парализованы»: в семилетнем плане по вопросам материального положения трудящихся до сих пор «ни ответа, ни привета».
Гришин призвал доложить о сложившейся ситуации пленуму и заключил: «Нецелесообразно сосредотачивать в одних руках власть».
По свидетельству Ефремова, и Гришин, и выступивший за ним секретарь Компартии Узбекистана Рашидов, отдав должное заслугам Хрущева, предложили рассмотреть вопрос о разделении постов первого секретаря ЦК КПСС и Председателя Совета Министров СССР.
Малинская запись подтверждает, что Рашидов не был оригинален: за словами об успехах страны и правильности линии ЦК последовали уже звучавшие обвинения. Пожалуй, в одном узбекский лидер разошелся с предшественниками – от высшего партийного органа ему нужны были не записки, требующие поиска новых методов работы, а готовые решения, которые следовало неукоснительно исполнять.
Выступлением Рашидова заседание 13 октября завершилось. Наступил поздний вечер. Не все еще выступили, не все продемонстрировали единство с товарищами, выплеснув в лицо поверженному лидеру годами накопленные обиды. Не так давно в июне 1953 года в том же зале члены Политбюро два часа песочили Берию прежде, чем его арестовать. Но теперь, в середине 60-х годов партийные вожди отвыкли от привычных при Сталине ночных посиделок. Кроме того, они уже знали, что необходимое для открытия пленума количество членов ЦК съедется в Москву не раньше чем к полудню 14 октября. Поэтому заседание Президиума ЦК КПСС было решено прервать, продолжив его утром следующего дня.
После заседания партийные руководители не сразу разъехались по домам. Кто-то вернулся в рабочий кабинет, другие сговорились ехать на дачу вместе. В разговорах по дороге можно было еще раз обсудить происходящее, уточнить план действий на следующий день. Наличие консультаций между членами Президиума подтвердил в своих воспоминаниях Ефремов. Сам он перед отъездом домой зашел к Брежневу: «Мы обменялись с ним мнениями о ходе работы Президиума, и я спросил, как он относится к моему выступлению, ведь я только что вернулся из Сибири и в заседании Президиума 12 октября не участвовал. Брежнев ответил: “Все в порядке. Можно было бы тебе сказать более остро насчет Хрущева”»[254].
Хрущев отправился домой на Ленинские горы. Как вы помните, он жил там в особняке вместе с женой и семьями детей. В соседнем особняке проживала семья Микояна. По свидетельству Сергея Никитича, его отец приехал около восьми часов. «Машина его привычно остановилась у самых ворот. Он пошел вдоль забора по дорожке, это был обычный маршрут. Я догнал его. Несколько шагов прошли молча, я ни о чем не спрашивал. Вид у него был расстроенный и очень усталый.
– Все получилось так, как ты говорил, – начал он первым.
– Требуют твоей отставки со всех постов? – спросил я.
– Пока только с какого-нибудь одного, но это ничего не значит. Это только начало… Надо быть ко всему готовым…
Отец замолчал.
– Вопросов не задавай. Устал я, и подумать надо.
Отец свернул к дому. На звук хлопнувшей двери в прихожую вышел Аджубей. В его глазах застыл немой вопрос: что случилось?
Отец молча кивнул ему и стал подниматься на второй этаж к себе в спальню. Он попросил принести туда чай. Никто не решился его беспокоить.
Позвонил Серго. Он появился через несколько минут, но информации у него было еще меньше. Анастас Иванович приехал домой и гуляет с академиком А. А. Арзуманяном. О чем говорят – неизвестно. Серго предложил дождаться отъезда Арзуманяна и поехать вслед за ним, расспросить его дома.
„.Через несколько дней я узнал, что после отъезда отца все члены Президиума договорились к телефону не подходить: вдруг Хрущев начнет их обзванивать и ему удастся склонить кого-нибудь на свою сторону»[255].
Странно, Сергей Никитич, так много внимания уделивший действиям офицеров хрущевской охраны в Пицунде, ни словом не обмолвился о смене охраны в московском особняке. Между тем Семичастный в своей книге и многочисленных интервью уверял, что сменил хрущевскую охрану еще днем, как только началось заседание Президиума ЦК. «Прежде всего отыскал майора, который в это время заменял в Кремле Литовченко, и сказал ему значительно:
– Сейчас я меняю охрану в приемной Никиты Сергеевича, на его квартире и на даче. И ты давай со своей командой – в сторонку. Это решение Президиума ЦК. Ты коммунист, я – тоже. Поэтому давай решение выполнять. О своей дальнейшей работе в органах безопасности не беспокойся.
– Товарищ председатель, – немедленно отреагировал майор. – Я офицер и коммунист. Все понимаю и сделаю так, как вы мне прикажете.
В общем, я принял все меры, чтобы охрана и связь на квартире, на даче, в машине Хрущева были замкнуты на начальника Девятого управления Чекалова и меня.
Новая охрана приступила к своим обязанностям»[256].
По свидетельству заместителя начальника выездной охраны Хрущева Николая Васильева, охрану особняка заменили вечером. «Приехали с 9-го управления сотрудники, во главе с Козеевым, майором, и сказали: “Николай Федорович, есть указание, чтобы ваша охрана вся сдала оружие и чтобы вы сняли посты”. Я им ответил, – рассказывал Васильев, – что посты снимать не могу, так как мне не положено. Это может сделать только начальник 9-го управления. Пусть он снимает. А если с заменой, то я могу сделать».
Надо сказать, что слово свое Семичастный сдержал: репрессий к сотрудникам хрущевской охраны не применили (разве что отправили на пенсию выработавшего предельные сроки службы Литовченко). Более того, Николай Васильев охранял Подгорного, когда тот стал Председателем Президиума Верховного Совета СССР. Васильеву запомнилась его неожиданная встреча с четой Хрущевых. Однажды он приехал с охраняемым в поликлинику на улице Грановского и ждал его в фойе: «Вдруг входит Никита Сергеевич с супругой. Я поздоровался, а Хрущев и говорит: “Нина Петровна, смотри, парень-то наш здесь”»[257]. Правда, больше они не виделись.