После отъезда Хрущева на отдых жизнь других членов партийного ареопага была подчинена государственному и дипломатическому протоколу. Поскольку в Китае и ГДР отмечали 15-летие образования этих государств, на долю ответственных партийно-государственных работников выпали сплошные встречи и проводы. Проследим, как шла подготовка к свержению Хрущева на фоне протокольных мероприятий.

Первого октября во Внуково-2 провожали Сукарно. Он вылетел в Каир на вторую Конференцию глав государств и правительств неприсоединившихся стран. У трапа его облобызали Брежнев, Воронов, Косыгин, Игнатов. В группе провожающих были Председатель Совета Союза Верховного Совета Спиридонов, зампред Совета Министров Руднев, маршал Бирюзов и главные редакторы «Правды» и «Известий» – Сатюков с Аджубеем.

Первый заместитель Председателя Совмина СССР Устинов в соответствии с ранее утвержденным планом визитов уехал в Хельсинки. В тот же день из Берлина возвратились Андропов с Поспеловым. Их сопровождали главные редакторы партийных журналов «Коммунист» и «Вопросы истории КПСС» Степанов и Косульников, а также ответственный сотрудник отдела ЦК Бовин. Они участвовали в научной сессии, посвященной столетию I Интернационала. Встречал их Пономарев.

Тогда же в Москву прибыл Председатель Совмина ГДР Вилли Штоф. В Кремле его принимали Микоян и Косыгин.

Второго октября Микоян принял в Кремле делегацию японских парламентариев во главе с А. Фудзиямой. Это та самая делегация, с которой Хрущев и Микоян продолжили переговоры на следующий день в Пицунде. Помните, как Хрущев подшучивал по поводу приезда «советского японца», которого ждут настоящие японцы, чтобы он составил общую компанию?

Третьего октября посол Республики Куба в СССР встретился с Андроповым и проинформировал его о том, что кубинский президент Освальдо Дортикос Торрадо намерен на два дня остановиться в Москве на обратном пути из Каира[189]. Как вы помните, об этом известили Хрущева, и он согласился на встречу. В Министерстве иностранных дел, естественно, стали составлять программу пребывания кубинского президента в Советском Союзе. В ее вариантах имеются списки встречающих. Среди них значатся Сатюков и Аджубей. Более того, в одном из списков встречающих Дортикоса в Адлере фигурирует и Нина Петровна Хрущева. В материалах к подписному протоколу заседания Президиума ЦК № 162 от 8 октября ее фамилия вычеркнута от руки, а на специально подшитом рядом листочке рукой Андропова отмечено: «Это поправка т. Хрущева Н. С. (Нина Петровна сейчас лечится в Карловых Варах)»[190].

Л. И. Брежнев беседует с В. Ульбрихтом. Берлин. Октябрь 1964 г.

Четвертого октября вернулась из Пекина советская делегация во главе с Гришиным. В Шереметьевском аэропорту ее встречали Ефремов, Игнатов, Руднев и другие официальные лица.

В этот же день Малиновский, возглавлявший советскую военную делегацию, отправился в Чехословакию, где пробыл до 9 октября. Здесь, в городе Свиднике на Дуклинском перевале, проходили торжества по поводу 20-й годовщины Карпатско-Дуклинской операции, положившей начало освобождению страны от нацистской оккупации. Министр обороны Советского Союза, как и положено, выступил на митинге с приветственной речью.

Шелест в тот день подробно проинформировал Брежнева и Подгорного о пребывании первого секретаря в Крыму и его отлете в Пицунду. Свой рассказ об этом он сопроводил важным комментарием: поскольку «дело» так далеко зашло («это же прямой политический заговор»), то обратного пути у него уже нет [191].

Пятого октября холодный воздух с Баренцева моря принес в Москву обильный снегопад. В 8 утра температура упала ниже нуля. К 11 часам небо затянулось сплошными облаками, и в течение нескольких часов шел снег.

Снегопад не помешал советской партийно-правительственной делегации с Брежневым во главе отбыть в Берлин, чтобы торжественно отпраздновать пятнадцатую годовщину со дня образования ГДР. В состав делегации вошли Мазуров и Пельше. Вместе с советскими товарищами в самолет загрузилась и монгольская делегация во главе с первым секретарем ЦК МНРП и председателем Совета министров Ю. Цеденбалом. На Внуковском аэродроме их провожали Воронов, Косыгин, Подгорный, Титов и другие официальные лица.

Проводив Брежнева в Берлин, начали отмечать 15-летие ГДР в Москве. Вечером 5 октября Подгорный, Суслов, Гришин, Андропов, Титов, Лесечко, Руднев и другие почтили своим присутствием торжественное собрание представителей трудящихся Москвы, проходившее в Кремлевском театре. Вы не поверите – был такой театр в Кремле, в корпусе № 14 рядом со Спасской башней. По соседству, в том же здании, размещался аппарат Верховного Совета и Совмина. Собравшиеся «с большим вниманием» выслушали доклад Суслова.

В этот же день в Киеве Шелест и Председатель Президиума Верховного Совета Украины Коротченко вкупе с Председателем Совмина УССР Казанцом приняли посла Польши Э. Пшуковского.

Воронов со Шверником встречали в Шереметьеве делегацию Национального фронта демократической Германии и Общества германо-советской дружбы. Брежнев, едва прилетев в Берлин, оказался в гостях у пограничников ГДР, а затем посетил выставку «15 лет ГДР» на Карл-Маркс-аллее.

Андропов в сопровождении Сатюкова и замминистра иностранных дел Семенова проводил на родину венгерскую делегацию. Она прибыла в СССР проездом из Пекина.

Обилие протокольных мероприятий в первой декаде октября не помешало группе Шелепина и Полянского закончить работу по подготовке материалов для антихрущевского доклада. В этом им помогал секретарь ЦК Демичев. Как вы помните, эта группа была создана для подготовки материалов по сельскому хозяйству для ноябрьского Пленума ЦК. О том, что материалы собраны, Подгорный проинформировал Шелеста по телефону.

Как мы видим, заговорщики регулярно выходили на связь и обменивались необходимой информацией. Шелест вспоминал: «5–7 октября у меня вновь состоялись разговоры с Брежневым и Подгорным. Они мне звонили, интересовались вопросами по ходу “дела” в республике и, в свою очередь, меня проинформировали по ряду вопросов. В частности, было сказано, что в других республиках, областях и краях дела складываются хорошо…

Брежнев при разговоре со мной передал мне привет от Полянского и Устинова, при этом еще раз сказал, что все идет хорошо. Для меня это было больше, чем понятно. Сообщил, что был разговор с А. А. Гречко по поводу “роли” армии во всех “мероприятиях по делу” – он воспринял все с большим испугом и, по существу, ушел от прямого ответа. Р. Малиновский заявил определенно, что армия в решении внутриполитических вопросов участия принимать не будет»[192].

Обратите внимание на датировку разговора. По Шелесту и Брежневу, выходит, что армейское руководство, Малиновский и его первый заместитель Гречко, были в курсе «дела» самое позднее в первых числах октября, ведь министр обороны только 9-го числа вернулся в Москву. По Шелепину, это было 10 октября. Помните, как он, уточняя слова Семичастного, заявил, что это была последняя беседа c Малиновским? В более поздних интервью и в книге воспоминаний Семичастный стал придерживаться этой даты: «Брежнев уехал в ГДР и вернулся лишь после того, как 10 октября свое согласие дал Малиновский»[193].

Для того чтобы позиция министра обороны стала понятнее, процитируем доклад, подготовленный группой Шелепина – Полянского. Вот что в нем говорилось об отношении Хрущева к армии и военачальникам. «Армию он, по существу, третирует, с нашими прославленными военачальниками не считается. Он возомнил себя военным теоретиком и выдвинул ряд идей, которые военными не поддерживаются. Он без всяких оснований отправил в отставку тт. Конева, Соколовского, а по существу также в отставку – Москаленко, Захарова, Чуйкова и некоторых других. Что касается министра обороны т. Малиновского, по его адресу в последнее время то и дело сыплются ругань и оскорбления. Министр будто бы и бездельник и ничего не знает, ни во что не вникает, его надо освободить и т. п. Правда, это произносится не в глаза, а заочно. Для “баланса” же в присутствии министра ему преподносятся комплименты»[194].

Шестого октября, во вторник, в посольстве ГДР состоялся прием. От советского руководства присутствовали Косыгин, Подгорный, Гришин, председатель Центральной ревизионной комиссии ЦК Н. А. Муравьева, член Президиума Верховного Совета Буденный, секретарь Президиума Верховного Совета Георгадзе и другие официальные лица. С речью выступил Косыгин.

В Берлине в этот день на торжественном заседании выступил Брежнев. Он огласил приветствие ЦК КПСС, Президиума Верховного Совета и Совета Министров СССР за подписью Хрущева и Микояна. В пространной речи Брежнев процитировал Хрущева лишь один раз.

На следующий день, 7 октября, в Берлине был устроен большой прием. Ответный прием состоялся в советском посольстве 8 октября. Неожиданное свидетельство о поведении Брежнева в те дни оставила знаменитая оперная певица Галина Вишневская, гастролировавшая тогда с мужем в ГДР и жившая в советском посольстве. «Вечером 8 или 9 октября 1964 года в посольстве был обед, не в парадной, а в небольшой комнате и для очень узкого круга – кроме Брежнева, Абрасимова, Славы и меня, еще, пожалуй, человек шесть. Весь вечер я сидела рядом с ним, и он, как любезный кавалер, всячески старался развлечь меня, да и вообще был, что называется, в ударе. Хорошо одетый, черноволосый нестарый мужчина – ему было тогда 57 лет, – энергичный и очень общительный, компанейский. Щеголял знанием стихов, особенно Есенина.

Прочитал его за весь вечер несколько раз – должно быть, очень любимое. Пил он не много, рассказывал анекдоты и даже стал петь смешные частушки, прищелкивая пятками, руками изображая балалайку, цокал языком и на вятском наречии пел довольно приятным голосом. И это не были плоские потуги, нет, это было артистично и талантливо. Кто-то из присутствовавших провозгласил тост:

– Леонид Ильич, за вас!

– Нет, что там за меня пить, мы выпьем за артистов. Что такое политики, сегодня мы есть, а завтра нас нет. Искусство же – вечно. Выпьем за артистов!» [195]

Впрочем, известно, что артистические таланты Брежнева произвели совсем иное впечатление на другую солистку Большого театра – Майю Плисецкую. Она вспоминала: «После очередного “Лебединого озера” для короля Лаоса – прием. Щедрин в престольном граде Киеве с концертами. Я прихожу одна.

Теперь властители наши вновь полны ко мне благосклонности и внимания. Не убежала балерина, вернулась – значит наша…

Бесшабашно настроенный Брежнев, кокетничая ямочками на щеках и поигрывая смоляными бровями, предлагает подвезти меня до дому. Флиртует вождь. Придется ехать. А то затаит вождь обиду. Нам с Брежневым и взаправду по пути: на Кутузовский.

Брежнев теперь второй человек в советском государстве – он Председатель Президиума Верховного Совета СССР. Машина вождю положена бронированная. Черная, вместительная, как катафалк. Следом поспешает другая. С охраною.

Леонид Ильич заглотал по случаю советско-лаосской дружбы “на вечные времена” хорошее количество спиртного. Зычным голосом читает мне стихи Есенина:

Всхлипывает. Наш вождь очень сентиментален. Еще один охранник, сидящий рядом с шофером, обернувшись, сочувственно кивает мне: во, мол, какой образованный у нас в стране вождь пошел.

Почитав Есенина, Брежнев затягивает песню – вождь тоже и меломан. С присвистом льется “Шумит и стонет Днипр широкий.” А сам – по-медвежьи – цапает меня рукой за колено.

Отодвигаюсь в угол и – приходится к месту – беспокойно вскрикиваю:

– Леонид Ильич, ой, здесь нет левого поворота! Водитель!..

– Мне, Майя Михайловна, можно, – самодовольно крякает любитель поэзии.

Движение останавливается. Постовой берет под козырек. И два черных лимузина на красный свет проскакивают перекресток. Взвизгнув шинами, сворачивают влево…»[196]

Восьмого октября Шелест, как вы помните, звонил Хрущеву в Пицунду, после чего связался с Брежневым. В мемуарах он ошибочно указал, что звонил в Москву. «Я позвонил в Москву Брежневу, проинформировал его об окончательных результатах переговоров с членами, кандидатами и членами ревизионной комиссии ЦК КПСС, вкратце изложил высказанное ими мнение. Сказал также о том, что я звонил в Пицунду Н. С. Хрущеву, докладывал ему о ходе дел в республике. Ничего особого со стороны Н. С. не заметил. Разговор он вел спокойно, интересовался, сколько Украина сдала хлеба, я ответил, что уже сдано 720 млн пудов. В разговоре с Брежневым я заметил какую-то неуверенность в его высказывании по “делу”, и меня это встревожило» [197].

Тост, произнесенный Л. И. Брежневым на приеме в советском посольстве в Берлине. 8 октября 1964 г.

Подгорный 8 октября вел очередное заседание Президиума ЦК. В повестке дня значилось: «О мероприятиях в связи с созывом Редакционной комиссии коммунистических и рабочих партий». Намереваясь противодействовать руководству КПК единым фронтом, советские вожди планировали созвать очередное международное совещание компартий. В обсуждении вопроса приняли участие Суслов, Пономарев, Косыгин и сам председательствующий. Кроме них, на заседании присутствовали члены Президиума Воронов и Шверник, кандидат в члены Президиума Гришин и секретарь ЦК Поляков.

Встревоженный неуверенностью Брежнева Шелест начал названивать Подгорному. «Я знал, – вспоминал Петр Ефимович, – что Подгорный занимает более определенную и решительную позицию. Подгорный меня несколько успокоил, сообщив мне, что: “Все идет нормально, правда, под нажимом, потому что Леня расхолодился. Но отступлений нет, Полянский и Шелепин активно “работают” с другими республиками и членами ЦК по Российской Федерации, уже собран материал для доклада на Пленуме ЦК.

B. П. Мжаванадзе по нашему поручению проводит определенную работу с Мазуровым – он тогда был первым секретарем ЦК Компартии Белоруссии и занимал отрицательно-выжидательную позицию. Пришлось с ним вести разговор второй раз и уже на более “откровенной основе”»[198].

Подгорный вскоре после заседания Президиума ЦК, где он председательствовал, отбыл в Молдавию. Он должен был вручить республике орден в связи с 40-летием ее образования и создания Молдавской компартии.

В «Правде» (заговорщикам было прекрасно известно, что ее по традиции просматривал ежедневно если не сам первый секретарь, то его помощники) были опубликованы речи, прозвучавшие из уст главных заговорщиков в Берлине и Кишиневе. Оба произнесли обязательные слова об успехах советской экономики, цитировали первого секретаря (Подгорный даже передавал от него поздравления молдаванам). Все это разительно контрастировало с теми обвинениями, которые позднее прозвучат в адрес Хрущева на заседании Президиума и Пленуме ЦК. Тем не менее без цитат первого лица советского государства не обходился ни один официальный доклад.

Колоритную зарисовку о том, как вставлялись и вымарывались из официальных текстов хрущевские цитаты, приводит в своих воспоминаниях Бовин. «Лето 1964 года. Приближалось столетие Первого интернационала. Международная конференция будет в Берлине. Докладчиком от КПСС утвердили Андропова. А раз есть докладчик, нужен доклад. Жребий падает на меня. Срок – месяц…

С Интернационалом я справился в положенный срок. Андропов проект принял. Показал Суслову и Пономареву. Кряхтя, учел их замечания.

Отправились в Берлин. В делегацию входил академик П. Н. Поспелов. Справились и с его замечаниями. Где-то после Варшавы Андропов спохватился: надо бы Хрущева процитировать. Поспелов – двумя руками. Я промолчал.

Первым на конференции должен выступать Вальтер Ульбрихт, за ним – Андропов. Сижу рядом с Поспеловым в зале. Вдруг получаю записку: “Где цитата?!” Поднимаю голову, вижу физиономию Андропова и понимаю, что цитата должна быть. Прошу товарища из посольства срочно привезти мне пару томов Хрущева. Привозят. Нахожу на выбор две подходящие цитаты, вживляю их в текст и передаю Андропову в президиум.

Вечером получаю заслуженный втык.

Однако история с цитатой продолжалась. Доклад Андропова должен был печататься в “Коммунисте”. Я получаю сверку с цитатой, а Хрущев уже в отставке. Конечно, надо было потребовать новую сверку, без Хрущева. Но мелочность взяла верх, и я дал Андропову то, что он говорил. Так сказать, фига в кармане. Андропов полистал сверку, взял карандаш и вычеркнул цитату. Посмотрел на меня:

– Небось умником себя считаешь?

Мне стало стыдно»[199].

Вернемся, однако, к Шелесту в Киев. В конце первой декады октября он вновь пришел в беспокойство. «Мне снова пришлось вести разговор с Брежневым и Подгорным, ибо уже до меня самого начали доходить слухи о том, что в Москве якобы существует группа, настроенная против Н. С. Хрущева. Это было признаком “утечки информации” и наших разговоров и замыслов – все это было опасно и чревато большими неприятностями»[200].

Что же касается заговорщиков «второго эшелона», то они также продолжали активно готовиться к предстоящему отрешению Хрущева от власти. Так, Егорычев позднее вспоминал: «Разумеется, пленум надо было готовить, а это дело непростое, в известной мере опасное. Однако большинство членов ЦК были внутренне готовы к такому обсуждению, в чем я лично убедился, когда беседовал накануне пленума с членами ЦК Келдышем, Елютиным, Кожевниковым, Костоусовым и некоторыми другими»[201]. К пленуму основательно готовился и сам Егорычев: он составил тезисы выступления. По его утверждению, 14 октября он взял их с собой на заседание в Кремль.

Еще один брежневский соратник Устинов вовлек в «дело» двух членов ЦК в ранге министров: своего заместителя Тарасова и председателя Комиссии по вопросам СЭВ Новикова. Новиков вспоминал, что как-то вечером Устинов пригласил его к себе, их кабинеты были рядом – в одном кремлевском коридоре. «У него сидел Александр Михайлович Тарасов, его заместитель по ВСНХ (в правительстве Косыгина он станет министром автомобильной промышленности). С места в карьер пошел разговор о предстоящем, причем не в ноябре, как намечалось, а на днях, Пленуме ЦК. Меня попросили подготовить два выступления, разоблачающие безобразия, “вытворяемые Хрущевым”, одно – Устинову, другое для себя.

– Хрущева снимают? – спросил я. Устинов подтвердил.

– Какая позиция военных и КГБ? – уточнил я расклад сил.

– Все в порядке, они с нами, – получил я ответ.

Я согласился. Читатели могут по-разному меня судить, но так было.

В течение трех дней мы с Тарасовым все подготовили. Устинов внес поправки, теперь оставалось ждать приезда Хрущева»[202].

Новиков датирует разговор в кабинете Устинова сентябрем, однако дату не называет. Скорее всего, это было в последний день месяца. В пользу такой датировки свидетельствуют следующие обстоятельства.

Новиков упоминает о сроках предстоящего Пленума ЦК: «…не в ноябре, как намечалось, а на днях». Тексты выступлений готовили, по его словам, три дня. За это время Хрущев улетел на отдых. Устинов же, как известно, вернулся из Хельсинки 7 октября. Только тогда он мог внести правку в подготовленные Новиковым и Тарасовым выступления. Если датировать разговор Новикова с Устиновым более ранними сроками, то последняя фраза Новикова о внесении Устиновым поправок и ожидании приезда Хрущева лишается смысла.

Отметим верхушечный характер заговора и последовавшего переворота. Об этом вспоминали ответственные работники аппарата ЦК КПСС. «Еще в августе – сентябре, – писал А. Н. Яковлев, в то время заведующий сектором отдела пропаганды ЦК КПСС, – по аппарату поползли слухи о том, что Хрущев собирается обновить Политбюро, ввести в него новых людей. Но одновременно говорили и о том, что собираются освобождать Хрущева, но в это мало верилось»[203]. Руководитель группы консультантов Ф. М. Бурлацкий сетовал: «Мы, люди, стоявшие так близко к кормилу власти, ничего не знали о готовящемся заговоре против Хрущева и так мало узнали о подлинных событиях его снятия после того, как оно состоялось. Поистине прав был Черчилль, когда говорил о сталинской политической системе, что это битва бульдогов под ковром…»[204]

Активную подготовку к пленуму подтверждает в своих мемуарах и Семичастный. При этом, однако, сообщает некоторые детали, которые затрудняют восприятие событий. В частности, он упоминает Полякова наряду с Брежневым, Подгорным и секретарем ЦК Рудаковым в числе тех, кто вербовал сторонников среди секретарей ЦК КПСС, а также секретарей ЦК республиканских компартий и крайкомов.

Как мы уже отмечали, принадлежность Полякова к числу заговорщиков вызывает серьезные сомнения. Он был подвергнут жесткой критике на заседании Президиума, а в ноябре, на следующем Пленуме ЦК КПСС, снят с поста секретаря ЦК. Поскольку потерей памяти бывший председатель КГБ не страдал до последних дней, то остается предположить, что он вводил в заблуждение сознательно. О причинах же остается только гадать.

В субботу и воскресенье, 10 и 11 октября, в Москве установилась необычно теплая погода. Воздух в столице прогрелся до 18 градусов.

Десятого октября Косыгин принял в Кремле французского министра по делам научных исследований Гастона Палевски. Тот, как вы помните, через день отправился на встречу с Хрущевым в Пицунду.

Одиннадцатого октября из Москвы в Париж вылетела делегация депутатов Верховного Совета СССР, входивших в советско-французскую секцию Парламентской группы СССР[205]. Возглавлял делегацию Сатюков. Главный редактор «Правды» входил в ближний круг первого секретаря, и потому его присутствие в Москве было для заговорщиков нежелательным.

Как вы помните, в этот день Хрущев из Пицунды позвонил Полянскому. Об их телефонном разговоре историку Ю. В. Аксютину рассказал сам Полянский. «.По его словам, в воскресенье, 11 октября 1964 года, ближе к вечеру ему звонит Хрущев, ругается, намекает на какие-то интриги против него и, обещав показать кузькину мать, объявляет, что через три-четыре дня вернется в столицу.

– Будем рады, Никита Сергеевич, – выдавливает из себя Полянский.

– Так-таки рады? – переспрашивает Хрущев, и в голосе его чудится не только недоверие, но и угроза[206].

Полянский тут же обзванивает всех членов Президиума ЦК. Никак только не удавалось переговорить с Брежневым. Его помощник каждый раз отвечал:

– Леонид Ильич занят и не может подойти к телефону.

Наконец, потеряв терпение, Полянский просит помощника:

– Передай Леониду Ильичу слово в слово, не перепутай: в Москве хорошая погода, через три-четыре дня Никита Сергеевич возвращается в Москву!

“В Москве хорошая погода!” – до Брежнева сразу же дошло тревожное значение этого пароля, и через несколько минут он сообщал Полянскому:

– Митя, все понял, выезжаю на аэродром, дал команду подготовить самолет к срочному вылету. Через пару часов буду с вами»[207].

Рассказ об этих событиях был опубликован Ю. В. Аксютиным еще раз. Во второй, более поздней, публикации добавились важные детали. Если в первом варианте Полянский обзванивает членов Политбюро, то во втором – они все собираются у него и требуют, чтобы он дозвонился до Брежнева. «Вскоре все присутствовавшие в Москве члены Президиума ЦК собираются у Полянского. Тот сообщает, что уже вылетели из Кишинева Подгорный и из Минвод Кириленко, но что никак не может дозвониться в Берлин до Брежнева:

– Он не подходит к телефону, велит отвечать, что занят.

– Звони снова, – говорят ему» [208].

Во Внуково-2 Брежнева, Мазурова и Пельше встречали Суслов, Титов, Лесечко, Ломако и Муравьева.

Подгорный в этот день вместе с главным коммунистом молдаван Бодюлом сажал деревья в старейшем парке Кишинева. Они заложили аллею дружбы. Торжества продолжились на стадионе, где собрали 25-тысячный митинг. Подгорный сообщил собравшимся, что имеет поручение от Никиты Сергеевича Хрущева «передать молдавскому народу и Коммунистической партии Молдавии его горячие поздравления и наилучшие пожелания новых успехов». Вечером Подгорный отбыл из Кишинева.

Двенадцатого октября по сигналу Подгорного в Москву прилетел Шелест. «Улетая в Москву, – вспоминал Петр Ефимович, – я дал указания под разными предлогами пригласить в Киев всех членов, кандидатов и членов ревкомиссии ЦК КПСС и задержать их несколько дней в Киеве до особого указания. Все эти “организационные” меры осуществлялись через А. Н. Соболя[209], второго секретаря ЦК КПУ. Подобные меры были приняты и по другим республикам. Что же касается членов ЦК от РСФСР, то они, по существу, все были уже в Москве»[210].

По поводу местонахождения членов ЦК от Российской Федерации Шелест немного заблуждался. Как вы помните, 12 октября в Москве не было не то что всех их, а и кандидата в члены Президиума ЦК Ефремова. «На обратном пути из Тувы я остановился в Новосибирске, – рассказывал он, – так как в самолете меня настиг приступ стенокардии. Первый секретарь обкома партии Ф. С. Горячев вызвал врача. Я попросил сделать все возможное, чтобы утром улететь в Москву. Они, конечно, отговаривали, советовали пожалеть свое здоровье. Горячев, между прочим, сказал: “Знаешь, меня срочно вызывают в Москву. Говорят, нет единства в Президиуме относительно записки Хрущева к Пленуму ЦК. Решили посоветоваться с секретарями обкомов. Но я только переболел гриппом и после осложнений не могу летать. Кружится голова…”

Я спросил, кто вызывает. Горячев ответил, что вызывает Д. С. Полянский. Я порекомендовал ему ехать поездом, а Полянскому можно объяснить, что самолетом лететь не мог. Тогда Горячев попросил меня самому поговорить с Полянским, мол, телефон рядом. Действительно, на тумбочке рядом с кроватью стоял аппарат “ВЧ”. Я снял трубку и попросил Москву. Соединили моментально, но сказали, что все в Кремле, в зале заседаний Президиума. Я попросил соединить с дежурным по Президиуму ЦК КПСС. Тот ответил, что все вышли в заднюю комнату, обсуждают вопрос о встрече космонавтов товарищей Комарова, Егорова, Феоктистова. Чувствуя большую усталость и сильное недомогание, я сказал товарищу Горячеву: “Ну, видишь, говорить сейчас не с кем. Позвони сам завтра Полянскому и все объясни”. На этом наш разговор закончился»[211].

Насоветовав Горячеву ехать поездом, сам Ефремов, как и обещал, поспешил на самолет и утром 13 октября был в Москве. Впрочем, не будем волноваться и за Горячева: на пленум он не опоздал – его фамилия значится в протоколе.

Естественно, что вопрос о встрече космонавтов не был главным в повестке дня. О чем совещались 12 октября члены Президиума ЦК, наиболее подробно из участников сообщил Шелест: «В Москве я имел длительную беседу с Подгорным, Брежневым, Кириленко, Шелепиным и другими товарищами. Обсуждался главный вопрос, какую найти форму и причину, чтобы пригласить Н. С. Хрущева в Москву. Не догадается ли он обо всем и не примет ли “ответных контрмер”?

Обсуждали, какие вопросы поставить на Президиуме в присутствии Хрущева, кому выступить первому – Подгорному или Брежневу»[212].

Шелест, стилизовавший свои воспоминания под дневниковые записи, набранную жирным шрифтом помету «12 октября» использует трижды, как бы разделяя события на смысловые группы. Второй раз под этим числом он рассказывает о заседании Президиума ЦК. Таким образом, получается, что узкий состав Политбюро обсуждал «главный вопрос» до открытия заседания в приватных беседах. Мало того, Шелест прямо пишет об указаниях собрать членов ЦК от РСФСР, УССР и других республик. Полянский 11 октября обзванивает не только членов Президиума, но и членов ЦК. Егорычев, Устинов, Новиков, Тарасов готовят выступления на пленуме, хотя ни ЦК, ни его Президиум решения о проведении пленума еще не принимал. Инициативная группа противников первого секретаря действует втайне от него по ранее намеченному плану – разве это не заговор?

«12 октября почти весь день заседал Президиум ЦК КПСС без Хрущева, – вспоминал Шелест. – Там “вырабатывалась методика” проведения президиума по прибытии и с участием Н. С. Хрущева. Заседание проходило в какой-то нервозности и страхе, а также в какой-то неуверенности. Наконец пришли к решению, что причиной для вызова Хрущева на заседание Президиума должно послужить то, что многие члены ЦК от РСФСР, Москвы, Ленинграда, Украины и Грузии задают много вопросов и требуют на них ответы по составлению 7- или 8-летнего плана. Много было вопросов по записке Н. С. Хрущева по реорганизации сельского хозяйства. Что по этим и другим вопросам, мол, требуется ваше присутствие, Никита Сергеевич, члены Президиума тоже такого мнения и считают ваш приезд крайне необходимым. Такова была “легенда”. По существу же, на этом Президиуме обсуждался вопрос о стиле работы Н. С. Хрущева, о мерах и методах устранения его от руководства. Раздавались робкие голоса, мол, возможно, надо разделить посты первого секретаря ЦК КПСС и Предсовмина, оставив на посту Предсовмина Хрущева. Но, зная характер и приемы Хрущева, против этого предложения яро выступил Брежнев…

Решено было, что на президиуме первым в обсуждении вопроса должен выступать я – “все же голос периферии” – и сразу дать почувствовать, что Украина критикует существующие порядки и стоит за изменение стиля и методов руководства. Пришли также к единому мнению, что вечером 12 октября надо звонить в Пицунду Н. С. Хрущеву и приглашать, по существу, вызвать, требовать его приезда в Москву на заседание Президиума. По логике, звонить должен был Подгорный, так как он фактически исполнял все обязанности по ЦК. Но после некоторого обсуждения и выступления Подгорного, в котором чувствовалось его нежелание звонить (а доводы были такие, что накануне Хрущев разговаривал с Подгорным и никаких подобных вопросов не возникало, поэтому звонок Подгорного будет “нелогичным” и может вызвать некоторое подозрение), было решено, что звонить должен Брежнев»[213].

Все эти важные факты Петр Ефимович перемежает морализаторскими рассуждениями о том, что никаких идейных мотивов свержения Хрущева не было. Его окружение выказывало лишь «одобрение и преклонение».

Как мы уже говорили в главе, посвященной формированию заговора, он прошел несколько этапов. Мы видели, как заговор перешел из второго этапа в третий. Узким составом Президиума ЦК при активном участии представителей номенклатуры, не входивших в этот орган, были приняты решения о созыве не только заседания Президиума для проработки и снятия первого секретаря, но и о созыве Пленума ЦК, который должен был утвердить отставку Хрущева. Таким образом, рассуждения участников дворцового переворота о легитимности их действий («пленум назначил, пленум и снял»), совершенно беспочвенны.

О том, что в событиях «малой октябрьской революции», как любил шутить Семичастный, наличествуют элементы переворота, был вынужден признать он сам. Вот как бывший председатель КГБ описывает свою деятельность по «делу» после возвращения в Москву Брежнева и Подгорного. «Перед КГБ стояла задача обеспечить спокойный и гладкий ход событий. О том, что должно произойти, я информировал своих заместителей и начальников разведки и контрразведки, начальника Девятого управления. Кроме них на Лубянке об этом знали еще несколько высокопоставленных сотрудников.

“Проблематичных” в этом плане чекистов оставалось примерно пять или шесть десятков. Именно столько их было в команде, обеспечивающей личную охрану Хрущева, которая находилась в это время вместе с ним на Черном море. Формально они неизменно были в моем подчинении, однако в случае если бы высший представитель отдал им другую команду, они не могли его ослушаться.

Разработали мы также план обеспечения порядка в столице и особенно в Кремле, где и должна была развернуться дискуссия на Президиуме ЦК, а затем и работа пленума. Здесь помогло и московское управление. Все работали с пониманием и добросовестно.

В это время наша военная контрразведка и контрразведывательные подразделения Московского округа получили приказ строго следить за любым, даже самым малейшим движением войск в округе и при передвижении их в сторону Москвы немедленно сообщить в КГБ»[214].

Следует иметь в виду, что по некоторым данным ВЧ-связь государственной дачи в Пицунде была переключена на московский спецкоммутатор. Таким образом, председателю КГБ немедленно докладывали о всех телефонных переговорах Хрущева[215].

Принимались и другие необходимые по разумению заговорщиков меры, не только по линии спецслужб и армии, но и по партийной линии. Напомним, что главного редактора «Правды» на всякий случай отправили в Париж во главе парламентской делегации[216]. Действительно, Сатюков на октябрьском (1964 г.) Пленуме ЦК отсутствовал[217]. Академик Арбатов оценивал эти действия следующим образом: «Другая характерная деталь ситуации, подтверждающая версию заговора: накануне событий были довольно ловко убраны из Москвы (в том числе отправлены в загранкомандировки – а это требовало официального решения Секретариата ЦК КПСС) люди, входившие в узкий круг приближенных Н. С. Хрущева. И прежде всего, члены так называемой пресс-группы, возглавлявшие средства массовой информации (редактор «Правды» П. Ф. Сатюков, председатель Гостелерадио М. А. Харламов и др.). Я не думаю, чтобы они оказали сопротивление готовящейся акции, но ее организаторы, видимо, хорошо помнили совет В. И. Ленина революционерам: прежде всего захватить почту, телеграф, телефон. И модернизировали его, поставив на первое место средства массовой информации»[218].

Тот же Арбатов пересказал забавную историю появления на Гостелерадио нового назначенца. По его мнению, она проливает свет на психологическую атмосферу, в которой готовилось и совершалось смещение Хрущева. Прибывший поздно вечером в телерадиокомитет один из замов Андропова Месяцев задал единственный вопрос: «Где кнопка?» Его не сразу поняли. Оказалось, что новый председатель имеет в виду кнопку, которая могла отключить все радио- и телепередачи.

Шелест также отмечал, что нервы у всех были напряжены до предела.

Постановление Президиума ЦК КПСС «О возникших вопросах по поводу предстоящего Пленума ЦК КПСС и разработок перспективного народно-хозяйственного плана на новый период». 12 октября 1964 г.

Вслед за сменой руководства в Гостелерадио был заменен и руководитель ТАСС.

О подробностях происходившего дальше, вечером 12 октября, можно узнать из двух основных источников. Это воспоминания Шелеста (остальные члены Политбюро так подробно не рассказывали) и Семичастного. Они сходятся в главном, но разнятся в деталях. Давайте сравним их описание событий.

Шелест: «Где-то около 21 часа Брежнев звонит Хрущеву. Мы все находимся тут же, в комнате заседания Президиума ЦК КПСС в Кремле. При нас состоялся разговор. Брежнев волновался, терялся, и некоторые вопросы приходилось подсказывать. Чувствовалось, что Хрущев с Брежневым разговаривал строго. Последний при разговоре побледнел, губы посинели и говорил с какой-то дрожью в голосе. Все же Брежнев кое-как провел разговор, изложил суть дела и высказал просьбу, что желательно, чтобы Н. С. Хрущев прибыл в Москву 13 октября. Брежнев нам передал, что Хрущев сказал: “Что у вас там случилось? Не можете и дня обойтись без меня? Хорошо, я подумаю. Здесь Микоян, я с ним посоветуюсь. Позвоните мне позже”».

На этом первый разговор и закончился. Чувствовалось какое-то замешательство и возбуждение.

Спустя час Брежнев снова позвонил Хрущеву, Никита Сергеевич сказал с некоторым раздражением: “Хорошо, я завтра в 11.00 вылетаю в Москву вместе с Анастасом Ивановичем”»[219].

Семичастный: «12 октября все собрались на квартире у Леонида Ильича Брежнева.

Ему предстояло позвонить Никите Сергеевичу в Пицунду и вызвать последнего в Москву для участия в заседании Президиума.

Дрожащего Брежнева нам пришлось к телефону буквально тащить – такой страх он испытывал от сознания того, что именно ему приходится начинать всю акцию. Вызвали Пицунду и стали ждать (связь обеспечивали мои люди). Наконец на другом конце провода раздался голос Хрущева.

Брежнев начал очень неуверенным голосом убеждать Хрущева приехать в Москву на заседание Президиума: необходимо обсудить его записку по сельскому хозяйству.

– Эти вопросы могут и подождать, – неожиданно для нас всех ответил Хрущев. – Обсудим их вместе после моего возвращения из отпуска.

На этом он намеревался разговор закончить.

Мы стояли, столпившись, рядом с Брежневым. Выражение лиц Подгорного, Суслова, Полянского, Шелепина и других выдавали их внутреннюю напряженность: что теперь Леонид Ильич сделает? Мы стали подсказывать, чтобы Брежнев настаивал.

– Нет, Никита Сергеевич, – Брежнев придал своему голосу решительный тон. – Мы уже решили. Заседание созвано. Без вашего участия оно не сможет состояться.

Хрущев был несколько удивлен, однако ясного ответа не давал.

– Хорошо, – сказал он наконец. – Мы здесь подумаем с Анастасом.

Я отправился в свой кабинет на Лубянку, и каждый час Брежнев названивал мне: есть ли новости?

Только в полночь дежурный по правительственной охране доложил, что Хрущев затребовал правительственный самолет в Адлер, ближайший к Пицунде аэропорт, к шести часам утра следующего дня.

Я немедленно передал эту информацию Брежневу. Тот обрадовался»[220].

Итак, об отличиях. У Шелеста Брежнев звонит из Кремля после или в ходе заседания Президиума ЦК, звонит дважды. У Семичастного – из квартиры (Кутузовский проспект) и только один раз. По Шелесту, Хрущев сообщает Брежневу о согласии прилететь. По Семичастному, он узнает о решении Хрущева прилететь по своим каналам и сообщает Брежневу.

Шелесту важно было подчеркнуть, что действие происходило в официальной обстановке (Кремль). Как видно из нескольких процитированных отрывков, его волновала проблема законности свержения Хрущева.

Семичастному важно заявить о значимости своей роли в происходящем. Но ему нечего было делать вместе с членами Президиума ЦК в Кремле: ведь он не входил в состав Президиума и не мог участвовать в его заседаниях наравне с другими заговорщиками. Это было бы свидетельством незаконности происходившего.

Версия Шелеста подтверждается рассказом Ефремова, которому, как вы помните, дежурный по Президиуму ЦК сообщил, что все вышли в заднюю комнату. То, что заседание Президиума ЦК проводилось в Кремле и Брежнев вышел звонить Хрущеву в соседнюю комнату, подтверждал и очевидец события Гришин[221]. Однако они не акцентируют внимания на количестве звонков.

О двух звонках рассказывали на партийных активах секретари украинских обкомов[222]. Это неудивительно, ведь их выступления базируются на информации Шелеста, которую он сообщил на республиканском активе. Подтверждение двух звонков Хрущеву нашлось у неожиданного очевидца, точнее, очевидицы. Личная хрущевская повариха Дышкант, правда, со слов подруги, бывшей в Пицунде, рассказывала: «Однажды во время завтрака раздался звонок из Москвы…просили Никиту Сергеевича. Тот подошел, поговорил немного. Потом снова звонок. Он опять поговорил»[223].

Однако это все устные свидетельства. Попробуем проверить их архивным документом.

В бывшем архивном фонде Политбюро сохранился документ, датированный 12 октября 1964 года. Это постановление Президиума ЦК КПСС под названием «О возникших вопросах по поводу предстоящего Пленума ЦК КПСС и разработок перспективного народнохозяйственного плана на новый период». В нем три следующих пункта.

«1. В связи с поступающими в ЦК КПСС запросами о возникших неясностях принципиального характера по вопросам, намеченным к обсуждению на Пленуме ЦК КПСС в ноябре с.г., и в разработках нового пятилетнего плана признать неотложным и необходимым обсудить их на ближайшем заседании Президиума ЦК КПСС с участием т. Хрущева.

Поручить т.т. Брежневу, Косыгину, Суслову и Подгорному связаться с т. Хрущевым по телефону и передать ему настоящее решение с тем, чтобы заседание Президиума ЦК провести 13 октября 1964 г.

2. Ввиду многих неясностей, возникающих на местах по записке т. Хрущева от 18 июля 1964 г. (№ П 1130) «О руководстве сельским хозяйством в связи с переходом на путь интенсификации», разосланной в партийные организации, и содержащихся в ней путаных установок отозвать указанную записку из парторганизаций.

3. Учитывая важное значение характера возникших вопросов и предстоящего их обсуждения, считать целесообразным вызвать в Москву членов ЦК КПСС, кандидатов в члены ЦК КПСС и членов Центральной ревизионной комиссии КПСС для доклада Пленуму итогов обсуждения вопросов на Президиуме ЦК КПСС.

Вопрос о времени проведения Пленума ЦК КПСС решить в присутствии т. Хрущева»[224].

Казалось бы, перед нами документ, достойно увенчавший усилия заговорщиков, ведь он доказывает их стремление к легитимной смене лидера. Все бы хорошо. Да вот беда: судя по формулировкам, документ явно составлен не 12 октября, а позднее, скорее всего, после заседания, где Хрущев подписал заявление об отставке. В пользу позднейшей датировки свидетельствует и подписной протокол этого заседания под № 163. В нем среди присутствовавших указан кандидат в члены Президиума ЦК Ефремов, еще пребывавший в Новосибирске.

Тем не менее можно утверждать, что решение сыграть на опережение, принятое узкой инициативной группой заговорщиков вечером 11 октября и утром следующего дня, выкристаллизовалось на дневном заседании Президиума ЦК, проведенном в присутствии большинства. Ну а окончательно отредактировано оно было позднее. Таким образом, налицо признаки заговора и переворота: и решения-то все уже приняты ранее и узким составом, и часть членов ЦК и ЦРК уже в столице.

Что же касается звонка Хрущеву из брежневской квартиры, он вполне мог иметь место. И свидетельствовал он о том, что на самом деле все решала именно узкая инициативная группа, а не Президиум, и тем более не ЦК на пленуме. Вот об этом и говорят его материалы.

Представители высшей партийной номенклатуры, те, кто не смог приехать на пленум, солидаризировались с победителями[225]. В архиве в одном из дел с материалами октябрьского (1964 г.) Пленума ЦК КПСС сохранились заявления отсутствовавших по разным причинам членов ЦК и ЦРК. Вот заявление первого секретаря Приморского крайкома партии. Процитируем его полностью.

«Президиуму и Пленуму ЦК КПСС!

В связи с болезнью я не смогу принять участие в работе октябрьского пленума ЦК. Считаю, что обсуждаемый на пленуме ЦК КПСС вопрос о смещении Хрущева с занимаемых постов остро назрел. В руководстве партией и страной он создал невыносимое положение и полностью обанкротился. Он стал новым культом личности, подавляет все живое, дезорганизует своими абсурдными действиями успешное развитие страны.

Я одобряю решительные и по-ленински принципиальные меры, принятые Президиумом ЦК, который обсудил этот вопрос и внес его на рассмотрение Пленума. Я целиком и полностью поддерживаю принятые Президиумом ЦК решения и как член ЦК КПСС голосую за немедленное смещение Хрущева с занимаемых постов и исключение его из членов ЦК за грубейшие ошибки в руководстве партией и страной.

Член ЦК КПСС В. Е. Чернышев. 6/Х 64 г.»[226].

Здание ЦК КПСС на Старой площади

Последняя фраза заявления свидетельствует, что оно было написано до пленума. Ведь Президиум не требовал исключить Хрущева из состава членов ЦК. Однако дата вызывает сомнения: 6 октября решений о созыве Пленума ЦК еще не принималось.

Датировка заявления советника при правительстве Кубы по вопросам животноводства Басова выглядит еще нелепее. Обращаясь к «первому секретарю ЦК КПСС товарищу Брежневу Л. И.», он сообщал: «Прибыв с Кубы и ознакомившись с решением Пленума ЦК КПСС от 14 октября 1964 года, заявляю, что я полностью согласен и поддерживаю решения исторического Октябрьского Пленума ЦК и прошу также присоединить за это решение и мой голос.

А. Басов. 13 октября 1964 г.»[227].

Заявление Басова, судя по содержанию, было написано после проведения пленума, но сознательно датировано автором предшествовавшим временем. Другие опоздавшие к началу пленума члены ЦК «путешественников во времени» из себя не строили и датировали свои заявления нормальным образом.

Что касается заговорщиков – членов Политбюро, то, судя по мемуарам и архивным документам, многие из них начали готовиться к выступлению на завтрашнем заседании Президиума ЦК. Шелест, например, вспоминал: «12 октября ночью в особняке № 7 на Ленинских горах я готовился, составляя тезисы выступления на Президиуме ЦК. Требовалось аргументированное и разоблачающее, обличающее пороки Хрущева выступление. Эта ночь запомнилась мне на всю жизнь. Она была очень тяжелой, ибо ни я, никто не знал, куда мы идем, и будет ли это лучше, но пути отступления уже были отрезаны, да и отступать некуда было»[228].

Вечер 12 октября и утро следующего дня запомнились еще одному человеку— А. Н. Яковлеву. Его, в то время заведующего сектором в отделе пропаганды ЦК, вызвал Суслов, который «тихим, скрипучим голосом» поручил ему подготовить проект передовицы о Хрущеве для «Правды»: «Побольше о волюнтаризме, нарождающемся культе, о несолидности поведения первого лица в государстве за рубежом…

И замолчал, задумался. Прошло какое-то время, для меня оно казалось бесконечным. Наконец Суслов начал рассуждать о том, что надо посмотреть, как поведет себя на пленуме Хрущев. Затем добавил:

– Вы сами знаете, что делал Хрущев, вот и пишите. Завтра я буду на работе в восемь часов утра. Текст передадите в приемную в рукописном и запечатанном виде. Ильичев в курсе дела. Все.

На свое рабочее место я возвращался в большом смятении.

Пошел к Ильичеву. Тот сказал с растерянной улыбкой, что это он порекомендовал меня на роль сочинителя статьи. И откровенно добавил, что ничем помочь мне не может, ибо не собирается выступать на пленуме против Хрущева. Я окончательно скис, поскольку уважительно относился к Леониду Федоровичу.

Решил поехать домой, лечь спать, завел будильник на 3 часа утра, проснулся раньше и сел за стол. Слова не шли, логика ускользала, формулировки получались вялыми, но все же мне удалось выдавить из себя 15 страниц. В 8 часов утра я был уже в приемной Суслова. При входе в здание ЦК мой пропуск проверяли двое – второй явно не из КГБ. На полу в раздевалке сидели военные курсанты. Дворцовый переворот шел по всем правилам.

В приемной Суслова собралось уже 5–7 человек. Молчаливая суета. Помощник Суслова Владимир Воронцов подошел ко мне и сказал, что сейчас они перепечатают написанное мной, что я, наверное, захочу еще раз посмотреть, что-то поправить. Все это делать надо в соседней комнате. Перепечатали, доработал, снова перепечатали. Отдал Воронцову. Он отпустил меня восвояси.

Пока сидел в приемной, понял, что люди с напряженными лицами, суетившиеся вокруг, готовят речь для Суслова на ту же тему[229].

Эта зарисовка живописует не только напряженную атмосферу, царившую в аппарате ЦК КПСС. В ней отразилась такая важная черта дворцового переворота, как привлечение военных. Недаром Шелест вспоминал: «Н. С. Хрущев любил рассказывать во всех подробностях и тонкостях дела, как он организовывал борьбу с “антипартийной” группой, как арестовывал Берию. Многие методы, приемы и “тактика”, известные из рассказов Хрущева, были применены нами при подготовке “мероприятий” по смещению самого Н. С. Хрущева»[230]. По всему было видно, что «ученики» отлично применили теорию на практике. Несколько строк об обстановке в аппарате ЦК находим у Бовина, готовившего с коллегами на госдаче очередной материал по линии коммунистического движения: «Ближе к середине октября мы почувствовали, что начальство стало терять к нам интерес. Телефоны звонили все реже и реже. А потом и вовсе замолчали. Что-то происходило…

Уже в Москве узнаем о Пленуме ЦК и снятии Хрущева. Вечером 14 октября в цековских коридорах, как всегда, тихо. Только задумчиво прогуливались рослые молодые люди (не зря Семичастный зарплату получает!)»[231].

Готовность заговорщиков перейти к силовому варианту переворота подтверждают свидетельства бывших сотрудников 9-го управления КГБ СССР. Уже цитировавшийся нами генерал Королев вспоминал о том, что начальник управления Чекалов был введен Семичастным в курс дела. «Потому что не без ведома Чекалова уже была готова группа по разоружению охраны Хрущева. Делалось все очень быстро. Это я знаю от наших ветеранов, которые поставили меня во главе своего совета.»[232]

Любопытная деталь, доказывающая стремление заговорщиков предусмотреть любые повороты событий: во главе группы по разоружению личной охраны Хрущева был поставлен чекист, когда-то в нее входивший и освобожденный от обязанностей по указанию самого первого секретаря.