Четырнадцатого октября в 10 часов утра члены Президиума ЦК вновь собрались «на уголке». Продолжим реконструкцию заседания, опираясь в основном на два источника: записи Малина и рассказ Ефремова. Заседание началось с речи Полянского.

Согласно записям Малина, Полянский, как и многие выступавшие накануне, начал с линии партии: он разграничил линию, намеченную на трех последних партсъездах, и то, как осуществлял ее Хрущев. Текущее заседание Президиума ЦК оратор назвал историческим.

«Очистив» линию партии, Полянский попытался отмежевать от первого секретаря своих товарищей по Президиуму ЦК. По его утверждению, с новыми порядками, введенными Хрущевым, члены Президиума не мирились и раньше, однако прежде времени отношения не обостряли. Тем более что первый секретарь критики не принимал.

Далее Полянский использовал ударный тезис «доклада Шелепина – Полянского» о «двух Хрущевых» и даже обозначил хронологию трансформации личности первого секретаря. «Другой Хрущев стал. В первую пятилетку вел хорошо себя. В последнее время захотел возвыситься над партией, стал груб»[258].

Вместе с деформацией хрущевской личности менялось и положение в сельском хозяйстве – в первые годы все шло хорошо, но затем наступили «застой и разочарование». Материально-техническая база была ослаблена.

Здесь Полянский отвлекся от проблем сельского хозяйства и заметил: «Сталина поносите до неприличия», а затем вновь вернулся к неудовлетворительной ситуации в деревне. Ее он, видимо, охарактеризовал как мрачную. При этом он отошел от сюжетов «доклада Шелепина – Полянского» и, продемонстрировав эрудицию, употребил слово «Пошехонье», которое в первую очередь ассоциируется с «Пошехонской стариной» Салтыкова-Щедрина и мрачными сторонами крестьянской жизни времен крепостничества. Следом он использовал еще один литературный образ: «седеет деревня». Скорее всего, речь шла об оттоке из села молодежи.

Среди ошибок первого секретаря были названы отстранение прочих членов Президиума от сельскохозяйственных вопросов, руководство посредством записок. Не забыл Полянский и пресловутую 8-летку, и неправильную оценку Хрущевым себестоимости колхозной и совхозной продукции: «о ценах (глупость высказывали)». Упрекнул и в пренебрежении отечественными учеными, которым первый секретарь предпочитал зарубежных гостей: «Вы 10 академиков Тимирязевки не принимаете два года, а капиталиста с ходу принимаете». Следуя в целом канве доклада, Полянский вновь обратился к образной речи. Критикуя Хрущева за поддержку Лысенко, назвал академика «Аракчеевым в науке».

В заключение вновь обратившись к личности свергаемого единоличного лидера, констатировал: «тяжелый вы человек», «теперь вы другой», «заболели манией величия» и подытожил: «Вывод – уйти вам со всех постов в отставку. Вы же не сдадитесь просто».

Последние слова Полянского в записи Малина свидетельствуют о том, что Хрущев еще не подписал заявление об отставке.

В рассказе Ефремова начало и конец выступления Полянского совпадают с заметками Малина. Полянский заявил, что Хрущев в последнее время изменил свое отношение к кадрам. Сначала советовался с товарищами, но затем решил, что может все сам, ему все возможно. Хотел, видимо, возвыситься над партией. Мы имеем как бы двух Хрущевых. Первый – талантливый организатор, руководитель. Второй – грубый, нетактичный к людям человек. Отсюда и все ошибки, в особенности в сельском хозяйстве.

Рабочая протокольная запись заседания Президиума ЦК КПСС. 14 октября 1964 г. Выступление Д. С. Полянского

Ефремов отмечал, что Полянский «много оперировал цифрами и фактами, привел показатели ослабления материально-технической базы сельского хозяйства, снижения урожайности, продуктивности животноводства, уменьшения поголовья скота»[259]. Его речь была самой длинной в сравнении со всеми другими.

«Сталин себя скромнее вел, чем вы, Никита Сергеевич, – заявил Полянский Хрущеву. – Вы заболели манией величия, и, думаю, это неизлечимая болезнь. Вы умный человек, но наделали много ошибок. Подайте заявление об уходе со всех постов».

Наряду с этим в изложении Ефремова приводятся и отсутствующие у Малина подробности. «Хрущев оскорбительно отзывался об А. И. Микояне: “слякоть”, “назойливая муха” и т. д.». Резко критикуя Хрущева за положение в сельском хозяйстве, Полянский упомянул, в частности, о колхозе родного хрущевского села Калиновка, сказав: «Не по Калиновке надо судить о действительных результатах работы колхозов и совхозов».

Ефремов также рассказал, что Полянский обвинил его в том, что он мирился с действиями Хрущева и проявил беспринципное, холуйское отношение в деле с Калиновкой, когда возглавлял Курский обком КПСС. «Я бросил реплику с места: “Ты скажи о себе, о своем руководстве сельским хозяйством!” “Да, – ответил Полянский, – я скажу и о себе”. Но ничего не сказал. Члены Президиума предупредили его, что он сильно затянул свою речь. Надо заканчивать, должны высказаться еще и другие товарищи».

Согласно рассказу Ефремова, Косыгин заметил: «Надо покороче говорить, иначе мы дождемся, как это было в 1957 году, члены ЦК придут и всех нас отсюда вынесут».

Видимо, об этих словах Косыгина присутствовавший на заседании Шелепин рассказал Семичастному. Тому, похоже, они запали в душу, поскольку весьма странным образом отразились в воспоминаниях бывшего председателя КГБ. Так, в одном из последних интервью Семичастный заявил: «А вообще, не хвалясь, могу сказать: в том, что Президиум ЦК заседал два дня, а не больше – в определенной мере и моя заслуга. В Москву к тому времени съехались члены ЦК, многие из них стали названивать, одни говорили: “Что ты сидишь, они там Хрущева снимают, надо идти его выручать”. Другие, наоборот, боялись, что Хрущев может остаться у руля. Я об этих настроениях доложил по телефону Брежневу и сказал: «Быстрее собирайте Пленум, я не могу дальше сдерживать членов ЦК. Иначе еще сутки и я не выдержу напора, они к вам придут, станут “спасать” Хрущева, как было в 57-м году во время борьбы с “антипартийной группировкой”». Это было 13 октября. И знаете, мои слова подействовали на руководство Президиума как холодный душ. На следующий день – 14 октября – провели Пленум ЦК и вопрос решили»[260].

В эти утверждения Семичастного верится с трудом: здесь он явно запутался в датах, да и роль свою преувеличил. В книге его диалог с Бежневым воспроизведен следующим образом:

«– Продолжение дискуссии никому не идет на пользу: в зал может заявиться какая-нибудь делегация – спасать либо вас, либо Хрущева.

– Что предлагаешь? – тревожно спросил Брежнев.

– Я за то, чтобы пленум собрался сегодня же. Еще одну ночь я не смогу контролировать ситуацию.

Брежнев посоветовался с остальными, и через полчаса сам мне позвонил:

– Пленум откроется в шесть вечера. Мы договорились, что те, кто еще хочет выступить, получат по пять минут, а затем подведем черту»[261].

Заметим, что в книге диалог с Брежневым отнесен к 14 октября. Видимо, в газете редакторы были менее внимательны к фактам, нежели в издательстве. Мы еще вернемся к этим недостоверным утверждениям Семичастного (ну, не было желающих спасать Хрущева) и расскажем, что на самом деле ограничивало продолжительность заседания в этот день.

Выступавший вторым Микоян, согласно ефремовскому рассказу, кратко остановился на международной деятельности Хрущева и трех кризисах. Он сказал, что по Суэцкому каналу и Берлину наши действия и линия Хрущева были правильными. «В отношении посылки подводного флота на Кубу я, – сказал А. И. Микоян, – возражал. Но Р. Я. Малиновский доказывал, что это сделать можно и нужно. Несколько раз обсуждался этот вопрос у Хрущева, и вместе мы его решили, направив на Кубу ракеты. Нынешний Президиум способен управлять страной. В то же время имеют место факты грубости Хрущева. По сельскому хозяйству Никита Сергеевич допустил много ошибок, позволил заведующему сельхозотделом ЦК Мыларщикову организовать позорное “рязанское дело”».

Микоян высказался за то, чтобы не допускать впредь совместительства постов первого секретаря ЦК КПСС и Председателя СМ СССР. Анастас Иванович отрицательно отозвался о некоторых лицах из окружения Хрущева, подвергнув критике секретаря ЦК КПСС Полякова, который не внес ни одного крупного вопроса в Президиум. Это не секретарь ЦК КПСС, заявил Микоян. Обратил он внимание и на то, что существует много подхалимажа в отношении Хрущева, этим занимается пресса.

Гамаль Абдель Насер вручает Н. С. Хрущеву высшую награду ОАР

О разделении парткомов Микоян сказал, что это сделано неправильно, он возражал, однако его доводы не были учтены. Что касается предложений об освобождении Хрущева от всех постов, то Микоян заявил: «Считаю, что Никита Сергеевич должен оставаться в руководстве партией». Далее он сказал примерно так: «Надо подумать, осторожно подойти к этому вопросу. Ведь освобождение Хрущева будет богатым подарком китайцам, Мао Цзэдуну, а кроме того, все, что сделано и делается Никитой Сергеевичем, – это наше богатство. И не надо им разбрасываться. Можно ограничиться серьезным предупреждением Хрущеву о допущенных им ошибках, неправильных действиях, но об освобождении его от руководства вопрос не решать».

После этого рванулся со своего места А. Н. Шелепин, подбежал к переднему краю стола и в резкой форме выступил против Микояна за его предложение. С места в поддержку Шелепина с критикой Микояна громкие фразы высказали Ю. В. Андропов, П. Н. Демичев и другие».

Микоян также упоминает об этом. «Демичев сказал что-то вроде: “Если вы будете защищать Хрущева, мы и о вас поставим вопрос”»[262].

На карточках Малина следом за выступлением Полянского записано не выступление Микояна, а зафиксирована реплика Шелепина: «Товарищ Микоян ведет себя неправильно, послушать его». Такая формулировка («послушать его») предполагает иную картину, нежели у Ефремова. Похоже, Шелепин с места потребовал заслушать Микояна, поскольку тот каким-то образом пытался снизить накал после речи Полянского.

Мы можем констатировать, что сюжеты сказанного Микояном в обеих версиях в целом совпадают. Только в передаче Малина гораздо отчетливей видно, что Микоян попытался отвести удар от себя и одновременно не слишком резко высказываться в адрес Хрущева. Последнего он оценивал по формуле: «с одной стороны, с другой стороны».

После обязательных заклинаний о правильных решениях съездов Микоян заявил: состав Президиума стабилен и «может управлять страной». Далее он попытался опровергнуть прозвучавшие накануне заявления Шелепина.

По мнению Микояна, внешней политикой Хрущев «быстро овладел». Что касается суэцкого кризиса, то Советский Союз не был в состоянии войны с антиегипетской коалицией – был лишь риск военного столкновения. Постарался убедить собравшихся, что выступал против позиции Хрущева по берлинскому и кубинскому вопросам. Если берлинский вопрос разрешался «в общем правильно», то к Кубе «подводный флот послать – сама идея на грани авантюры». С одной стороны, Хрущев допускал опасные высказывания, с другой – «блестящие беседы с иностранцами». С одной – правильно отмечены «вспыльчивость, раздражительность», с другой – «Игнатов подзуживает», а у Хрущева «нет мстительности».

С одной стороны, по оценке Микояна, Хрущев смело выдвигает людей и «кадры неплохие», с другой – виновно «окружение» (предложил «отделить т.т. Малина и Шуйского»). «Старовский путает», «подсовывали цифры». Не забыл Микоян и свои положительные инициативы: и Косыгина-то в Председатели Совмина предлагал, и против разделения обкомов возражал (правда, только «сначала»). Закончил выступление так же: с одной стороны, «неправильное отсечь», «т. Хрущева разгрузить», с другой – он «должен оставаться у руководства партии».

Упомянутые Ефремовым реплики Андропова и Демичева в записи Малина отсутствуют.

Следом выступал Косыгин, первым делом заявивший, что удовлетворен ходом обсуждения, которое продемонстрировало единство в Президиуме. Тем самым он дезавуировал предложение Микояна об оставлении Хрущева в руководстве. Он также выразил уверенность в том, что весь ЦК поддержит Президиум. А такая поддержка необходима, ведь сложившуюся ситуацию не удастся разрешить полумерами.

Несмотря на отрывочный характер записей, Малину удалось (может быть, невольно) передать эмоциональный накал речи будущего премьера. Стиль Хрущева – «не ленинский»: все делает сам, ничего не поручает товарищам («XXII съезд – два доклада на себя взял», «пленумы – сам все делает»). «Все сам, все сам», – раздраженно повторил Косыгин.

«Письма льстивые рассылаете, а критические нет»[263]. «Противопоставили себя Президиуму и ЦК». «Ни с кем не считаетесь». «Интриговали». «Не радуетесь росту людей». «Доклад т. Суслова сначала хвалил, потом хаял». «Власть на вас давит», «вам нравятся овации». «Единоличные решения о 5-летке и 8-летке», «зачем нам замазывать трудности?». «Военные вопросы – монополизировал».

Предложения Косыгина Малин записал также четко и кратко.

«Созвать Пленум».

«Разделить посты, ввести пост 2 секретаря».

«Вас освободить от всех постов».

Ефремов, как и Малин, отметил, что Косыгин не согласился с Микояном. «Президиум ЦК, – подчеркнул Косыгин, – характеризует единство и политическая зрелость, и при решении вопроса о Н. С. Хрущеве полумерами ограничиться нельзя. Уже давно было видно, что стиль в работе товарища Хрущева не был ленинским. Как, например, Никита Сергеевич организовал проведение XXII съезда КПСС? Взял на себя два доклада, а также открытие и закрытие съезда. Почему вы, Никита Сергеевич, не готовили второго секретаря ЦК КПСС?»

В целом обе версии совпадают. Рассказ Ефремова содержит некоторые любопытные подробности.

«Товарищ Хрущев, – продолжал А. Н. Косыгин, обращаясь к нему, – вы допустили развитие подхалимажа. Среди руководства рассылаются письма, в которых говорится, что вы гениальный человек, называют вас “сверхчеловеком”. Но если бы вы были деятелем ленинского типа, то дали бы указание разослать и другие письма, в которых содержится острая критика ваших ошибок и неправильного поведения, больших упущений в руководстве партией и правительством…»

Алексей Николаевич сказал далее Хрущеву: «Вы честный человек. Вы не допустили репрессии, но вы противопоставили себя Президиуму ЦК. У вас неограниченная власть. Вы ни с кем не считаетесь, никого не выслушиваете до конца, обрываете. И ваше предложение о ротации кадров непродуманно, создает неуверенность у людей. Вот работаешь и думаешь, останешься ты после очередного съезда или нет. Нужно серьезнее заниматься кадровой работой. Ваш стиль работы не годится. Вы интриговали в Президиуме: одного решали “раздолбать”, с другим заигрывали. Мы это видели, но не могли в сложившейся обстановке вам возразить.

Много ночей мы не спали и сегодня пришли сюда с чувством огромной тревоги за судьбу партии. Вы не терпите роста кадров. Сначала поздравляли М. А. Суслова за хороший доклад, а потом его охаивали. В подборе кадров вы допускаете ошибки, опираетесь на людей, которые вас же подводят. Вот мы построили прекрасную ГЭС в Куйбышевской области, на Волге. Вы поехали туда с Кузьминым и Засядько и начали на митинге критиковать ГЭС, обмазали грязью лучшую гидроэлектростанцию в мире. Потом, когда академики написали протест, пришлось вам отступать от своих утверждений. Это не украшает руководителя.

В Совете Министров СССР мне вы фактически запрещаете заниматься и промышленностью, и сельским хозяйством, а сами всего не охватываете. Многие вопросы не обсуждаются на Президиуме ЦК. Вы рассылаете свои записки. Но нельзя подменять записками коллективных решений Президиума ЦК КПСС.

В последние годы, – продолжал А. Н. Косыгин, – вы допустили крупные ошибки в разделении партийных комитетов, в проведении Пленумов ЦК. По существу, вы ликвидировали Пленум как орган, который призван контролировать Президиум ЦК. Нарушена ленинская традиция о проведении Пленумов без аплодисментов. Иногда наши Пленумы напоминают митинги.

Товарищ Хрущев! Вы запутали огромное дело с народнохозяйственными планами, заявив, что нельзя выполнить семилетку, а надо разработать новый план на 10 лет. Это вызвало международный скандал, так как социалистические страны работают по согласованным с СССР планам.

Наброски выступления Л. И. Брежнева на листах перекидного отрывного блокнота. 13–14 октября 1964 г.

Вы допускаете ошибку в том, что единолично держите в своих руках все вопросы обороны. Члены Совета обороны к работе не привлекаются. Неправильно вы строите взаимоотношения с друзьями из социалистических стран. Ваши крылатые фразы: “Был бы хлеб, а мыши найдутся” и другие – это оскорбительно воспринимается в соцстранах. В сельском хозяйстве вы ошибочно понуждали расширять посевы кукурузы. Кукуруза принесла, конечно, пользу для кормовой базы животноводства, но и большой вред, когда ее начали сеять в Мурманской и других областях, где она не растет. После поездки на Алтай вы подняли шум о развитии производства бобов, а в результате получился провал».

Заканчивая свое выступление, Алексей Николаевич, обращаясь к Хрущеву, сказал: «Вы, видимо, с нашими разговорами не согласитесь… Вас нужно освободить от всех постов, иначе логика культа личности приведет к печальному концу». Косыгин предложил доложить обо всем на Пленуме ЦК КПСС, отменить намеченный пленум по сельскому хозяйству и отозвать записку Хрущева как неправильную. К этому же он добавил, что надо разделить посты первого секретаря ЦК КПСС и Председателя СМ СССР, ввести должность второго секретаря ЦК КПСС, так как вакуума не должно быть в деятельности Центрального комитета. «Пленум ЦК, – сказал Косыгин, – надо провести сегодня. Поручить товарищу Брежневу открыть Пленум. Просить Суслова сделать на Пленуме сообщение о настоящем заседании и решении Президиума ЦК КПСС».

После Косыгина выступил Подгорный. Согласно версии Малина, он начал с того, что согласился с выступлениями всех, кроме Микояна, – это он отметил особо. Поддерживая ударный тезис «доклада Шелепина – Полянского» о «двух Хрущевых», озвученный Ефремовым накануне, а в среду – самим Полянским, Подгорный заявил, что все члены Президиума с уважением относились к первому секретарю до тех пор, пока не расцвел культ его личности. Справедливости ради надо отметить, что в создании культа личности активно участвовал и сам оратор со товарищи.

Рассказ Ефремова практически не отличается от версии Малина. Лишь в начале выступления содержатся кое-какие подробности. Отметив, что согласен со всеми выступавшими товарищами, кроме А. И. Микояна, «который пытался смазать вопрос и выгородить Н. С. Хрущева», Подгорный вместе с тем начал речь, по существу, с панегирика по адресу Никиты Сергеевича. Он прямо сказал, что «знал Хрущева давно и не только восхищался, но и любил его, стремился ему подражать. Товарищ Хрущев многому всех нас научил, его уважали и выполняли все указания, которые он давал. Но тогда товарищ Хрущев был другим человеком. Сейчас он сильно изменился. Появился его культ».

Продолжим цитировать рассказ Ефремова. «Создалось тяжелое положение и в промышленности, и в сельском хозяйстве. Непрерывно проводятся громоздкие реорганизации по инициативе Хрущева. Он неправильно поступает, критикуя непрерывно Сталина, а сам все делает не по Сталину, не по Ленину, а по Хрущеву, раздувая штаты, расплодив безответственность. Не лучше ли упразднить совнархозы, а создать главки, восстановить отрасли в промышленности? В сельском хозяйстве тоже надо все проанализировать, организационно восстановить, как было. Это нужно отдельно обсудить и решить особо.

По оборонным делам товарищ Хрущев сильно, – продолжал Подгорный, – критиковал Сталина, а сами вы, Никита Сергеевич, не охватываете всех вопросов. Военные говорят, что не знаете, как обстоит дело с обороной страны.

О разделении обкомов КПСС тут все единодушны, что это ошибка и ее надо незамедлительно поправлять. Во внешнеполитической деятельности первый секретарь ЦК тоже не принимает мер к сплочению соцстран, СЭВ разваливается… Смена Н. С. Хрущева вызовет какие-то издержки и в международном, и во внутреннем плане». Поэтому Подгорный высказался за то, чтобы Хрущев сам обратился с просьбой о своем освобождении от занимаемых постов или по возрасту, или по состоянию здоровья. Это смягчило бы потерю его престижа, он бы вырос в глазах членов ЦК и коммунистов. В то же время это облегчило бы и положение руководства при решении столь сложного вопроса.

Тем временем очередь дошла до Брежнева. Он, как и Шелест, подготовился к выступлению заблаговременно. У брежневского помощника Александрова-Агентова сохранился конспект этого выступления, выполненный красным фломастером. Он написан самим Брежневым. По утверждению Александрова-Агентова, тот передал ему конспект после пленума со словами: «Пусть будет у тебя, никуда не сдавай и никому не отдавай».

Вот этот текст с сохранением авторской орфографии и пунктуации и комментариями публикатора. «Я полностью согласен со всеми критическими выступлениями товарищей в адрес тов. Хрущева и разделяю точку зрения что многие крупные ошибки и промахи в нашей работе происходят по вине тов. Хрущева.

Вы Никита Сергеевич, знаете мое отношение к Вам на протяжении 25 лет.

Наброски выступления Л. И. Брежнева на листах перекидного отрывного блокнота. 13–14 октября 1964 г.

Вы знаете мое отношение, в трудную для Вас минуту – я тогда честно смело и уверенно боролся за Вас – за Ленинскую линию. Я тогда заболел: у меня [был] инфаркт миокарда, но и будучи тяжело больным, я нашел силы для борьбы.

Сегодня я не могу вступать в сделку со своей совестью и хочу по партийному высказать свои замечания.

Почему мы сегодня вынуждены говорить о крупных ошибках и промахах в работе – почему мы все отмечаем тяжелую обстановку в работе През.[идиума] ЦК.

Над этим вопросом я думал много и серьезно и твердо убежден, что, если бы Вы Н. С. не страдали бы такими пороками, как властолюбие, самообольщение своей личностью, верой в свою непогрешимость, если бы вы обладали хотя бы небольшой скромностью – вы бы тогда не допустили создание культа своей личности – а вы наоборот все делали для того чтобы укрепить этот культ.

Вы не только не принимали мер к тому, чтобы остановиться на каком-то рубеже – но наоборот, поставили радио, кино, телевидение на службу своей личности[264].

Рабочая протокольная запись заседания Президиума ЦК КПСС. 14 октября 1964 г. Выступление Н. С. Хрущева

Вам это понравилось. Вы по-своему увидели в этом свою силу и решили, что теперь вы можете управлять самостоят. [ельно] единолично.

Вам понравилось давать указания всем и по всем вопросам а известно что ни один человек не может справиться с такой задачей – в этом лежит основа всех ошибок.

К сожалению мы члены Президиума ЦК Секр.[етари] ЦК видели это говорили, – пытались поправлять но это встречалось с вашей стороны как сопротивление якобы новой линии? И мы не смогли во время остан.[овить] и пленум ЦК – которому мы должны доложить о нашем разговоре вправе критиковать нас за это.

Я согласен с тов-[арища]ми в том, что мы слишком громко кричим о наших успехах и достижениях не анализируя подчас действительного[265].

Мне кажется, нам надо серьезно поправить наше радио, печать, телевидение – в частности я согласен с критикой т. Аджубея считал бы правильным освободить

Я хочу остановиться на некоторых вопросах, показывающих, какое значение и влияние имеет культ личности —

Вспомним тов. так называемое рязанское дело —

Вы инициатор этого дела —

Вы ездили туда, сделано кино —

Вы подняли на щит двух секр.[етарей] – Иларионова[266] и Хворостухина

Пытались ли влиять

да

А. И. Микоян на заседании спросил что это такое – какой был ответ

А какой итог всего этого дела

Освободили Аристова и Кальченко

пошло исключение кадров из партии

Промышленность

Мы обюрократили руководство

* * *

Нам предстоит серьезно заняться экономической структурой – нашей промышленности.

Нельзя формировать структуру промышленности за обедом.

Как вы отзываетесь о тов-[ари]щах, о Секретариате

Вы ведь не знаете работу секр-[етариа]та он ведет большую работу

А вы говорите что мы как кобели, сцим на тумбу

Несколько слов об отношении к нам – чл.[енам] през.[идиума]

Вот хотя бы один пример

день полета Титова

Еще один мой звонок в 10 ³⁰

А кто из нас ходит без ярлыков

О кадрах

Кунаев

Серов Сахаров

Снять секр.[етаря] Тулы

Снять Мазурова

Освободить Мжаванадзе

Каковы выводы надо сделать из обсуждения – из того тяжелого положения которое сложилось в руководстве Президиума.

Пленуму надо сегодня доложить»¹.

Надо сказать, что к этому выступлению Брежнев, видимо, начал готовиться еще 13 октября, в ходе первого дня заседания Президиума ЦК. Дело в том, что сохранилась еще одна рабочая запись Брежнева на ту же тему. Мы уже упоминали о ней в предыдущей главе. В ней Брежнев сначала законспектировал несколько положений из выступлений Шелеста и Воронова, а затем начал набрасывать свое[267] ^[268].

Запись эта во многом совпадает с вариантом, опубликованным Александровым-Агентовым, но в ней присутствует еще один примечательный сюжет. «Я работал в През[идиуме] 4 года 4 месяца, – записал Брежнев. – Что вы обещали и что я получил – ни разу вы не спросили меня о работе, кроме как ругали, что я поцелов[ался] с Кекконен[ом]». По этому поводу в воспоминаниях многолетнего помощника генсеков нашлось следующее разъяснение. Оно, кстати, точно характеризует взаимоотношения членов Политбюро, причины их заискивания перед единоличным лидером.

«…Театральная манера публичных выступлений Брежнева… и стиль его поведения во время заграничных поездок не очень-то нравились Хрущеву, – писал Андрей Михайлович. – Сам актер (хотя и другого жанра), он, вероятно, воспринимал поведение своего “президента” как намек на конкуренцию, стремление слишком “выдвинуться”. И, бывало, бросал иронические реплики на эту тему. Они, конечно, доходили до Брежнева и не просто расстраивали его, но повергали в немалый страх. Брежнев, как и другие члены Президиума ЦК, боялся Хрущева. Боялись не репрессий сталинского типа, конечно, но неожиданных всплесков его необузданного темперамента, внезапной немилости – со всякими возможными последствиями. И жили все время с этим страхом.

Черновой вариант заявления Н. С. Хрущева

Хорошо запомнился мне страшный “разнос”, который Брежнев устроил одному из моих коллег-помощников из-за того, что якобы по его “недосмотру” в кинохронику о визите Брежнева в Финляндию попал кадр, показывающий весьма теплое прощание отъезжавшего на поезде Брежнева с провожавшим его президентом Кекконеном. Этот кадр вызвал неудовольствие Хрущева, о чем, конечно, тут же был оповещен Леонид Ильич. (Кстати, мне припоминается, что несколькими годами позже сам Брежнев почти также реагировал на “чрезмерно раздутый” показ по телевидению кадров о пребывании во Вьетнаме делегации во главе с Мазуровым)»[269].

Судя по записям Малина и рассказу Ефремова, Брежневу не удалось полностью изложить заготовленные аргументы. А вот предложения прозвучали в более полном объеме. В совсем кратких записях Малина читаем: «Освободить Харламова от [должности] председателя] к[омите]та радио и телевидения» и «освободить т. Хрущева от заним[аемых] постов», «разделить посты».

У Ефремова фигурирует важная подробность: Брежнев, по сути, вел заседание, несмотря на то что на председательском месте сидел Хрущев. «Брежнев, обобщив ход обсуждения вопроса о товарище Хрущеве, подчеркнул, обращаясь лично к нему: “Я не случайный для вас человек. С вами прошел фронт, вместе работал, боролся за вас с антипартийной группой. Но в сделку со своей совестью я вступать не могу. За последние годы товарищ Хрущев резко изменился. Проявилось его властолюбие, самолюбование своей личностью. У вас, Никита Сергеевич, огромное количество подхалимов, а в результате появился культ личности. Надо расчистить некоторые участки: товарищей Аджубея из “Известий”, Сатюкова из “Правды”, Харламова из ТАСС освободить. Если Пленум ЦК обвинит нас, что раньше мы не нашли рубежа, чтобы решить этот вопрос, то члены ЦК будут правы. Вы, Никита Сергеевич, инициатор “рязанского дела”. Это позорное дело катилось на протяжении двух лет по всей стране”».

Надо отметить, что Брежнев, на наш взгляд, продемонстрировал «мастер-класс» по разобщению связки Хрущев – Микоян. И, как далее видно из рассказа Ефремова, напомнил Микояну о его конфликте с Хрущевым по поводу махинаций секретаря Рязанского обкома Ларионова со сдачей мяса государству.

«Товарищ Микоян возражал против этого – получил в ответ гнев с вашей стороны. В результате развилось очковтирательство, много перебили людей.

В промышленности допущены ошибки, надо ее поднимать, работу перестраивать, восстановить отрасли. О вашем недостойном поведении многие говорили. Вы неправильно себя ведете в отношении Секретариата ЦК КПСС. Секретариат ЦК у нас хороший орган, а вы его шельмуете. В части кадров тоже допущено много ошибок. Предлагали, например, академика Сахарова отдать под суд. Вы поручали это товарищам Брежневу, Ильичеву и другим. Зачем вы измордовали товарища Кунаева – первого секретаря ЦК Казахстана?

Я, – сказал Брежнев, – отмежевываюсь от либерального мнения Анастаса Ивановича в отношении Хрущева, и правильно бы Микоян сделал, сняв свое предложение. Товарищ Хрущев не может оставаться в руководстве. Предлагаю товарища Хрущева освободить от работы первого секретаря ЦК КПСС и Председателя Совмина СССР. Эти посты разделить. Учитывая все обстоятельства, я думаю, – заключил Брежнев, – что в интересах дела Н. С. Хрущев, может быть, лично попросит Пленум ЦК освободить его. Вы, Никита Сергеевич, страдаете склерозом, занимаетесь воспоминаниями о прошлом, рассказываете истории и т. п. Важный шаг вам предстоит, и вы, товарищ Хрущев, должны его сделать».

Из заключительных слов видно, что идея Подгорного об отставке Хрущева по, так сказать, собственному желанию пришлась Брежневу по душе. Видимо, ее поддержало и большинство собравшихся. Подготовить заявление поручили Гришину с Ильичевым[270]. Подробнее об этом мы расскажем чуть позже.

По версии Ефремова, ввиду того, что заседание затягивалось, уже собрались в Свердловском зале члены ЦК, было решено выступления прекратить. Был поставлен вопрос, кто за то, чтобы освободить товарища Хрущева от всех постов. Все, кто не выступил, с места говорили «за». А. И. Микоян от своего предложения также отказался».

В записях Малина это отражено следующим образом (воспроизводим с сохранением разбивки по строчкам).

«т. Андропов – правильно делает Президиум предложения поддерживаю.

т. Пономарев – поддерживаю предлож.

т. Ильичев – согласен.

т. Титов – согласен с выводами.

т. Демичев – согласен с предложен.

т. Рудаков – согласен с выводами.

т. Поляков – согласен с выводами.

т. Микоян – говорил что думал

согласен с предложениями.

[Хрущев] сказал, что за посты бороться не буду.

т. Шверник – Н. С. неправильно повел себя.

Лишить удовлетворить просьбу».

По версии Ефремова, Шверник с места произнес реплику: «Надо освободить товарища Хрущева от обязанностей первого секретаря ЦК и Председателя СМ СССР». Причем сделал он это раньше, чем выступил Подгорный. Заметим, что вряд ли это соответствует действительности. Обратите внимание: в записи Малина значится «удовлетворить просьбу». Мы с вами видели, что первым это предложил Подгорный, а Брежнев поддержал.

Затем слово было предоставлено Хрущеву. Хотя со времени ареста Берии прошел всего десяток лет, но времена изменились. Если лубянского маршала на заседании Политбюро «песочили», по выражению Молотова, два часа, а потом, не предоставив слова, арестовали, то в 64-м обвиняемому дали возможность покаяться.

Согласно рассказу Ефремова, Хрущев держал последнюю речь в состоянии глубокого нервного возбуждения. «Выражаю благодарность за оценку моих положительных качеств… Вашу честность, вашу прямоту очень ценю… Я не скажу, что кто-то из товарищей недостоин быть в составе Президиума ЦК. Но должен сказать, я неодинаково относился к товарищам. Хочу извиниться за грубость в отношении товарищей Полянского, Воронова и других. Признаю, что допустил такую слабость и затем это вошло в привычку, и мое высокое положение вскружило мне голову. При назначении меня на пост Председателя Совета Министров СССР я сначала возражал против совмещения постов, но потом допустил ошибку и согласился. Совмещать посты первого секретаря и Председателя Совмина не следует. Я уже видел и понимал, что не справляюсь с такими нагрузками. От ответственности за положение в сельском хозяйстве, за разделение парткомов, международные дела я не ухожу. О себе скажу, что мою роль преувеличили и в ЦК, и в партии. Сделали из меня в известной мере икону. Теперь, если сбросите меня сразу, могут сказать: а где же вы все раньше были, почему допустили? Я не могу бороться с вами. Хочу укрепиться духом. Я переживаю, но и радуюсь, что партия дожила до того, что может любого деятеля контролировать. Это не слезы жалости. Борьба с культом личности Сталина была большой, и в этом деле есть моя крупица. Вы уже все решили. Я сделаю так, как будет лучше для партии.

Все свои силы в работе я отдавал партии. Я не ожидал такой критики. В 1957 году, когда мы вместе боролись с антипартийной группой Маленкова, Молотова, Кагановича, я твердо знал, что они выступали против политики партии, пытались свернуть ее с ленинского пути. Я хорошо усвоил мысль Сталина, что если при проведении линии партии есть два мнения, то одно из них должно быть убито. Тогда мы вместе победили антипартийную группу. Но сейчас, – продолжал Хрущев, – передо мной сидят мои товарищи (Г. И. Воронов с места закричал: «У вас нет здесь товарищей!»), со многими мы долго вместе трудились, вместе воевали в Великую Отечественную. Поэтому я не могу бороться против вас. Я старался все делать так, чтобы было лучше партии, лучше народу…»

И в приведенном отрывке, и последующем обращении к членам Президиума, и, прежде всего, к Брежневу Хрущев попытался переложить часть ответственности на соратников, одобрявших его решения, что было в общем-то справедливо. Хотя пример с кубинским кризисом представляется неудачным в свете того, что Гришин поведал по поводу хрущевского метода принятия решения о ракетах (подписал сам и тут же потребовал, чтобы подписали остальные). Но тут, видимо, помешало волнение.

Предоставим вновь слово Хрущеву в изложении Ефремова: «Многие принципиальные вопросы мы решали вместе со всеми членами Президиума ЦК. Так, общее решение было о направлении ракет на Кубу, о разделении обкомов партии. Тогда вы, товарищи Брежнев, Подгорный и другие, против этого не возражали, а всячески поддерживали эти предложения. Я считал, что мы действовали правильно, как товарищи-единомышленники. Почему же сейчас вы всю ответственность перекладываете только на меня одного? Считаю это несправедливым. Но если вы считаете, что я должен уйти, пожалуйста, я подчиняюсь вашему требованию».

Сквозь слезы Н. С. Хрущев произнес последнюю фразу: «Напишите, как вы считаете нужным, решение. Я подпишусь под этим решением».

Проверим теперь ефремовский рассказ записью Малина. Нужно сказать, что во многом они не совпадают. Ефремов зачем-то поменял структуру хрущевской речи. Согласно записи Малина, Хрущев, скорее всего, сам попытался оценить свою деятельность – «об отрицательных говорю и положительных». Затем сразу же, а не спустя какое-то время, как у Ефремова, предупредил: «с Вами бороться не могу потому, что с вами боролся с антипарт. группой». Тут же сказал, что «Вашу честность ценю» и попросил извинения за грубость у Полянского и Воронова.

Что касается совмещения постов, то у Малина зафиксировано существенное дополнение: «о совмещении постов. Совмещать пост Первого Секретаря ЦК и пост Пред. Бюро ЦК по РСФСР подумать». Тут Хрущев, если употребить одну из его присказок, похоже, хотел подкинуть бывшим соратникам ежика в штаны. Проблема «мирного сосуществования» союзных и российских структур была болезненной (в свое время Маленков и Берия с помощью Сталина соорудили на этой почве «ленинградское дело»).

Далее пока еще первый секретарь признал грубость по адресу Сахарова и Келдыша. Затем предупредил собравшихся, что им придется заниматься зерном и, в частности, кукурузой (даже здесь не смог не помянуть ее).

Перейдя к международным вопросам вперемешку с производственными управлениями, Хрущев, похоже, продолжил перечисление положительного и отрицательного. Он помянул Кубу, Берлин и записал их в свой актив («хорошо провели политику»). При этом не удержался и стал давать советы: «Укрепление соц. лагеря все надо делать, чтобы трещины не было».

Заключительную часть речи Хрущева процитируем по записи в малинской карточке, сохранив синтаксис и разбивку по строчкам.

«не прошу милости – Вопрос решен

я сказал т. Микояну – бороться не буду основа одна

Зачем буду искать краски и мазать вас

и радуюсь – Наконец партия выросла и может контролировать любого человека

Собрались – и мажете говном, а я не могу возразить

чувствовал, что я не справляюсь а жизнь цепкая, зазнайство порождало

Выражаю с просьбой об освобождении] если надо

как надо поступить я так и поступлю

Где жить?

Спасибо за работу, за критику».

И Ефремов, и Малин зафиксировали тот важный факт, что в конце выступления Хрущев согласился подписать заявление об отставке. Хотя в трактовке Малина, первый секретарь еще цепляется за соломинку («если надо»). И это несмотря на слова «не прошу милости – Вопрос решен». Неужели в глубине души теплилась надежда: а вдруг помилуют?

Как мы уже отмечали, написать заявление поручили Гришину и Ильичеву. Процесс создания этого документа детально описан и проанализирован А. В. Постниковым[271]. Скажем лишь о том, что первый вариант был написан Ильичевым. Затем его редактировали и сам подписант, и другие собравшиеся. Приведем окончательный текст заявления, подписанный Хрущевым:

«ЦК КПСС

Товарищи члены ЦК КПСС,

кандидаты в члены ЦК КПСС,

члены Центральной Ревизионной Комиссии КПСС

В связи с преклонным возрастом и учитывая состояние моего здоровья, прошу ЦК КПСС удовлетворить мою просьбу об освобождении меня от обязанностей Первого секретаря ЦК КПСС, члена Президиума ЦК КПСС и Председателя Совета Министров СССР.

По изложенным выше причинам я не могу выполнять возложенные ныне на меня обязанности.

Обещаю Центральному Комитету партии посвятить остаток моей жизни и сил, работая на благо партии и советского народа, на благо построения коммунизма.

Москва

14 октября 1964 г. Н. Хрущев»[272]

После подписания заявления, по версии Шелеста, Хрущев попросил пару слов сказать на пленуме. «Все буквально ошалели. Если Никита Сергеевич на Пленуме скажет “пару слов”, он может Пленум повернуть! Ведь что скажет – никто не знал.

Окончательный вариант заявления Н. С. Хрущева об отставке

Брежнев ответил: “Нет”. Суслов просто закричал: “Нет!” А у Никиты Сергеевича на глазах слезы появились. Потекли слезы, понимаете? Вот бывает так, когда человек не плачет, а текут слезы»[273].

Хрущеву ничего не оставалось, как покинуть заседание Президиума ЦК. Здесь, видимо, в работе Президиума возник перерыв. Тут-то и могла иметь место сцена прощания Хрущева с теперь уже бывшими соратниками по Политбюро, о которой мы говорили в первой главе.

Некоторое время Хрущев провел в кремлевском кабинете. Там он разговаривал со своим помощником Трояновским[274]. И, как сообщал Сергей Никитич, выехал из Кремля домой в особняк на Ленинских горах «около двух часов дня»[275].

Между тем заседание Президиума ЦК продолжилось, поскольку повестка дня не была исчерпана. Предстояло принять ряд организационных и смысловых решений. С каким постановлением следует выйти на пленум к членам ЦК? Кто доложит им о заседании? Кого рекомендовать на пост первого секретаря ЦК, а кого на пост Председателя Совета Министров?

К сожалению, в записи Малина эта часть заседания не отражена. Основным источником о дальнейшем являются воспоминания Шелеста.

Вот что писал по этому поводу Шелест: «Была ли альтернатива Брежневу? Ситуация была такая: два человека было. Вначале говорили о Подгорном и Косыгине. Но Косыгин сразу отказался, сказал, что он не партийный работник и после Никиты Сергеевича не сможет… И Подгорный тоже сказал, что после Никиты Сергеевича садиться на его место не имеет морального права.

О Брежневе и речи не было. Его Подгорный назвал.»[276]

На других страницах воспоминаний Петр Ефимович говорит о трех кандидатурах, добавляя к названным Брежнева. «Безусловно, чаша весов была на стороне Подгорного, но он сам отказался, мотивируя тем, что Брежнев моложе и уже, мол, так сложилось, что якобы он, Брежнев, должен занять этот пост. Когда назвали фамилию Брежнева, возражений, конечно, не было, но надо было видеть, как Брежнев просиял.

Тут же он внес предложение, что надо учредить должность второго секретаря и что избрать на эту должность Подгорного. Все согласились, но когда через несколько часов вышли на Пленум, то этот вопрос на повестке дня уже не стоял. Для нас осталось загадкой, на каком этапе и кто перерешил наше общее мнение, принятое за два-три часа перед пленумом»[277].

Согласно официальной версии, заседание 13–14 октября завершилось принятием следующего постановления. Его заголовок гласит: «Вопросы, возникшие в Президиуме ЦК, и о мерах по восстановлению ленинских принципов коллективного руководства в деятельности ЦК КПСС». И заголовок, и сам текст свидетельствуют о том, что оно было составлено не сразу после заседания, а значительно позже, поскольку в нем уже учтены замечания, высказанные в ходе пленума. Суслов же вечером 14 октября зачитал неотредактированный вариант.

Приведем окончательный подписной вариант постановления. «Признать, что в результате ошибок и неправильных действий т. Хрущева, нарушающих ленинские принципы коллективного руководства, в Президиуме ЦК за последнее время создалась совершенно ненормальная обстановка, затрудняющая выполнение членами Президиума ЦК ответственных обязанностей по руководству партией и страной.

Тов. Хрущев, занимая посты Первого секретаря ЦК КПСС и Председателя Совета Министров СССР и сосредоточив в своих руках большую власть, в ряде случаев стал выходить из-под контроля ЦК КПСС, перестал считаться с мнением членов Президиума ЦК и членов ЦК КПСС, решая важнейшие вопросы без должного коллективного обсуждения.

Проявляя нетерпимость и грубость к товарищам по Президиуму и ЦК, пренебрежительно относясь к их мнению, т. Хрущев допустил ряд крупных ошибок в практическом осуществлении линии, намеченной решениями XX, XXI и XXII съездов КПСС.

Президиум ЦК КПСС считает, что при сложившихся отрицательных личных качествах как работника, преклонном возрасте и ухудшении здоровья т. Хрущев неспособен исправить допущенные им ошибки и непартийные методы в работе. Учитывая также поданное т. Хрущевым заявление, Президиум ЦК КПСС постановляет:

1. Удовлетворить просьбу т. Хрущева об освобождении его от обязанностей Первого секретаря, члена Президиума ЦК и Председателя Совета Министров СССР в связи с преклонным возрастом и ухудшением состояния здоровья.

2. Признать нецелесообразным в дальнейшем объединять в одном лице обязанности Первого секретаря ЦК и Председателя Совета Министров СССР.

3. Считать необходимым созвать 14 октября 1964 года Пленум ЦК КПСС.

Поручить открытие Пленума тов. Брежневу Л. И.

Поручить выступить с сообщением от имени Президиума ЦК и Секретариата ЦК тов. Суслову М. А.»[278].

По свидетельству Шелеста, на момент завершения заседания текст ни постановления Президиума, ни Пленума ЦК подготовлены не были, что вызвало некоторое замешательство. Составить постановление о Хрущеве было поручено комиссии, решающую роль в работе которой сыграл на правах будущего докладчика Суслов.

В заключение несколько слов о том, что на самом деле ограничило критический пыл членов Президиума ЦК и не дало всласть без ограничения во времени проработать Хрущева. Причина весьма прозаична. О ней нам достоверно поведает архивный документ. В Архиве внешней политики РФ отложилась нота кубинского посольства в МИД СССР. Она датирована 13 октября 1964 года. Речь в ней идет о просьбе разрешить прилет и посадку самолета с президентом Республики Куба Освальдо Дортикосом на борту 14 октября в 15.00 по московскому времени. По сообщению «Правды», в аэропорту его встречали Микоян, Подгорный, Воронов, Игнатов, Георгадзе, Малиновский, Патоличев и другие официальные лица[279].

В заключение приведем колоритную зарисовку о том, как встречали в аэропорту кубинского президента. Она принадлежит перу Аджубея. Он, по его словам, согласно протоколу, должен был быть среди тех, кто встречал гостя.

«На аэродроме из большого начальства еще никого не было…

Самолет с президентом на борту уже минут сорок барражировал над Шереметьевом. Летчики да и президент, видимо, не понимали, почему их держат в воздухе. Наконец появилась первая машина. Приехал Геннадий Иванович Воронов, член Президиума ЦК, Председатель Совета Министров РСФСР. Вошел в зал. Демонстративно подошел ко мне, пожал руку. Через минуту хлопнули дверцы еще одного лимузина. Появился Подгорный. Плащ нараспашку. В руке сигарета. Возбужден. Лицо свекольного цвета. Громко бросил: “Сажайте самолет!” Двигаясь к выходу на летное поле, произнес: “Все, доломали Хрущева!” Несколько человек подобострастно ловили на ходу, пожимали его руку. Выстраивался хвост новоприближенцев.

Власть сменилась.

Я видел, как Подгорный обнял Дортикоса, затем отвел его от толпы встречающих и что-то зашептал на ухо. Теперь и Дортикос был в курсе дела. Кавалькада (так в источнике. – Авт) машин двинулась в город. На холодном ветру плескались советские и кубинские флаги»[280].

Действительно, Дортикос стал первым зарубежным коммунистом, узнавшим о смещении Хрущева. Сразу по приезде его принял в Кремле Микоян. Затем в сопровождении Игнатова и других официальных лиц Страны Советов кубинский президент посетил Мавзолей Ленина.

Другие руководители компартий узнали о хрущевской отставке только на следующий день. О том, как это было сделано, мы поговорим в последней главе.