Первая декада октября, со дня отъезда Хрущева в отпуск и до его возвращения в Москву, практически не нашла отражения в архивных документах. Для реконструкции хода событий придется в основном использовать мемуарные источники.

Итак, 1 октября Хрущев отправился отдыхать на юг. Сначала правительственный самолет приземлился в аэропорту Симферополя. В соответствии со сложившимися правилами номенклатурного церемониала первого секретаря на летном поле встречала целая группа украинских руководителей во главе с Шелестом. Как тот вспоминал, Хрущев поприветствовал его шуткой: «А вы почему здесь? Я-то на отдыхе, а вы должны работать». Справедливости ради следует заметить, что Шелест действительно должен был находиться в рабочей поездке по Киевской и Черкасской областям. Однако вечером 29 сентября ему в Черкассы позвонил Подгорный и поручил встретить Хрущева, а затем подробно доложить обстановку ему или Брежневу.

Шелест старательно выполнял задание: проводил Хрущева на государственную дачу, остался обедать с ним. За обедом Хрущев, по словам Шелеста, в своей обычной несдержанной манере высказывался о соратниках: бранил «работников идеологического фронта» за оторванность от реальности, Суслова назвал «человеком в футляре»; Микояна, других «краснобаев и кривляк» – в их числе Брежнева – ругал за безделье; Подгорного критиковал за то, что не оправдал ожиданий. Много говорил о том, что состав Президиума ЦК надо «омолодить», что нужно готовить смену руководящим работникам. «Вот соберем пленум, – цитирует Шелест хрущевские слова, – там поставим каждого на свое место, укажем, как кому и где надо работать»[165]. Говорил Хрущев и о международных проблемах, о взаимоотношениях с социалистическими странами, в первую очередь с Китаем, о мирном сосуществовании и противостоянии с империализмом, необходимости в этой связи разрабатывать новейшее вооружение. По мнению Шелеста, у Хрущева была большая потребность высказаться и найти какую-то поддержку.

После трапезы Хрущев пригласил Шелеста поехать с ним на охоту на следующий день. По словам Петра Ефимовича, сам Хрущев планировал выехать пораньше, а Шелеста позвал присоединиться к себе попозже: «Ведь я в отпуске, а вы подъезжайте к обеду». В мемуарах Шелест ни словом не обмолвился о запланированных официальных мероприятиях – Хрущев и сопровождавшие его лица посетили птицеводческий совхоз «Южный», затем бройлерную фабрику совхоза «Красный».

Второго октября Хрущев и Шелест вновь встретились за обеденным столом. В мемуарах Шелест утверждает, что лишь обедал вместе с первым секретарем, который, будучи отменным стрелком, за едой подшучивал над неумелой стрельбой своего визави. Затем они разъехались и охотились порознь – Хрущев отправился уменьшать поголовье муфлонов, а Шелест намеревался довольствоваться кабанами.

Первый секретарь, по свидетельству офицеров его охраны, возвратился довольно быстро, буквально через час с небольшим, и без трофеев (Шелест же в мемуарах утверждал, что Хрущев «добыл» двух муфлонов). Офицеры посудачили между собой о том, что настроение у хозяина не очень, чем-то он озабочен, ведь не сделал ни одного выстрела.

Хрущев довольно долго ждал Шелеста, периодически интересуясь, где тот мог застрять. Тем временем начало темнеть. По воспоминаниям С. С. Королева, в то время начальника 9-го отдела охраны в Крыму, Хрущев согласился поужинать в одиночестве: «Ну хорошо, давайте я перекушу. Потом погуляю. Сам».

Чуть поел. К спиртному даже не притронулся. Погулял чуток и опять спрашивает: «Где же этот Шелест застрял? Уже и ночь в глаза, а его нет… Что же делать? Может, мне самому ехать к самолету?..»

Я же подумал: «Надо же. Такого еще не было, чтобы первый секретарь кого-то ждал. Это уже совсем ни в какие рамки не вписывалось. Чтобы пригласить и не угостить, а тем более не проводить гостя, да еще какого гостя!»[166]

Так и не дождавшись Петра Ефимовича, Хрущев вместе с охраной отправился к месту фазаньей охоты, в заповедник под Белогорском, наказав передать руководителю Компартии Украины приглашение прибыть туда же. Офицеры охраны вспоминали, что разместившись в охотхозяйстве, Хрущев подремал на веранде охотничьего домика в плетеном кресле. Проснувшись, Хрущев вновь справился о Шелесте. Того все не было, и охрана информацией о нем не располагала.

Офицеры доложили, что на рабочем месте находится первый секретарь обкома Лутак. Получив согласие Хрущева на его приезд, связались с ним по телефону. «Иван Кондратьич, давайте срочно к нам!» «Да я сейчас в спортивном костюме, и потом мне. доклад надо готовить к собранию», – начал как-то неубедительно объяснять Лутак. «Эх! Иван Кондратьич, приезжайте в чем есть. Да поскорее! А то все нехорошо выходит». Прошел час. Лутака нет. Хрущев не знает, куда деть себя. Звоню в обком. Там не отвечают. Ждем теперь уже двоих. Наконец, где-то часа через полтора подъезжает Лутак и сразу за разговор, что и как выращивают в Крыму. Хрущев повеселел, обрадовался, что кончилось его странное одиночество»[167].

Шелест приехал только около двух часов ночи и начал рассказывать, что «заплутали». «Не верилось, чтобы с такими проводниками это могло случиться, – продолжил свой рассказ начальник 9-го отдела. – Между тем Шелест взялся показывать свой трофей – убитого оленя. Но что-то такое проскользнуло в его рассказе, что я подумал: “А ведь не одного этого оленя убил он. Часть трофеев куда-то еще отвез”.

Сели за стол – и до пяти утра. Выпивали, конечно. Выходит от них Литовченко и говорит:

– Ну надо же… У Никиты Сергеевича давление сегодня страшнейшее и настроение… А он уже три рюмки выпил. Давно такого не было.

– Ну ты чего, – говорю я, – для Никиты Сергеевича три рюмки. Что будет? Закуска что надо! И к тому же он доволен – наконец-то все собрались!

О чем шел там разговор, не знаю. В пять утра Хрущев вышел и сказал, что идет спать.

– Никита Сергеевич, как нам быть? – спросил Литовченко. – Вы ведь говорили, что в семь утра еще и на фазанов собираетесь.

– Да, – вспомнил Хрущев, – ну вот тогда и разбуди меня.

Без пятнадцати семь мы разбудили Хрущева и Шелеста. И опять они поехали в разных направлениях.

Не успели мы развернуться с завтраком, как Хрущев вернулся. И снова ни одного трофея, хотя фазанов там хватает. Снова Хрущев как бы обреченно махнул рукой. И, как до этого, не то спросил, не то отметил:

– Шелест еще не вернулся?! – и, усмехнувшись, добавил: – Видимо, снова заблудился.

Однако на этот раз Шелест возвратился довольно скоро. Но все равно Хрущев опять вынужден был его ждать.

У Шелеста снова были богатые трофеи – с десяток фазанов. Их разложили на полянке перед домом и позвали Хрущева посмотреть на добычу. Среди фазанов были и самки. А их запрещено стрелять. Хрущев пришел, поглядел так и говорит:

– Эх ты, охотник, зачем же ты самок побил?! А? И не стыдно тебе?

– Никита Сергеевич, охота есть охота.

– Видно, бил, когда они разбегались по траве. Стрелять надо на лету, когда птица становится на крыло, тогда не перепутаешь. Эх вы, охотнички. Пойдем завтракать, а то мне пора уже ехать. В 10.00 самолет должен взлететь, чтобы не задерживать пассажирские вылеты.»[168]

По словам же Шелеста, после охоты, во время очередной трапезы, Хрущев неожиданно стал жаловаться на испортившуюся погоду, на скуку и, несмотря на уговоры украинского секретаря, решил лететь в Пицунду – там-де отдыхает Микоян. Шелест пишет, что высокопоставленный гость покинул Крым утром 4 октября, после чего Петр Ефимович немедленно связался с Подгорным и Брежневым и подробно доложил им о встречах и беседах с Хрущевым. На примере даты, упомянутой Шелестом, в очередной раз можно убедиться в том, что мемуаристов зачастую подводит память.

Дело в том, что в Пицунде Хрущев встретился с членами японской парламентской делегации во главе с А. Фудзиямой. В архивном фонде Хрущева отложилась неправленая стенограмма их беседы, датированная 3 октября. Из документа видно, что Микоян в Абхазию к началу встречи еще не прилетел. «Позвоните ему, – скомандовал Хрущев помощнику где-то в середине беседы, длившейся более 2,5 часов, – если он приехал, скажите ему, что нашего “советского японца” ждут настоящие японцы, чтобы он составил общую компанию. (Веселое оживление.)

Н. С. Хрущев и П. Е. Шелест в урочище «Холодная гора» близ Белогорска

И мы просим, чтобы нам дали по чашечке кофе и по рюмочке коньяку. Не будет возражений? (Веселое оживление.) Позвоните Анастасу Ивановичу, в 2.40 он должен был приземлиться в Адлере. Он приехал сюда недели на три отдохнуть»[169].

Обратите внимание на важную деталь – сроки отпуска (три недели). Можно предположить, что и Хрущев был намерен пробыть в Абхазии столько же. Ведь первый секретарь здесь не только отдыхал, но и готовился к докладу. «В ноябре у нас будет пленум, – пояснил он японцам, – я докладчик. Я работаю здесь над докладом. Утром вот я поработал, потом бросил – пошел гулять. А теперь я вот отдыхаю, кофе пью»[170].

Встреча с японскими парламентариями свидетельствует о том, что отъезд из Крыма в Пицунду никак не мог быть личной импровизацией первого секретаря. Даже такие неофициальные по статусу встречи не организуют столь быстро, они планируются заранее.

Еще один важный момент. Хрущев между прочим сообщил о разногласиях с «соратниками» по вопросу планирования народного хозяйства: «У нас дела очень хорошо идут. 7-летний план мы, видимо, выполним с превышением на 40–43 млрд [руб.]. Сейчас мы уже приступаем к составлению нового плана. Сейчас у нас идет дискуссия внутренняя, будет ли это план на 5 лет – 1965–1970 годы, будет ли это план на 7–8 лет, и есть точка зрения, что надо на 10 лет. Мы теперь уже стали не годовые планы составлять, а двухлетние. Поэтому сейчас, может быть, уже настало время не пятилетний план составлять, а 10-летний. Этот вопрос сейчас прорабатывается»[171]. Вряд ли Хрущев стал откровенничать с иностранцами, если бы придавал большое значение информации Галюкова. Скорее всего, он бы предварительно узнал у Микояна о результатах его беседы с отставным чекистом. Как вы помните, Хрущев поручил Микояну встретиться с Галюковым и собрать более точные сведения о лояльности членов Президиума и их намерениях.

Во время беседы японские парламентарии выразили главе советского государства восхищение его «прекрасной дачей». Действительно, дача в поселке Пицунда Гагрского района была построена на живописном морском берегу в уникальной сосновой роще. Возведенная в 1958–1959 годах по проекту известного советского архитектора Посохина, она не только привлекала взгляд, но и была весьма комфортабельной. Помимо нее здесь, среди 14 тысяч реликтовых деревьев, по личному указанию Хрущева были построены в те же годы еще две государственные дачи и отдельно стоящий бассейн особой формы в виде огромной чаши размером 24,6 на 11 метров. Вода в нем переливалась через края и как бы сливалась с морем.

Распорядок последнего отпуска первого секретаря в Пицунде мало чем отличался от аналогичного распорядка его предыдущих пребываний здесь. Он вставал в восемь утра, до завтрака обязательно подолгу гулял вдоль берега. Сразу после завтрака, не занимавшего много времени, Хрущев вместе с помощником приступал к работе с документами. Чаще всего это происходило на открытой террасе бассейна. Отдохнув после обеда, Хрущев купался, после чего возвращался к делам: давал по телефону указания, проводил запланированные встречи. По вечерам первый секретарь отдыхал, просматривая фильмы в домашнем кинотеатре.

О причинах хрущевской пассивности спорят до сих пор. Одни считают, что он надеялся, как и в 1957 году, склонить чашу весов в свою пользу в последний момент, добившись большинства не на Президиуме, а на Пленуме ЦК КПСС. Другие полагают, что 70-летний Хрущев, запутавшийся в собственных политических ошибках, рассматривал свое смещение как наилучший выход из положения, снимающий с него всякую ответственность.

Тем не менее утверждают, что кое-какие превентивные шаги по укреплению своей позиции первый секретарь предпринял. Последнее время в публицистической литературе, видимо с легкой руки С. Н. Хрущева, все чаще встречаются ссылки на якобы имевший место звонок Хрущева маршалу Жукову. Мол, Хрущев примирительно заявил: «Тебя оговорили. Нам надо встретиться», – и распорядился запланировать свою встречу с опальным военачальником после отпуска в Пицунде.

На основании этого делают вывод, что именно Хрущев был инициатором встречи: не разговаривал с Жуковым семь лет и вдруг, когда запахло жареным, позвонил. Это не совсем так. Обратимся к документам.

Хрущев на протяжении всего этого времени пристально следил за Жуковым: по его распоряжению руководители КГБ докладывали о настроениях популярного в народе и армии отставника. Как при Сталине, использовались и агентурные донесения, и технические средства (прослушка). Дело дошло до крайних мер. После одной из докладных записок Семичастного, подробно повествовавшей, какие разговоры ведет обиженный пенсионер, вопрос о нем обсуждался на заседании Президиума ЦК. Тогда же, 7 июня 1963 года, было принято решение вызвать Жукова в ЦК и предупредить, а если не поймет, исключить из партии и арестовать[172]. Профилактическую беседу с маршалом поручили провести Брежневу, Швернику и Сердюку.

Дневниковая запись П. Е. Шелеста. 2 октября 1964 г.

Несмотря на эти хрущевские демарши (а у входившего на протяжении нескольких лет в состав партийного ареопага Жукова не могло быть иллюзий о неведении первого секретаря относительно состоявшейся проработки), маршал 27 февраля 1964 года написал пространное письмо с просьбой оградить его от продолжающихся в печати нападок. Письмо было адресовано «Первому секретарю Центрального Комитета КПСС товарищу Н. С. ХРУЩЕВУ, члену Президиума ЦК КПСС товарищу А. И. МИКОЯН». В нем Жуков, в частности, сообщал: «В ряде мемуаров, журналах, в различных выступлениях высказывались и высказываются всякие небылицы, опорачивающие мою деятельность как в годы Великой Отечественной войны, а также в послевоенный период…

Госдача № 9 («дача Хрущева») в Пицунде

Вопреки решению Октябрьского Пленума ЦК КПСС 1957 г., меня здорового человека лишили работы и уволили в отставку. Больше года под различными предлогами мне не разрешали посещать партийные собрания, а затем меня вызвал полковник из политуправления и объявил, что есть указание передать меня на партучет в райком.

Мне даже не дают возможности посещать собрания, посвященные юбилеям Советской Армии, а также и парадов на Красной площади. На мои обращения по этому вопросу в МК партии в ГлавПУР мне отвечали “Вас нет в списках”.

Никита Сергеевич и Анастас Иванович! поймите в какое положение я поставлен…

Но вот сейчас на меня вновь клеветники наговаривают всякие небылицы. И, как мне известно, докладывают Вам всякие вымыслы о нелойяльном моем отношении к Вам и к другим членам Президиума ЦК. Как только поворачивается язык у этих людей, есть ли у них простая человеческая совесть.

Я прошу Вас принять меры, которые Вы сочтете необходимыми, чтобы прекратить клеветнические выпады против меня и всякие бездоказательные обвинения…» В заключение Жуков просил правильно его понять и желал адресатам хорошего здоровья и многих лет жизни.

Следующее письмо было написано Жуковым 18 апреля 1964 года. Адресовано оно было лишь одному Хрущеву, однако маршал сообщал, что копию он отправил Кочетову, главному редактору журнала «Октябрь», в котором были напечатаны возмутившие его воспоминания В. И. Чуйкова. В письме прямо говорится о телефонном разговоре Хрущева и Жукова: «В телефонном разговоре со мною 29.III-с. г. Вы осудили тех, которые на страницах печати опорачивают мою деятельность в годы Великой Отечественной войны». Далее в письме Жуков высказал недовольство новыми публикациями, в которых неверно, по его мнению, излагаются события военных и предвоенных лет. Жуков вновь просит Хрущева «принять меры, которые Вы сочтете необходимыми, чтобы прекратить опорачивание моей деятельности»[173].

На письме имеются пометы: «Тов. Хрущеву доложено. 7 /V-64. Шуйский» и «Напомнить. Приму». А вот в партийный архив оно попало уже после отставки Хрущева – видимо, тогда, когда разбирали бумаги, оставшиеся в его кабинете: «Хранить в архиве. В. Горбунов. 18 /XI-64 г.».

С. Н. Хрущев утверждал, что его отец после второго письма позвонил Жукову. Правда, предпочел не излагать этот якобы имевший место телефонный разговор сам, а «благоразумно» процитировал его по книге Н. А. Светлишина «Крутые ступени судьбы: жизнь и ратные подвиги маршала Г. К. Жукова», не забыв указать не только место и год издания книги, но и страницы. Там со слов Жукова записано: «В конце августа 1964 года на дачу мне позвонил Хрущев. Справившись о моем здоровье и настроении, он затем спросил, чем я занимаюсь? Я ответил, что пишу воспоминания.

– Это очень интересно, – с оживлением заметил Хрущев и добавил: – У тебя есть о чем поведать людям, важно только рассказать всю правду о минувшей войне.

После небольшой паузы он заявил буквально следующее:

– Досадно, но должен со всей откровенностью признать, что в октябре 1957 года по отношению к тебе была допущена большая несправедливость, и в том, что тогда произошло, я тоже виноват. Оговорили тебя, а я поверил. Теперь мне ясно, что эту ошибку надо исправлять. На днях я еду на юг отдыхать. Как только вернусь в Москву, то сразу займусь этим делом и, надеюсь, все поправим…»[174]

Оба абзаца приписываемых Хрущеву слов совершенно неправдоподобны. Хрущев никак не мог быть заинтересован в том, чтобы люди узнали жуковскую «правду о минувшей войне». Тот прямо говорил о вине Хрущева за поражение под Харьковом в 1942 году. Ведь в докладной записке Семичастный цитировал слова Жукова по поводу издания «Истории Великой Отечественной войны»: «Это не история, которая была, а история, которая написана. Она отвечает духу современности. Кого надо прославить, о ком надо умолчать. А самое главное умалчивается. Он же был членом Военного совета Юго-Западного направления. Меня можно ругать за начальный период войны. Но 1942 год – это же не начальный период войны. Начиная от Барвенкова, Харькова, до самой Волги докатился. И никто ничего не пишет. А они вместе с Тимошенко драпали. Привели одну группу немцев на Волгу, а другую на Кавказ. А им были подчинены Юго-Западный фронт, Южный фронт. Это была достаточная сила. Я не знаю, когда это сможет получить освещение, но я пишу все как было, я никого не щажу. Я уже около тысячи страниц отмахал.

У меня так рассчитано: тысячи 3–4 страниц напишу, а потом можно отредактировать…»

Семичастный прекрасно понимал, на кого направлена жуковская филиппика. Именно поэтому адресованная Хрущеву докладная заканчивается предложением практических мер: «По имеющимся у нас данным, Жуков собирается вместе с семьей осенью выехать на юг в один из санаториев МО. В это время нами будут приняты меры к ознакомлению с написанной им частью воспоминаний»[175].

Таким образом, можно утверждать, что версия о попытке Хрущева заручиться поддержкой Жукова в 1964 году сомнительна.

Вернемся, однако, в Пицунду. О том, что происходило там с 4 по 7 октября, сколько-нибудь подробных достоверных данных нет, кроме, пожалуй, нескольких документально подтвержденных отдельных фактов. 4 октября Хрущев принимал парламентариев Пакистана. Не позже 5 октября первый секретарь сообщил в Москву о том, что согласен встретиться с президентом Республики Куба О. Дортикосом Торрадо по его просьбе. Тот намеревался остановиться на два дня в Москве по пути на родину из Каира, где принимал участие в работе Конференции глав государств и правительств неприсоединившихся стран. В тот же день в Каир председателю конференции была отправлена приветственная телеграмма за подписью Председателя Совмина СССР. 7 октября Хрущев и Микоян подписывали листки голосования к постановлениям Президиума ЦК.

Правда, Егорычев рассказывал о хрущевском звонке, но точной даты не указал. «Осенью 1964 года, находясь на отдыхе, он позвонил мне из Пицунды, – вспоминал Николай Григорьевич, – и с пристрастием допрашивал о ходе жилищного строительства, что свидетельствовало о том, что кто-то нажаловался о таком нашем самоуправстве». По версии московского секретаря, дело заключалось в том, что Хрущев приказал председателю Госплана сократить капиталовложения на строительство жилья в Москве. Егорычев же проявил дерзкое непослушание и, изыскав средства у отраслевых министров, масштабы строек не сократил.

По нашей же теме известно главное: Микоян, приехав на отдых, не подталкивал Хрущева к каким-либо активным действиям. Свое отношение к информации Галюкова он охарактеризовал следующим образом. «Я, выслушав его, понимал, что человек этот честный и говорит то, что думает. Но было и впечатление, что он может все сильно преувеличить. Большинство фактов – мелкие, недостаточно убедительные. Поговорив с чекистом, я все еще не имел твердого мнения, прав ли он или заблуждается. Решил в Пицунде оставить на усмотрение Хрущева. Все равно мне делать было нечего по этому вопросу, он мне только поручил выслушать, никаких особых полномочий, естественно, не дал»[176]. Далее, несколько путаясь в датах («прилетел я в Пицунду дня через три после него»), Микоян пытался убедить читателей в том, что ни Хрущев, ни он информации Галюкова не поверили. «И мы с ним спокойно отдыхали, гуляли в чудесном реликтовом сосновом лесу, купались в бассейне»[177]. По поводу позиции и роли Микояна в Пицунде весьма определенно высказался Семичастный. «То, что за слухами действительно стоит правда, Микоян, исполняя поручение Хрущева, вскоре же узнал. Тут, однако, и от него потребовали (выделено нами. – Авт), чтобы дал понять, на чью сторону он встанет.

Запись беседы А. И. Микояна с В. И. Галюковым, сделанная С. Н. Хрущевым

Когда Анастас Иванович снова появился перед жаждавшим узнать истину первым секретарем, он опроверг все дошедшие до Хрущева предостережения и сделал это самым убедительным образом»[178].

Восьмого октября Хрущеву из Киева позвонил Шелест – под предлогом доклада о состоянии дел в хозяйстве Украины. «Разговор был спокойный, – вспоминал Петр Ефимович, – не было никаких срывов, чувствовалось, что он ни о чем не догадывается, даже несколько успокоился. Переговорил я и с помощниками Хрущева – Шуйским Г. Т. и Шевченко А. С. У них тоже настроение было нормальное. Никаких признаков подозрения или ноток тревоги замечено не было»[179]. Пребывание в Пицунде Шуйского и Шевченко документально не подтверждено. Из книги же Шелеста не ясно, где они в это время находились. Что касается еще одного помощника – Лебедева, то именно его Хрущев просил связаться с Микояном во время беседы с японскими парламентариями.

Девятого октября, перед отъездом в Кишинев, с Хрущевым связался Подгорный. Говорили, конечно, на разные темы, в том числе о предстоящей Подгорному поездке. На следующий день, в самом начале выступления перед партийным активом Молдавии, секретарь ЦК упомянул об этом разговоре следующим образом: «В день выезда к вам у меня состоялся разговор по телефону с Никитой Сергеевичем Хрущевым, который сейчас находится за пределами Москвы. Он весьма сожалел, что не смог воспользоваться любезным приглашением и принять участие в ваших больших торжествах. Никита Сергеевич просил передать всем рабочим, труженикам сельского хозяйства и интеллигенции цветущей Советской Молдавии его самые сердечные поздравления в связи с праздником…»[180]

В этот же день Хрущев получил записку Пономарева о подготовке документов по организации работы Редакционной комиссии представителей коммунистических и рабочих партий. К записке были приложены проект письма братским партиям и тезисы для бесед с их представителями. Указания об их подготовке были даны Хрущевым накануне отъезда в отпуск. О том, что первый секретарь знакомился с этими документами, свидетельствует помета его помощника на записке: «Тов. Хрущев читал. Свое мнение по этим документам высказал тов. Пономареву Б. Н. (по ВЧ). 9.10.64 г. В. Лебедев»[181].

Одиннадцатого октября, в воскресенье, в Пицунду вылетел сын Хрущева, Сергей Никитич. С собой он вез расшифрованную запись беседы Микояна с Галюковым. Их встреча состоялась 2 октября, вечером. Сергей Никитич на своем автомобиле доставил Галюкова в особняк на Ленинских горах, где по соседству с Хрущевыми проживала семья Микоянов. Хрущев-младший рассказывает об этом в трилогии, посвященной отцу (наиболее подробно в книге «Пенсионер союзного значения»). Поскольку он не владел стенографией, то записывал беседу как мог на листах, врученных ему Микояном. Микоян же поручил ему оформить стенограмму и привезти ее в Пицунду. Читатели могут составить собственное мнение об этой встрече, ознакомившись с соответствующим документом в приложении.

Сергей Никитич еще в Москве расшифровал конспективные записи, сделанные в кабинете Микояна, и намеревался передать их отцу. Тот, однако, занятый «послеобеденной почтой» и «другими текущими делами», расшифрованную запись читать не стал, а распорядился передать ее Микояну. При этом сообщил сыну, что он и Микоян поговорили с секретарем Краснодарского крайкома КПСС Воробьевым и расспросили его о беседах с Игнатовым. Воробьев, естественно, все отрицал, чем и успокоил, по словам Сергея Никитича, первого секретаря.

Иначе передано содержание беседы Хрущева с Воробьевым в мемуарах Байбакова. Ему поведал о визите в Пицунду Качанов. «Хрущеву доложили: “Приехали, мол, Качанов и Воробьев, привезли индюшат”, а он никак не принимает, – рассказывал Качанов. – Два часа сидели на первом этаже особняка, все ждали приема, не зная, что и подумать. А когда Хрущев спустился вниз, он не пожал руки ни мне, ни Воробьеву. Туча тучей, смотрит на нас:

– Где вы вчера были?

– Были в Сочи у Игнатова. Он пригласил нас на ужин в связи с отъездом.

– А кто был еще?

– Ну кто? Сам Игнатов, Байбаков.

Прямая связь с космосом. А. И. Микоян и Н. С. Хрущев

– А-а-а, тогда все ясно. Ну, что там болтали обо мне?

– Мы ничего не говорили там о Вас, Никита Сергеевич.

– Увиливаете. Проваливайте к черту!»[182]

День 11 октября на правительственной госдаче Сергей Никитич живописует теми же красками, что и Микоян. «Приехав в Пицунду, я застал там почти идиллическую обстановку, отец гулял с Микояном по парку, плавал в бассейне, а вечером смотрел кинофильмы. Тогда с отцом поехал единственный помощник Владимир Семенович Лебедев. Редакционная группа, стенографистки оставались в Москве, ждали вызова со дня на день, но вызов не последовал. Отсутствовал в Пицунде и начальник охраны отца полковник Литовченко, Семичастный его “отпустил отдохнуть”. Вместо него временно назначили майора Василия Бунаева»[183].

Заметим, что это не совсем точная картина. Так, документально зафиксировано пребывание там стенографистки Н. Гавриловой. Именно она стенографировала и расшифровывала беседу с японскими парламентариями. Появлялись в Пицунде и переводчики. Без них не обошлась и встреча с делегацией из Пакистана. Кроме того, стенографистки записывали и перепечатывали диктовки первого секретаря.

Далее Хрущев-младший пытается убедить читателей, что его отец «просто не хотел сопротивляться». И более того, «всерьез собрался уходить» уже после семидесятилетия. Эти умозаключения он пытается подтвердить ссылкой на некий телефонный разговор, опять-таки в собственной трактовке. «Отец из Пицунды позвонил исполняющему обязанности Председателя Совета Министров по какому-то сиюминутному делу. В заключение разговора, прощаясь, он задал, казалось бы, нейтральный вопрос:

– Ну как вы там без меня?

– Все нормально, – ответил Полянский, – ждем вас.

– Так уж и ждете? – с грустной иронией переспросил отец»[184].

Вряд ли эти рассуждения нуждаются в развернутом комментарии. Читатели, видимо, не забыли, как вел себя советский лидер после юбилея. Это был полновластный хозяин страны – будь то на заседаниях Политбюро или на обеде в совхозе (помните, как он делил голову барана и провозглашал тост за здоровье поварихи?). К разговору же с Полянским мы еще вернемся в следующей главе.

Н. С. Хрущев и А. И. Микоян в Пицунде

Спокойствие Хрущева могло объясняться другими причинами. Он знал, что Брежнев 5 октября вылетел в ГДР праздновать ее 15-летие и ближайшие дни будет находиться в Берлине, а Подгорный 9 октября отправился в Кишинев для участия в торжествах, посвященных 40-летию образования Молдавской ССР и созданию Молдавской компартии. Ему было также известно, что некоторые другие члены партийно-государственной верхушки в это время отдыхают на курортах Кавказских Минеральных Вод. Видимо, в понимании Хрущева отсутствие в Москве главных действующих лиц заговора гарантировало его от неожиданностей и не требовало немедленных действий. К тому же, как мы видим, шел привычный регулярный обмен информацией между первым секретарем и его окружением в виде звонков по ВЧ и обмена записками.

Вечером 11 октября, после просмотра очередного кинофильма, Микоян попросил Хрущева-младшего зайти к нему на соседнюю госдачу. Там он потребовал от Сергея Никитича добавить в конец записи слова о полном доверии Подгорному, Брежневу и другим членам Президиума, сказанные самим Микояном во время беседы с Галюковым, и расписаться, что Хрущев-младший и сделал. Запись, на удивление младшего Хрущева, Микоян зачем-то положил в платяной шкаф.

Любопытно в этой связи рассуждение Бурлацкого о поступке Микояна: «Вручил ли он пресловутый протокол, написанный сыном об отце, самому Брежневу и когда – до заседания Президиума ЦК или в перерыве, когда соотношение сил стало для него вполне ясным, – неизвестно. Но, так или иначе, сыгранная им во всей этой истории роль выглядит сомнительной. Думаю, что он использовал сообщение Сергея в своих целях…»[185]

Двенадцатого октября Хрущев, как обычно, начал работу после завтрака и массажа. Помощник первого секретаря Лебедев доложил о текущих делах. Речь шла о встрече с французским министром Гастоном Палевски, назначенной на следующий день, и о подготовке материалов по новой Конституции. Хрущев не торопился приступать к просмотру документов и почты. Дело в том, что в этот день должен был состояться запуск космического корабля «Восход» с космонавтами Комаровым, Феоктистовым и Егоровым на борту, и первый секретарь ждал, когда ему доложат о выводе корабля на орбиту. Час, на который был назначен старт, давно миновал, но доклада из Москвы все не было. Терпение Хрущева лопнуло, и он потребовал соединить его с заместителем Председателя Совмина Смирновым, курировавшим ракетно-космическую отрасль.

В ранней книге воспоминаний Хрущева-младшего Смирнов получил разнос за то, что не доложил о запуске вовремя («Раздражение перерастало в гнев. Ваше поведение возмутительно! – бушевал отец»). В наиболее поздней – автор «благоразумно» опустил эти подробности. Ведь они разительно противоречили рассуждениям о том, что Хрущев «всерьез собрался уходить».

Лебедев, в том числе желая поскорее успокоить разбушевавшегося патрона, оперативно организовал прямую связь с космическим кораблем. Хрущев и Микоян поговорили с космонавтами в присутствии журналистов, запечатлевших разговор на пленку. Первый секретарь, любивший такие телефонные беседы, пришел в бодрое состояние духа и после обеда продолжил работу с документами.

Вечером Хрущев с Микояном отправились на неизменную прогулку по сосновой аллее вдоль морского берега, девятьсот метров туда, девятьсот – обратно. За ними неотступно следовал офицер охраны. Все это подробно живописует в своих воспоминаниях Хрущев-младший. «Прогулку прервал подбежавший дежурный:

– Никита Сергеевич, вас просит к телефону товарищ Суслов.

Все повернули к даче. Отец с Микояном вошли в маленький кабинет, где стоял аппарат “ВЧ”. Я последовал за ними. Охрана осталась в парке.

Отец снял трубку.

– Слушаю вас, товарищ Суслов.

Наступила длинная пауза, Михаил Андреевич что-то говорил.

– Не понимаю, какие вопросы? Решайте без меня, – произнес отец.

Опять пауза.

– Я же отдыхаю. Что может быть такого срочного? Вернусь через две недели, тогда и обсудим.

Отец начал нервничать.

– Ничего не понимаю! Что значит «все собрались»? Вопросы сельского хозяйства будем обсуждать на Пленуме в ноябре. Еще будет время обо всем поговорить!..

Суслов продолжал настаивать.

– Хорошо, – наконец сдался отец. – Если это так срочно, завтра я прилечу. Узнаю только, есть ли самолет. До свидания.

Он положил трубку.

– Звонил Суслов, – обратился он к Микояну. – Якобы собрались все члены Президиума и у них возникли какие-то срочные вопросы по сельскому хозяйству, которые надо обсудить перед Пленумом. Настаивают, чтобы я завтра же прилетел в Москву. Ты слышал, я хотел отложить до возвращения из отпуска, но они не соглашаются. Придется лететь. Ты полетишь?

– Конечно.

– Ну что ж. Надо решить, как быть с завтрашней встречей, и попросить подготовить самолет… Дежурный! – позвал отец в раскрытую на балкон дверь.

Появился офицер охраны.

– Мы завтра вылетаем в Москву. Анастас Иванович тоже летит. Свяжитесь с Цыбиным, пусть подготовит самолет. Прием француза перенесем на утро. Побеседуем с ним полчаса. Обед отменим. После беседы перекусим и полетим. Заказывайте вылет приблизительно на двенадцать часов, если летчики успеют. Все.

Офицер охраны повернулся и исчез за деревьями.

Мы возвратились на аллейку. Прогулка продолжалась. В воздухе повисло тягостное молчание.

Первым разговор начал отец.

– Знаешь, Анастас, нет у них никаких неотложных сельскохозяйственных проблем. Думаю, что этот звонок связан с тем, о чем говорил Сергей.

Отец вздохнул, обернулся назад и заметил, что я иду за ними следом.

– Шел бы ты по своим делам, – произнес он, обращаясь ко мне.

Я отстал и продолжения разговора не слышал. Только потом мне стало известно, что отец сказал Микояну примерно следующее:

– Если речь идет обо мне – я бороться не стану»[186].

В процитированном отрывке Сергей Никитич мало что изменил по сравнению с первым вариантом издания книги. Уточнил лишь фамилию офицера охраны – Бунаев, дабы сообщить, что он остался вместо начальника охраны Литовченко. Далее, реагируя на появившиеся к тому времени воспоминания других свидетелей и участников событий, порассуждал о том, что не важно, кто именно звонил в Пицунду – Брежнев или Суслов: «…мне точно запомнилось, что звонил Суслов».

Несмотря на протесты Семичастного, Сергей Никитич и его литобработчики сохранили в дальнейших описаниях пограничный сторожевик и другие мелкие детали, создающие зловещий антураж. В отличие от них Микоян и его сын, занимавшийся изданием мемуаров отца, уложили события, происходившие в Пицунде вечером 12 октября, буквально в несколько строк. «Сначала Хрущев недоумевал. Потом, повесив трубку, сказал: “Сельское хозяйство здесь ни при чем. Это они хотят обо мне поставить вопрос. Ну, если они все против меня, я бороться не буду”. Я сказал: “Правильно”. Потому что как бороться, если большинство против него? Силу применять? Арестовывать? Не то время, не та атмосфера, да и вообще такие методы уже не годились. Выхода не было»[187].

Тринадцатое октября – последний день пребывания Хрущева и Микояна в Пицунде. Утром Хрущев накоротке принял Гастона Палевски и, перекусив, собрался покинуть госдачу № 9. По традиции, при прощании сестра-хозяйка поднесла ему букет цветов, а впоследствии утверждала, что настроение у Никиты Сергеевича было перед отъездом «подавленное, он был расстроен». «Обычно всегда он розовый, но тут он еще был розовее, – заявила она. – Он просто был красный».

По свидетельству Сергея Никитича, отлет был запланирован на час дня. В самолете Хрущев с Микояном уединились в хвостовом салоне и о чем-то совещались. О чем – не известно до сих пор.

В заключение хотим на конкретном примере предупредить читателей о том, что наряду с воспоминаниями, в которых более или менее достоверно излагаются исторические события, информационное пространство наводнено откровенными фальсификациями. Речь идет о фантастических подробностях перелета Хрущева из Пицунды в Москву, рассказанных неким сержантом из личной охраны первого секретаря. Он поведал, что якобы заподозривший заговор Хрущев потребовал от пилотов лететь в Киев, а сотрудников охраны за помощь ему обещал удостоить звания Героя Советского Союза.

На самом же деле никаких эксцессов на борту самолета не было. Достоверно известно, что Хрущев не пытался прервать полет во Внуково. Семичастный в одном из последних интервью рассказывал: «У Хрущева в Пицунде было шестьдесят человек личной охраны, а он в Москву привез всего пятерых. Может быть, он до конца не верил, что его снимут, а может, решил никаких мер не предпринимать, рассудив: пусть все идет как идет»[188].