В солнечном апреле 1964 года первый секретарь ЦК КПСС и глава советского правительства Хрущев отмечал свое 70-летие. Юбилей он встречал в зените славы. Партийная пропаганда старалась вовсю: в газетах и журналах исправно появлялись его многочисленные фотографии, о нем публиковались хвалебные статьи, был снят полнометражный документальный фильм «Наш Никита Сергеевич». Единоличный лидер Страны Советов и не подозревал, что окружавшие его соратники лелеют против него коварные замыслы.

В день юбилея партийно-государственная верхушка в полном составе явилась в двухэтажную резиденцию своего вождя на Ленинских (Воробьевых) горах с поздравлениями и подарками. В мемуарах Шелест так описывал это событие: «Утром собрались все члены и кандидаты Президиума ЦК КПСС и поехали в особняк на Ленинские горы, где жил Хрущев. Некоторые из членов Президиума вели себя довольно нервозно, трепетно-боязливо. Это относилось в первую очередь к Суслову и Брежневу. Все тепло поздравили Н. С. Хрущева в домашних условиях, он был бодр, свеж, в хорошем настроении. Выпили по рюмке коньяка, немного поговорили и тут же торопливо ушли под предлогом, что не надо “утомлять” Никиту Сергеевича. Инициатором этой торопливости был Брежнев, его поддерживал Подгорный, хотя и чувствовалось по настроению Хрущева, что он не хотел и не ожидал такого поспешного удаления»[101].

Сын Хрущева – Сергей Никитич – по-иному описывает поведение членов Политбюро в то апрельское утро. По его словам, первые гости – родственники и соратники – стали съезжаться уже к девяти часам утра, поскольку остальное время дня было расписано по минутам и предназначалось для официальных мероприятий. Прибывающие гости проходили в гостиную на первом этаже и, сбившись группками, обменивались новостями в ожидании виновника торжества. Тот запаздывал. «Наконец улыбающийся, нарядно одетый отец появился на залитой солнцем дубовой лестнице. Гости двинулись навстречу. Рукопожатия, пожелания здоровья и счастья – словом, все, как обычно, независимо от ранга юбиляра. Брежнев расцеловал отца. Понемногу суета улеглась. Отец пригласил всех в столовую. Большой стол был празднично накрыт. В другие дни, даже торжественные, редко набиралось гостей на половину стола, сегодня мест не хватало, люди теснились, усаживались на углах…

Брежнев, как Председатель Президиума Верховного Совета СССР, начинает первым. Он зачитывает поздравление, подписанное собравшимися здесь членами и кандидатами в члены Президиума Центрального Комитета партии, секретарями ЦК»[102].

Н. С. Хрущев произносит тост в день своего 70-летия. Слева направо: Н. С. Хрущев, Н. П. Кухарчук, Е. Н. Хрущева, А. И. Микоян, Л. И. Брежнев. Государственный особняк на Ленинских горах. 17 апреля 1964 г.

По версии Сергея Никитича, торжество продолжалось часа два. Это подтверждает фотография, сделанная 17 апреля. На ней Никита Сергеевич, празднуя юбилей в кругу родных и соратников, провозглашает тост. Поскольку коротких речей, как известно, первый секретарь не произносил, то, казалось бы, такая оценка длительности мероприятия больше соответствует истине. Давайте проверим память мемуаристов архивным документом. Такая возможность на этот раз у нас есть. Откроем рукописный журнал «Учет лиц, принятых Председателем Совета Министров СССР тов. Хрущевым Н. С.». В этом документе, хранящемся в фонде Хрущева, перечислены с указанием времени приема люди, встречавшиеся с ним в кремлевском кабинете.

Согласно записям за 17 апреля Хрущев с 10.40 до 12.30 принимал поздравления от зарубежных гостей. Первыми его поздравили партийно-правительственные делегации социалистических стран в следующем порядке. «Болгарской Народной Республики во главе с тов. Тодором Живковым. Венгерской Народной Республики во главе с тов. Я. Кадаром. Германской Демократической Республики во главе с тов. В. Ульбрихтом. Монгольской Народной Республики во главе с тов. Ю. Цеденбалом. Польской Народной Республики во главе с тов. Гомулкой и Завадским. Румынской Народной Республики во главе с тов. Маурером. Чехословацкой Социалистической Республики во главе с тов. Новотным»[103]. Видимо, тогда и состоялось вручение юбиляру высших наград этих социалистических стран, поскольку на приеме в Георгиевском зале на его пиджаке помимо орденской колодки красовались и орденские знаки.

Проект поздравления ЦК КПСС, Президиума Верховного Совета СССР и СМ СССР Н. С. Хрущеву в связи с 70-летием со дня рождения с резолюцией Л. И. Брежнева и Указ Президиума Верховного Совета СССР «О присвоении звания Героя Советского Союза товарищу Хрущеву Никите Сергеевичу»

Затем юбиляра поздравили президент Финляндии У. Кекконен, министр обороны Ганы и дуайен дипломатического корпуса. Европейские компартии были представлены немцами из ФРГ, испанцами, финнами и греками. Завершала церемонию поздравлений в кремлевском кабинете группа советских маршалов во главе с министром обороны Малиновским и его первым замом Гречко.

В тот же день в Георгиевском зале Большого Кремлевского дворца состоялся официальный прием. На нем собрались партийно-государственные руководители СССР, зарубежные гости. В архивах отложилась схема рассадки самых почетных гостей за центральным столом.

Вновь в честь юбиляра зазвучали здравицы. По свидетельству хрущевского зятя Аджубея, членов семьи первого секретаря возмутил тост Шелеста, который тот закончил словами: «За вождя партии!» Даже на фоне елейных речей в честь Хрущева славословие главного украинского коммуниста прозвучало слишком помпезно. По словам Аджубея, возмущение его тещи Нины Петровны было столь велико, что на следующий день она позвонила Шелесту и высказала ему все, что думала[104].

В воспоминаниях Шелест утверждает, что был вовлечен Брежневым и Подгорным в «дело» лишь в июле, через два с половиной месяца после юбилея Хрущева. Но первые упоминания о «зондаже» с их стороны датированы февралем 1964 года. Четырнадцатого числа того же месяца Петр Ефимович отмечал свое 56-летие в особняке на Ленинских горах. «Поздравить меня, – пишет Шелест, – приехали Подгорный и Брежнев. Хорошо посидели, естественно, выпили, много обо всем говорили, у них обоих чувствовалась какая-то нервозность. Они даже говорили: “Хорошо тебе, ты подальше от всего и многого не знаешь”. Были жалобы на свою “судьбу”, о трудностях в работе и несработанности. Я отвечал, что знаю то, что мне положено, а вообще некогда рассуждать и присматривать за уймой работы. Чувствовалась какая-то нервозность, но до конца они не открывались. И все же у меня запала какая-то искра настороженности, что в “верхах” далеко не все в порядке, происходит какая-то закулисная игра не на принципиальной основе, а в борьбе за влияние и власть. Но пока это были только мои догадки, предположения, сомнения» [105].

В обращении к читателю Петр Ефимович уверяет, что в его книге приведены дневники, записи разных лет, «неправленые, неподстриженные». На самом деле это не так. В Российском государственном архиве социально-политической истории (бывшем Центральном партийном архиве) существует личный фонд Шелеста. В этом фонде хранятся блокноты с записями дневникового характера, а также рукописная и машинописные версии мемуаров. Они, к сожалению, до сих пор не опубликованы. Исследователям еще предстоит кропотливая работа по сопоставлению и анализу этих источников.

Однако даже сама опубликованная версия мемуаров показывает, что Шелест неискренен в предисловии. И выбор лексики, и построение фраз свидетельствуют о том, что первоначальные тексты заметок подверглись серьезной редактуре и были дополнены.

В некоторых местах книги Шелест совершенно явно опровергает собственное утверждение об отсутствии в тексте дневников позднейших купюр и дополнений. Так, в запись, датированную 11–20 октября 1963 года, о посещении Хрущевым Крыма для изучения нового проекта оросительной системы на юге Украины, сделана позднейшая вставка, выделенная скобками. Приведем ее полностью: «Кто мог в то время подумать, что ровно через год, 14 октября 1964 года, Хрущев будет смещен со всех его постов? А как впоследствии стало известно, когда Хрущев проявлял заботу об орошении юга Украины, вокруг него уже плелись интриги, готовилась политическая расправа за его принципиальность и нетерпимость к пустословию и безразличию к делам. Главным интриганом и карьеристом выступал Брежнев. Нельзя сказать, что он сам это делал, но хитро привлек разными посулами на свою сторону немало руководящих работников. Но мотив был один: сместить Хрущева, которого он смертельно боялся и перед которым подобострастно заигрывал»[106].

Схема рассадки гостей за главным столом на приеме в честь 70-летия Н. С. Хрущева в Георгиевском зале Большого Кремлевского дворца

Критически относясь к книге Шелеста, все же заметим: начало подготовки к смещению Хрущева он датирует осенью 1963 года. О тех же хронологических рамках говорил Воронов: «Все это готовилось примерно с год» [107].

Попробуем восстановить последовательность действий противников Хрущева, опираясь на воспоминания активных участников «дела», прежде всего Шелеста, Шелепина и Семичастного, а там, где это возможно, – на материалы бывших партийных архивов.

К сожалению, архивных документов сохранилось мало. Самым естественным как для историков, так и для публицистов было бы обратиться к документам Брежнева и прежде всего к его рабочим записям. Известно, что он, так же как и Шелест, делал ежедневные заметки. Однако долгое время считалось, что в них не отражен очень важный период – лето 64-го.

В литературе господствовала точка зрения одного из первых публикаторов брежневских рабочих записей – Д. А. Волкогонова. По его мнению, после отставки с поста Председателя Президиума Верховного Совета СССР Леонид Ильич резко сократил их объем. «Брежнев работает, выступает, фиксирует на отдельных листках указания и распоряжения Н. С. Хрущева, но о чем-либо остальном ни слова. В это время, как мы знаем, исподволь велась работа по подготовке к смещению первого секретаря, и Брежнев был предельно осторожен: почти не писал о встречах с “соратниками”, не упоминал об охоте, о звонках и т. д.

Лишь после того как удалось “свалить” Хрущева, во второй половине октября 1964 года, вновь появляются обильные записи в рабочих тетрадях, блокнотах, специальных книжках для заметок, выдаваемых членам политбюро»[108].

При этом Волкогонов привел образцы брежневских записей в настольном календаре, правда, за более ранний период: «Ура, приземлился Н. С. – победа и радость», «28-го встречал Никиту Сергеевича – радостная и приятная встреча. Ужин на Ленинских горах.», «Звонил Н. С. Обедали вместе. С Хрущевым ездили в Завидово»[109].

Ситуация коренным образом изменилась в 2016 году: вышел в свет трехтомник, в котором были введены в научный оборот рабочие и дневниковые записи Брежнева, начиная с 1944 года[110]. Труд носил прорывной характер: записи были не только систематизированы, но и откомментированы. Оказалась что Леонид Ильич все-таки сделал некоторое количество записей летом 64-го[111], и они представляют для нас большой интерес. По мере рассказа о подготовке свержения Хрущева мы будем их привлекать.

Что касается общего незначительного количества архивных документов о заговоре против Хрущева, то их отсутствие неоднократно объяснял Семичастный. Он утверждал: «Мы же в октябре 1964 года никаких письменных следов не оставляли. Глупо в таких делах руководить с помощью телеграмм. Нужны теснейшие личные контакты, чтобы глаза в глаза смотреть собеседнику»[112].

На приеме в БКД 17 апреля 1964 г. По правую руку от юбиляра Н. П. Кухарчук и В. Ульбрихт

Попутно окончательно разберемся еще в одном вопросе. Чем по своей сути являлись действия противников Хрущева? Шелепин и Семичастный – оба активные участники событий – категорически отвергали обвинения как в заговоре, так и в свершении переворота. Мол, все было сделано в рамках партийной демократии: пленум Хрущева избрал, пленум и снял[113].

На первый взгляд все в их рассуждениях логично. Однако вы уже знаете, что члены ЦК на октябрьском пленуме лишь «проштамповали» решение о смене партийного лидера. Принято оно было противниками Хрущева вовсе не на пленуме, а еще до заседания Президиума ЦК.

Еще один активный участник событий, Шелест, напротив, прямо назвал действия противников Хрущева заговором. Вот как Петр Ефимович описывает настроения, царившие среди «подельников»: «Все мы, кто знал и был посвящен в некоторые подробности подготовки “дела”, ходили по острию лезвия. Хотя многие вопросы и были уже “блокированы”, но опасность была громадная. Н. С. Хрущев был первым секретарем ЦК КПСС, Председателем Совмина СССР. В наших условиях это не ограниченная ничем власть, и, по существу, свобода действий. Его команда, одно слово – и многие из нас были бы “обезврежены”, изолированы и даже уничтожены, ведь велся по существу и форме заговор (выделено нами. – Авт) против главы правительства»[114].

Наличие заговора подтверждал, по словам Шелеста, Подгорный. На даче у Подгорного в июне 1973 года Шелест сообщил хозяину, что встречался в Железноводске с Семичастным: «Семичастный мне рассказал, что ему Брежнев предлагал физически избавиться от Н. С. Хрущева путем устройства аварии самолета, автомобильной катастрофы, отравления или его ареста. Все это Подгорный подтвердил и сказал, что Семичастным и им все эти “варианты” устранения Хрущева были отвергнуты. А Семичастный заверил Брежнева и Подгорного, что он все сделает, чтобы войска не вмешивались в “конфликт” во время проведения Пленума, для чего он лично вызывал к себе для беседы “особистов” из воинских подразделений МВО»[115]. Как известно, привлечение войсковых подразделений для поддержки заговорщиков, пусть и в пассивной форме, как в этом случае, является отличительной чертой дворцового переворота.

В толковых словарях понятие «заговор» поясняется как тайное соглашение о совместных действиях против кого-либо в политических или иных целях. Действительно, члены Политбюро, недовольные действиями и поведением первого лица, тайно договаривались о совместных шагах против Хрущева. Поскольку их планы с течением времени обретали конкретность, то можно сказать, что заговор против первого секретаря ЦК КПСС и Председателя Совмина СССР, сложившийся в его окружении, прошел несколько стадий. Представляется, что можно выделить три следующих этапа подготовки заговора.

На первом в ходе осторожных бесед выявлялись единомышленники, также недовольные Хрущевым. Отрабатывались первые формулировки обвинений. Поиск сторонников шел сначала в центре, затем в республиках. Брежнев, если верить Шелесту с Семичастным, выдвигал различные планы отрешения Хрущева от занимаемых постов, вплоть до ареста и физического уничтожения в результате покушения.

На втором этапе шла более детальная разработка планов устранения и смещения. По мере разрастания числа противников первого секретаря становился все более очевидным успех демократической процедуры снятия Хрущева. В связи с этим для предполагаемого пленума начали готовить специальный доклад, в котором оттачивали формулировки обвинений.

Третий, решающий этап – принятие решения о необходимости созвать заседание Президиума ЦК 12 октября в отсутствие первого секретаря. Примерно в это же время было решено заменить руководителей Гостелерадио, ТАСС, «Правды» и «Известий». После этих решений пути отступления для заговорщиков были отрезаны.

Заседания Президиума ЦК, состоявшиеся 12 и 13–14 октября, – это уже легитимный путь отстранения лидера, видимо, поэтому Семичастный и другие участники «дела» отрицают наличие заговора и переворота.

Посмотрим, как все это было в деталях. Итак, на первом этапе заговора шла вербовка сторонников и сбор информации о настроениях первого секретаря. Брежнев и Подгорный теребят Шелеста: что да как говорил о них Никита Сергеевич. Так, в январе 1964 года Шелест докладывает в Москву об отъезде Хрущева из Киева. «Сразу же по возвращении с вокзала я позвонил в Москву Подгорному и Брежневу, они меня очень просили сообщить им, когда из Киева выедет Хрущев. Я сказал, какие были задания, замечания и какое у него настроение – последнее их больше всего интересовало. При этом Брежнев спросил меня: “А Никита Сергеевич обо мне ничего больше не говорил?” Я ответил, что мне ничего не известно, что мог говорить или думать о нем Хрущев»[116].

По свидетельству Семичастного, весной, к юбилею первого секретаря, численность противников Хрущева еще не велика. Поэтому перед заговорщиками стоит задача увеличить число несогласных и недовольных: помните брежневский «пасьянс»? При вербовке идет обсуждение сложившейся в руководстве ситуации, устно обкатываются формулировки претензий к первому секретарю.

Еще один активный участник заговора, назначенный в октябре шестьдесят четвертого председателем Госкомитета по радиовещанию и телевидению, Николай Месяцев уверял, что за кулисами событий стоял заведующий отделом административных органов ЦК КПСС Николай Романович Миронов.

По мнению Месяцева, «Миронов пользовался огромным авторитетом и среди генералитета, и у сотрудников КГБ, и в партийном руководстве в Москве и на местах. Он единственный имел возможность в рамках своих служебных полномочий спокойно вести подготовку смещения Хрущева. Прощупывать настроения, подбирать людей, продумывать их предстоящие назначения.

Гамаль Абдель Насер, Н. С. Хрущев, Абдул Салам Ареф и Абдалла ас-Саляль нажимают на кнопку, взрывая перемычку на Ниле. Асуан. 16 мая 1964 г.

Этот человек источал обаяние. Среднего роста, коренастый, черноволосый, с красивыми темными глазами. Он имел большой опыт партийной и чекистской работы, великолепный организатор с очень мощным интеллектом. И потрясающим умением убеждать в своей правоте. При этом совершенно скромный человек»[117].

К сожалению, об этой фигуре известно немногое. Гибель Миронова в авиакатастрофе вскоре после октябрьского пленума не способствовала выявлению его роли в описываемых событиях. Кроме Месяцева, никто из участников заговора его имени не упоминал. Послужным списком Миронова подтверждается его знакомство с Брежневым. После войны, когда Леонид Ильич возглавлял Днепропетровский горком и обком, Николай Романович был секретарем одного из городских райкомов, затем сам стал секретарем обкома в Кировограде. В 1951 году Миронова направили на работу в органы госбезопасности, где он дослужился до поста начальника управления КГБ по Ленинградской области. Заведующим отделом административных органов ЦК КПСС Миронов стал в 59-м, а членом Центральной ревизионной комиссии – в 1961 году. По свидетельству Месяцева, ему были обязаны назначением на пост председателя КГБ и Шелепин, и Семичастный. «Ко мне он подходил довольно аккуратно и долго, – рассказывал о Миронове Николай Николаевич. – Мы общались семьями, на дачах ЦК в Усове жили по соседству. На прогулках, “собирая грибы”, он, не торопясь, выяснял мое отношение к Хрущеву, к ситуации в стране. Наши оценки были созвучны. Я думаю, что также он выбирал и других людей. Практически всех, кого я знаю, к делу привлек он»[118].

В книге Семичастного события, связанные с подготовкой к смещению Хрущева, излагаются, что называется, крупными мазками. Если о трансформации Хрущева как руководителя и причинах недовольства его действиями бывший председатель КГБ рассказывает читателям подробно, то о вовлечении в заговор повествует кратко. Он сообщает о двух разговорах с Брежневым по поводу смещения Хрущева. К сожалению, эти встречи Владимир Ефимович не датирует, подчеркивает только, что инициатива исходила от Леонида Ильича. «Когда в один прекрасный день я вошел в кабинет Брежнева, то сразу заметил, что Леонид Ильич чувствует себя более неуверенно, чем когда-либо раньше. Он пошел мне навстречу, пригласил сесть и начал разговор издалека. Очень осторожно и сверх меры мягко.

– Как ты сам понимаешь, чувствуешь и видишь, положение в стране трудное, – начал он на ощупь. – Запустили мы заботу о простом народе, забросили партийный актив; много проявления несогласия, – признал он самокритично»[119].

Отношения между собеседниками хотя и были приятельскими, но в то же время и официальными, так что прямо изложить суть дела Брежнев не мог. Именно поэтому, указывает Семичастный, Брежнев «остановился там, где и намеревался: надо созвать пленум Центрального Комитета и освободить Никиту Сергеевича от его поста»[120]. Семичастный, по его словам, обещал подумать, все взвесить, посоветоваться (интересно, назвал ли он Брежневу, с кем будет держать совет), а потом уже решать. С трудом верится в то, чтобы такой разговор мог состояться в кабинете Брежнева. Подобные разговоры ведутся вне стен служебных помещений. Леонид Ильич был человеком осторожным, вспомните хотя бы его записи о Хрущеве в настольном календаре. Брежнев должен был прекрасно помнить о том, как велись конспиративные разговоры в 1957 году. Чего стоит хотя бы беседа Кагановича с Шепиловым – они прогуливались в лесу под зонтиком во время дождя[121].

Согласно книжной версии воспоминаний Семичастного в следующем разговоре с Брежневым приняли участие Подгорный и Шелепин. Обсуждались «практические вопросы обеспечения акции со стороны КГБ». Где и когда велась эта беседа, автор не сообщает. Единственное, что известно – посвящение Семичастного в «дело» состоялось до юбилея Хрущева[122].

А вот запись Шелеста, датированная мартом шестьдесят четвертого. «Во время пребывания Подгорного в Киеве мы с ним много разговаривали. Он очень жалел, что ушел с Украины, и по этому поводу высказывал какую-то затаенную обиду на Н. С. Хрущева. В разговорах я ему полушутя сказал: “Возвращайся, я место уступлю. Сам с большим удовольствием уйду на благородное дело – работать на завод”. Подгорный на это ответил: “Ведь ты хорошо понимаешь, что это ни от тебя, ни от меня не зависит. Одно тебе скажу, что в республике работать хотя и далеко не легко, но зато знаешь, что ты делаешь и как-то свой “труд” ощущаешь. А главное – стоишь подальше от всяких интриг и “борьбы” за свое влияние в центре”. И добавил: “Петро, ты себе не представляешь, как все это противно самому естеству”. Я пытался более подробно выяснить, чем он так недоволен работой в центре, но он от прямого ответа уходил. Только много высказал своих соображений о работе аппарата ЦК и далеко не совсем слаженной работе и состоянии дел в Президиуме ЦК КПСС, не раскрывая самой сути вопросов. Тут же мне сказал: “Я тебя очень прошу, на всякий случай подбери, “забронируй” мне квартиру в Киеве”. Об этом он мне и раньше говорил»[123].

Шелест пытается убедить своих читателей в том, что опасения заговорщиков по поводу кадровых перестановок были не напрасны. Вот что он рассказывает о впечатлениях от совместной поездки с Хрущевым в Венгрию (конец марта – начало апреля): «…мы с ним [Хрущевым. – Авт.] вдвоем почти каждый вечер прогуливались по территории нашей резиденции, и он очень много высказывал доверительных вопросов по поводу работников ЦК, в том числе говорил о Подгорном, но не плохо. Нелестно отзывался о Брежневе и совсем убийственно – о Суслове. Я, конечно, все слушал и молчал»[124].

Вернувшись в Москву, Петр Ефимович явился на Старую площадь и обстоятельно доложил Подгорному о поездке и беседах с Хрущевым.

Пятнадцатого апреля Шелест приехал из Киева в Москву на празднование юбилея Хрущева. На следующий день встретился в здании ЦК с Подгорным, Брежневым и Кириленко, показал им подарки для юбиляра. Сувениры понравились, но, как подчеркивал Петр Ефимович, чувствовалось, что собеседники чем-то недовольны, хотя сами же были инициаторами и организаторами большого «шума» с юбилеем. «Тут же было проронено несколько слов: “Да, почти уже старик, 70 лет, пора бы ему и на отдых, надо его нам беречь”. Позже только стало ясно, что это была своеобразная игра и “прощупывание” настроения»[125].

В начале мая Хрущев отправился с официальным визитом в Объединенную Арабскую Республику. Шестого числа он отплыл на теплоходе «Армения» из Ялты в Александрию. В двадцатидневной поездке помимо официальных лиц его сопровождали члены семьи: жена, дочь и сын с невесткой. Особое неудовольствие оставшихся дома членов Политбюро вызвало не санкционированное ими желание Хрущева, награжденного в ходе визита высшим орденом ОАР «Ожерелье Нила», присвоить звание Героя Советского Союза не только президенту Насеру, но и маршалу Амеру. Тем не менее по возвращении первого секретаря и Председателя Совмина на родину все его действия были единодушно одобрены соратниками на заседании Президиума ЦК. О том, как это происходило, мы можем узнать из записи Малина; с нее начинаются документы, приведенные в приложениях.

Продолжительность следующего официального визита партийного лидера дает возможность заговорщикам активизировать свою работу по формированию оппозиции. Хрущев, отправившийся на теплоходе «Башкирия» в Данию, Швецию и Норвегию, опять отсутствовал более чем полмесяца – с 15 июня до 5 июля. Помимо официальных лиц он снова взял с собой жену и других членов семьи. Перед отъездом Хрущев надиктовал для соратников записку о реорганизации управления сельским хозяйством, в которой предлагалось ограничить контроль парторганизаций за руководителями колхозов и совхозов. Как потом стало известно, это вызвало недовольство остальных членов Политбюро. Записка, хотя и адресована в Президиум ЦК, была разослана также замам Хрущева в правительстве, членам Бюро ЦК КПСС по РСФСР и первым секретарям ЦК компартий союзных республик.

Неясные планы глобального переустройства «города и мира» роились в лобастой голове неугомонного реформатора. «Поток сознания» первого секретаря был зафиксирован его помощниками на борту теплохода «Башкирия». Давайте заглянем в хрущевскую диктовку.

«Надо было бы что-то подумать, потому что у нас все демагогично, – диктовал Никита Сергеевич. – Сейчас, на данном этапе борьбы за социализм, встал вопрос о роли новых стран, которые вступают на путь социализма. Возможно ли строительство социализма людьми, которые не стоят на марксистских позициях?

Раньше этого вопроса не было, потому что тогда был социализм не научный, а утопический. Потом было создано и разработано теоретическое обоснование Марксом, Энгельсом, Лениным. И на этой теоретической основе создалась партия, и она руководствуется этой теорией. Это – рабочие партии. Вот вам сейчас социализм, и вот вам Гарриман за социализм, вот вам Насер за социализм, вот – Бен Белла. Он говорит: я признаю научный социализм, но, говорит, так-то…

Очень большой круг людей, и, я бы сказал, люди не совсем одного склада и одного понимания, а довольно широкое разнообразие они представляют собой, но они говорят о социализме, и большинство из них искренно верит и желает этот социализм строить.

Но нигде это не сказано ими, как они его будут строить. Да они его и сами не понимают и, вероятно, не хотят связывать конкретными рассуждениями, в которых излагалось бы их истинное понимание, и в чем они расходятся с нашим научным, марксистским пониманием.

Мы начали с борьбы за создание партии – мы подходили, я бы сказал, в какой-то степени аскетически, в тяжелых условиях подполья, царского самодержавия. Тут нужны были люди, которые, собственно, отрекались от всего земного, посвящали себя борьбе.

В отношении к церкви мы руководствовались на основе выводов, которые сделал Ленин, что религия – опиум народа. Следовательно, с этим опиумом, т. е. с тем средством, которое затуманивает сознание народа, надо бороться, и мы боролись и боремся с этим. Кроме того, если взять условия России, где царь был и главой церкви, поэтому здесь и жандармерия царская и церковь служили одному хозяину и указания получали из одного источника, но по-разному подходили к своим функциям. Кроме того, церковь владела крупными земельными угодьями, она имела большие богатства; и идейно, если так говорить, если искать какую-то идею, церковь – это слуга самодержавия и царского произвола.

Поэтому, когда разразилась у нас революция, то церковь была еще опаснее, чем жандармерия. Жандармерия пала после революции, а церковь сохранилась, потому что она опиралась на народ и пользовалась поддержкой народа. Она была более опасна. Поэтому, чтобы победить, надо было сосредоточить наши усилия на разоблачении роли церкви, которую она играет, и бороться. Священники не раз и не в одном месте, а во многих местах являлись организаторами кулацких восстаний и пр.

Вот все это нам история преподнесла, и этот большой кусок истории мы прошли, пережили и находимся сейчас на своей стадии развития. Теперь новые страны вступают в строительство социализма, а другие только встают на путь независимости, освобождаются от колониального гнета. Вот и показать наше отношение ко всему разнообразию, которое сейчас сложилось и существует в мире»[126].

Вернемся, однако, к планам заговорщиков. Как и следовало ожидать, сведения, содержащиеся в их мемуарах, противоречивы.

Так, Семичастный утверждал: якобы ко времени скандинавской поездки Хрущева у его противников не было выработано единой стратегии действий, не существовало и конкретного плана. Планы, мол, начали обретать реальные черты лишь в канун отъезда первого секретаря. Брежнев пригласил Семичастного к себе в кабинет. «Предложение Брежнева прозвучало весьма ясно: “Что, если бы КГБ задержал поезд Хрущева при его возвращении из Ленинграда где-нибудь у Завидова и изолировал первого секретаря?”…Предложение Брежнева меня неприятно удивило, – сообщал далее Владимир Ефимович. – Даже если бы в конце концов группа Президиума остановилась именно на таком варианте (в чем я вовсе не был уверен), наши действия были бы совершенно противозаконными и вызвали осуждение во всем мире.

– Сначала вы меня информировали о плане созвать пленум Центрального Комитета и на нем поставить этот вопрос. Я считаю, что только такое решение возможно»[127].

Заговорщикам пришлось отказаться от планов физического устранения первого секретаря ЦК. Его нельзя было отравить или застрелить, подложить в самолет взрывчатку. Все эти способы не годились по одной простой причине: Хрущева охраняли профессионалы из 9-го управления КГБ.

Возвращение советского лидера из Скандинавии широко освещалось телевидением и прессой. Пятого июля теплоход «Башкирия» пришвартовался в Балтийске. В порту Хрущева и его семью помимо командующего Балтфлотом встречал командующий Прибалтийским военным округом генерал-полковник Хетагуров. Прибыл и министр обороны маршал Малиновский, отдыхавший неподалеку.

Н. С. Хрущев и Р. Я. Малиновский

В публицистической литературе утвердилась следующая точка зрения: присутствие военных помешало заговорщикам арестовать Хрущева. Теперь мы знаем, что дело не только в этом – заговорщики еще не были готовы к каким-либо решительным действиям[128].

Из Балтийска Хрущев спецпоездом направился в Москву. По пути в столицу он продолжал диктовки, живо реагируя на увиденное за окном вагона. Вот запись, сделанная близ станции Ураровка.

«Безобразный способ погрузки и разгрузки леса на железной дороге. Огромное количество людей занято, когда, если бы подумали, наши возможности в смысле механизации давно решили бы эту задачу и мы имели бы возможность сократить рабочую силу. Это не только растрата, но и позор наш. Тем более этот позор выглядит как посмешище для нашего государства на железной дороге, потому что здесь ездят и наши друзья, и наши враги.

Надо было бы предвидеть, когда идет погрузка с лесозаготовок с тем, чтобы заказчику пакетами уже там формировали. И тогда была бы создана как механизация погрузки на железной дороге, так и механизация разгрузки с железной дороги и доставка на автомашинах леса заказчику»[129].

На Белорусском вокзале первого секретаря торжественно встретили члены Президиума ЦК. Между тем он заготовил для соратников не один сюрпризец.

Откроем записи Брежнева. Они весьма красноречивы: «6 июля – в 18.00 приехал Никита Сергеевич.

7 июля – обед продолжался 3 с лишним часа – критика всех особенно Полянского за горох, за цены на хлеб, горох.

Набрали гавна в произв. управления.

Надо собрать 5 миллиардов

Шелест ничего не понимает сырой – Кальченко сам управится. Он доклад. верно

Воронов не понимает в животноводстве…

Надо разойтись если не понимаем друг друга

я свое отработал – пойду на пенсию буду ловить рыбу – все это сопровождалось бранью.

Вы согласились с украинцами на 700 млн

с них надо взять 1 млрд пудов

Шелеста отпустить в отпуск – пусть сидит и не мешает.

Полянскому – Вы опасный человек – Вам наверное надо сменить обстановку Настроение у всех тяжелое»[130]

На Пленуме ЦК, скоропалительно собранном уже через несколько дней, 11 июля, Хрущев предложил, как мы упоминали в предыдущей главе, заменить Брежнева Микояном на посту Председателя Президиума Верховного Совета СССР. Открыв утреннее заседание в качестве председательствующего, Хрущев сообщил собравшимся: «Президиум ЦК, товарищи, решил собрать Пленум Центрального Комитета исключительно по вопросам сессии. Других никаких вопросов не подготовили, но мы считали, что следовало бы обменяться по вопросам, которые мы подготовили для сессии.

Прежде всего, мы раньше условились, что надо выдвинуть Председателя Президиума Верховного Совета СССР с тем, чтобы освободить товарища Брежнева. Есть такое предложение: освободить товарища Брежнева от обязанностей Председателя Президиума Верховного Совета. Вместо товарища Брежнева выдвигается кандидатура товарища Микояна Анастаса Ивановича. Я думаю, что вы все-таки слышали о нем. (Смех)».

Походя Хрущев устроил Микояну экзамен по литературе: «Кто дает ему отлуп, как сказал товарищ Шолохов, вернее, не Шолохов, а как сказал Щукарь. Когда он давал отлуп, Анастас Иванович? Вот экзамен. Не знает. За это тебе, может быть, отлуп дать?» А обращаясь к Брежневу, Хрущев безапелляционно заявил по поводу аплодисментов зала: «Это рады, чтобы вас освободить. Нельзя же назначить, не освободивши. Это обрадовались люди, что вас освободили»[131].

Перейдя к повестке дня сессии, первый секретарь увлекся и разразился довольно длинной речью, в конце которой обрушился на партработников, не желающих прислушиваться к рекомендациям специалистов по сельскому хозяйству, призвал использовать труды академика Лысенко, недобрым словом помянул академика Сахарова, критиковавшего сталинского любимца. Неожиданно для собравшихся первый секретарь перешел к глобальным обобщениям и, обвинив Сахарова и Академию наук в целом во вмешательстве в политику, пригрозил ее разогнать, ежели она продолжит подобное вмешательство: мол, «наука должна быть в отраслях производства, там она с большей пользой идет»[132].

Секретарь МГК Егорычев, сидевший в зале рядом с президентом Академии наук, вспоминал об этом так. «Келдыш очень разволновался и прямо мне говорит: “Подаю в отставку, подаю в отставку, я работать не буду”. Я ему говорю: “Слушайте, Мстислав Всеволодович, вот теперь-то вы как раз и нужны Академии наук. Именно сегодня. Если вас не будет, Академию действительно могут разогнать. Но если вы останетесь, я думаю, что Академия сохранится. Имейте в виду, что вы будете не один”. Потому что я знал, что началась подготовка к пленуму ЦК. “Вы не один, поймите. Вы что думаете, что все согласны с этим мнением, что Академия наук не нужна нам? Да чепуха”, – говорю»[133].

В другом интервью Николай Григорьевич немного расцветил этот диалог: «Имейте в виду, что сегодня Никита Сергеевич, завтра будет кто-нибудь другой, а академию надо сохранить.

– Что вы имеете в виду?

– А то и имею, что слышали. Сегодня партию и правительство возглавляет один человек, а завтра, смотришь, Центральный Комитет поставит на его место другого. Вы ведь член ЦК, значит, и от вас это будет зависеть, согласны?»[134]Заметим, что эти слова вряд ли могли быть произнесены в Свердловском зале здания советского правительства, да еще во время выступления первого секретаря ЦК.

Егорычев продолжил обработку Келдыша и на последовавшей за Пленумом ЦК сессии Верховного Совета. Помимо президента АН в активе главы московских коммунистов значилось привлечение на сторону заговорщиков двух первых секретарей (ЦК КП Латвии Пельше и Ленинградского горкома КПСС Попова), двух министров (Елютина и Кожевникова) и председателя госкомитета Костоусова, председателя исполкома Ленинградского горсовета Исаева, председателя правления общества «Знание» Кириллина. «Все они, – вспоминал Николай Григорьевич, – были готовы к обсуждению на пленуме ЦК сложившегося после XX съезда КПСС положения в партии»[135].

По словам Егорычева, «подготовка к пленуму началась уже в июне 1964 года. Дело это было непростое, даже опасное. Ведь надо было выяснить отношение большинства ЦК к поведению и ошибкам Хрущева. Возглавил подготовку Л. И. Брежнев, который выдавал себя тогда за горячего сторонника демократического курса…

Мы, члены ЦК, не доверяли друг другу. Те, с кем я разговаривал, боялись провокации. Я, со своей стороны, боялся предательства»[136]. Так что не все попытки Егорычева побеседовать о хрущевских недостатках проходили удачно. От откровенного разговора уклонились Суслов и главный литовский коммунист Снечкус, а первый секретарь Лениградского обкома Толстиков начал в ответ убеждать коллегу, что «Хрущев – молоток!».

Бурную деятельность по обработке членов ЦК развил еще один активный заговорщик – заместитель Председателя Президиума Верховного Совета СССР Игнатов. Об этой любопытной фигуре стоит рассказать поподробнее.

При Сталине Игнатов, будучи всего лишь министром заготовок СССР, вошел в состав Центрального Комитета партии, стал секретарем ЦК и был избран кандидатом в члены Президиума. После смерти «вождя всех времен и народов» Николая Григорьевича направили на партработу в Ленинград, а затем в качестве первого секретаря обкома в Воронеж. По словам соратников, он активно стремился расширить свои полномочия. «Между прочим, я, – вспоминал Микоян, – сначала к Игнатову хорошо относился: выходец из рабочих, ловкий и активный в работе. Но он оказался неисправимым интриганом с непомерными амбициями»[137]. В 1957 году Игнатов поддержал Хрущева в борьбе со «старой сталинской гвардией»: он был в числе членов ЦК, прервавших заседание Президиума и потребовавших созвать пленум. Награда не заставила себя ждать – Игнатов не только стал секретарем ЦК, но и был включен в состав Президиума.

Микоян упоминал в своих мемуарах, как на пути к власти Игнатов столкнулся с Козловым. Игнатов, по словам Микояна, хотел, чтобы Хрущев играл роль, сходную с положением английской королевы. И он, и Козлов рассуждали одинаково: «Пусть он ездит по всему миру, а мы будем управлять»[138]. В борьбе за влияние на первого секретаря победил Козлов. Игнатова переместили на малозначимый пост Председателя Верховного Совета РСФСР. На XXII съезде партии Хрущев по совету Козлова решил не включать Игнатова в Президиум ЦК.

Игнатов, обиженный на Хрущева, стремился вернуть утраченные позиции. По этой причине он поддержал Брежнева с Подгорным и активно обрабатывал членов ЦК, прежде всего секретарей обкомов.

Летом 1964 года активизировались также секретари республиканских партийных организаций, вовлеченные в заговор против Хрущева. Они привлекали сторонников из числа своих подчиненных, входивших в состав ЦК. Исследователи и мемуаристы перечисляют, прежде всего, первых секретарей ЦК Компартий Армении, Грузии и Узбекистана – Заробяна, Мжаванадзе и Рашидова.

Однако одна из ключевых ролей принадлежала здесь главе украинских коммунистов, поскольку многих из вновь «завербованных» волновало, «какую позицию занимает Украина». Шелест вспоминал: Брежнев и Подгорный настоятельно требовали от него переговорить с Председателем Президиума Верховного Совета Украины Демьяном Коротченко и проинформировать их о результатах. После обстоятельного разговора Коротченко согласился примкнуть к противникам Хрущева. «Передай, что я с вами, – заявил он, – и если нужно, могу по этому вопросу выступить где угодно»[139].

Известно, что о результатах своей деятельности Шелест докладывал Подгорному и Брежневу. Игнатов выходил на Подгорного и, вероятно, на Брежнева, поскольку тот, как вы помните, сводил результаты в список членов ЦК. Сам Брежнев с секретарями в республиках и областях не встречался (в его активе имелась лишь неудачная встреча с секретарем ЦК Украинской компартии Ольгой Иващенко). Помимо членов Политбюро он регулярно контактировал только с Егорычевым. Игнатов, видимо, общался по «делу» с Семичастным и Шелепиным («Хорошие ребята, дали дачу», – говорил он своему бывшему охраннику Галюкову).

Согласно записям Шелеста, хранящимся в бывшем Центральном партархиве, в июле или августе он предложил Брежневу и Подгорному следующий план действий: пригласить Хрущева на Пленум ЦК Украинской компартии и там подвергнуть острой критике за неправильные методы руководства[140]. План этот, однако, одобрения не получил.

Тем временем 4 августа Хрущев направился в поездку по сельскохозяйственным регионам страны. В поездке, продолжавшейся до 18 августа, его сопровождали кандидат в члены Президиума Ефремов и секретарь ЦК Поляков. «Правда» ежедневно публиковала подробные отчеты о поездке, включая беседы Хрущева с руководителями регионов, выступления перед сельскими тружениками и т. п. Газеты пестрели заголовками: «Товарищ Хрущев у хлеборобов Саратовской области», «Полнее использовать богатства Поволжья! Встречи Н. С. Хрущева с сельскими тружениками Волгоградской области», «От каждого руководителя и специалиста требуется глубокое знание производства конкретной отрасли хозяйства. Беседа Н. С. Хрущева с руководителями и специалистами колхоза «Россия» Котельниковского производственного управления Волгоградской области» и т. д. За две недели первый секретарь посетил Саратовскую, Волгоградскую, Ростовскую области, Краснодарский и Ставропольский края, Северо-Осетинскую, Татарскую и Башкирскую АССР, Кустанайскую и Целиноградскую области Казахстана, Киргизскую ССР.

Поездка Хрущева освещалась не только в отечественной, но и в зарубежной печати. «Правда» перепечатала выдержки из материала таблоида «Санди таймс» о встрече Хрущева с английским медиамагнатом лордом Томсоном, которого первый секретарь пригласил с собой на целину. Из этого материала советские читатели узнали то, что обычно им не сообщалось. «Поезд господина Хрущева из десяти вагонов (который используется для обычных рейсов, когда он в нем не нуждается) хорошо обставлен… – сообщал британский корреспондент. – Хрущев загорел и выглядит исключительно крепким. Во время обеда в одном из совхозов Хрущеву поднесли голову барана, которую он сам разрезал. Он передал ухо барана руководителю местной партийной организации, “чтобы он мог лучше прислушиваться к нуждам народа”, а глаз отдал директору совхоза, “чтобы он мог видеть, где урожай хороший, а где плохой”. Сорок рабочих. нисколько не были перепуганы присутствием Хрущева. Они разговаривали с ним запросто, но с уважением. У него прекрасная память на имена местных деятелей, и через несколько минут он стал как бы членом их семьи, чокаясь бокалами со всеми присутствующими. В конце обеда он даже вызвал повариху из кухни, чтобы провозгласить тост за ее здоровье»[141].

Вернувшись, первый секретарь собрал членов Политбюро, чтобы обсудить вопросы, возникшие в поездке по зерновым районам. И как вы помните, сцепился на заседании с Полянским: «Товарищ Шелепин – Госконтроль. Вы возьмите справку и суньте в нос члену Президиума, о чем он говорит».

Столь же эмоционально Хрущев общался и с другими своими соратниками – не упускал случая, чтобы устроить очередной разнос. О весьма характерном эпизоде августа 64-го поведал Егорычев. «Воскресенье. Мы отдыхали в Ильинском, там у нас дачный поселок был. Звонят мне из 9-ки и говорят: “Николай Григорьевич, к Вам сейчас Хрущев приедет на катере”. Ну мы скорей пошли встречать. Смотрю, Промыслов загорает там, на Москве-реке, без штанов. Говорю: “Давай, одевай (в источнике так! – Авт.) штаны”. Он побежал на дачу. В это время подъезжает Хрущев. Там столик у нас был на берегу. Мрачный он какой-то такой, посидел, помолчал, потом говорит: “Вот я хочу Вас спросить: сколько квартир Вы строите?” Промыслов говорит: “Никита Сергеевич, в этом году у нас будет сдано 110 тысяч квартир, план”. – “Вот-вот. Из какого материала Вы толчки строите в туалетах?” Промыслов говорит: “Ну, из дерева выпускаем”. – “Вот, я так и знал. Вы расточители! Сколько древесины тратите на это дело?! Я вот что скажу: надо толчки изготавливать из пластмассы. Вот я недавно был в Венгрии. В особняке жил. Садишься на такой толчок, и тебе не холодно. Вот ты поезжай, посмотри и давай внедряй в Москве”. Мы думаем, что дальше будет. “Ну, я поехал”, – говорит. Сел в катер и уехал»[142]. Хрущевскую привычку «вправлять мозги» при обнаружении каких-либо недостатков подтверждал член Президиума ЦК Ефремов.

Сукарно и Н. С. Хрущев угощаются папиросами

На совещании в ЦК 18 сентября Хрущев резко пререкался с Вороновым: «Спорным является вопрос, какое направление должно быть взято в крупном рогатом скоте – молочно-животноводческое или раздельно – молочное и мясное. Я склоняюсь к тому, что в основном надо взять курс на молочно-животноводческое. А вот тов. Воронов стоит на позиции: молочное отдельно, а мясное отдельно…

Вы верите в экономические расчеты?

ВОРОНОВ. Верю. Если бы я знал, что сегодня будет спор, я бы принес расчеты.

ХРУЩЕВ. Спор будет до последнего издыхания»[143].

Ф. М. Бурлацкий, бывший в то время ответственным работником одного из отделов ЦК КПСС, близко наблюдал первого секретаря в сентябрьские дни шестьдесят четвертого года. Вот как он описывал поведение Хрущева и его встречу с главными заговорщиками. «.На его лице не было и тени сомнения в прочности своего положения. Напротив, по всему было видно, что уверен в себе как никогда: все противники удалены из состава Президиума ЦК, остались почти исключительно выдвиженцы самого Хрущева. Его слово было законом, он чувствовал себя всевластным. То было кульминацией его жизни. Апофеоз власти и апофеоз ослепления.

Проводы из Праги[144] и встреча в Москве были торжественными. Брежнев первым бросился в объятия Никиты Сергеевича, поцеловал его, ласково обнимал за плечи. Затем подошел Подгорный с радостной улыбкой на тупом лице, затем с двусмысленным оскалом Суслов, который тоже долго жал руку Хрущеву.

Страница журнала регистрации лиц, принятых Председателем Совета Министров СССР Н. С. Хрущевым

За ним – с каменным лицом Шелепин. Все участники заговора были в сборе. И в духе лучших византийских традиций они расточали елей человеку, которому уже подготовили удар ножом в спину»[145].

Что касается Брежнева, то он, сосредоточившись по велению первого секретаря на работе в ЦК, в конце августа – начале октября по большей части находился, как и Хрущев, в разъездах. В 2О-х числах августа сопровождал гроб с телом Пальмиро Тольятти из Крыма в Рим, где присутствовал на похоронах лидера итальянских коммунистов[146]. С 7 по 12 сентября по решению Президиума ЦК КПСС Леонид Ильич во главе партийно-правительственной делегации пребывал в Софии. Там праздновали 20-ю годовщину социалистической революции в Болгарии. Заметим, что в состав делегации входил замминистра обороны Бирюзов, по некоторым источникам также посвященный в планы заговорщиков.

На обратном пути Брежнев остановился в Киеве, где встречался с Шелестом. Последний был обеспокоен тем, что в «дело» посвящено слишком много людей и промедление чревато большими неприятностями. «Я ему твердо сказал, – вспоминал Петр Ефимович, – что надо отступить от затеянного, спустить на тормозах или же смелее двигать “дело”, нечего держать людей в подвешенном состоянии. Мне показалось, что на такую постановку вопроса Брежнев реагировал болезненно… На прощание Брежнев мне сказал: “Ты, Петро, не беспокойся. Мы принимаем все меры, но как подойти к решению этого “дела”, еще не знаем, дополнительно будем советоваться”»[147]. Как видим, свидетельство Шелеста расходится с утверждениями Егорычева о том, что подготовка пленума началась уже в июне 64-го. Дело, видимо, в том, что в июне начала подготовку к пленуму группа Шелепина. Брежнев же, судя по этой беседе, все еще колебался.

Надо сказать, что разговоры о необходимости смещения Хрущева падали на благодатную почву. И готовил ее во многом сам лидер. Многие представители различных слоев номенклатуры были не согласны ни с его политикой, ни с его методами. С 63-го года по предложению Хрущева осуществился переход к производственному принципу построения партийных органов. В областях стало по два обкома партии: промышленный и сельскохозяйственный, а соответственно и два облисполкома. Секретари обкомов обнаружили, что их всевластие в подчиненных им регионах заканчивается. Снова их права делегируются центру.

Мало того, Хрущев, против воли подготавливая почву для своего смещения, и методику заговора «преподавал». Любил, любил Никита Сергеевич порассказать своему окружению, как Берию «сковырнул». К сожалению, рассказы эти остались не застенографированы, в архиве Политбюро сохранилась лишь неправленая стенограмма июльского (1953 г.) Пленума ЦК КПСС. Процитируем хрущевские слова: «Он считал, что МВД у него, все у него и если даже захотят, то и арестовать его по своему слабому характеру неспособны будут, а если даже и захотят, то каким образом, кто арестовывать будет? Обратятся к Кобулову арестовать Берия, а мы их арестуем вместе с Кобуловым, он был убежден в этом. Но когда мы увидели, что дело имеем с провокатором и разобщение, которое он считал, обеспечивает ему успех в его провокационных действиях, это разобщение сразу пало. Когда мы переговаривались друг с другом – слушай, тебе нравится этот человек, – тогда некоторые удивленно смотрели и думали: а что он этот вопрос задает, с какой целью? (Смех.)

Тогда мы продолжали и говорим – слушай, что ты смотришь так, ведь это провокатор, ты посмотри и сам увидишь, что это провокатор, что это негодяй. И после этого люди говорили – пожалуй, правильная постановка вопроса, принципиальная. Когда мы друг с другом сговорились, оказалось, что мы все одного мнения. Тогда уже мы организовали заседание. Мы организовали заседание Совета Министров, а членов ЦК, которые не входят в Президиум Совета Министров, пригласили на это заседание, а потом повернули заседание Президиума и там все выложили, прямо в лоб ему сказали – ты провокатор, не коммунист и не был коммунистом, терпеть дальше этого не будем. И вот вы бы посмотрели на этого героя, который носился, как он обмяк сразу, а может быть, даже и больше (смех), а каким героем выглядел.

Товарищи, мы это делали и глубоко были убеждены, что Центральный Комитет правильно поймет нас и одобрит наше решение. (Продолжительные аплодисменты.)»'

Недовольство номенклатуры было только частью растущего в стране социального напряжения. Протестные настроения зрели не только в армии и на флоте, подвергшихся сокращению. Недовольны были все слои населения. Творческая интеллигенция обсуждала экстравагантные выходки первого секретаря, гневно поучавшего их, как надо творить. Не скрываясь, ворчали рабочие и служащие, недовольные повышением цен и производственных норм, введенных одновременно со снижением расценок. Об урезанных Хрущевым подворьях горько сетовали сельчане. Жители маленьких городков и поселков были не в восторге от запрета держать скот. Все наперебой рассказывали друг другу анекдоты о Хрущеве совсем без оглядки на КГБ. По слухам, и сам первый секретарь коллекционировал эти байки.

Далеко идущие планы единоличного лидера подталкивали его противников к решительным действиям. 17 сентября состоялось очередное заседание Президиума ЦК КПСС. Чем же встревожил соратников первый секретарь? Реконструировать его планы мы можем с помощью двух архивных источников. Они независимы друг от друга и потому весьма ценны для науки.

Согласно записи заведующего общим отделом ЦК Малина, Хрущев между прочим заявил: «Подумать, когда созывать съезд – конец 1965 г. – начало 1966. Подбор людей теперь уже наметить. О Президиуме. Довольно много людей с двухмесячным отпуском. Три этажа в руководстве – молодых, средних и старших»[148]. Данная запись Малина зафиксировала критику Хрущевым действующего состава Президиума и его известное предложение о необходимости введения в верхнем эшелоне власти ротации кадров.

Второй источник – рабочие записи Брежнева, также присутствовавшего на заседании Президиума ЦК. Он передал сказанное Хрущевым подробнее Малина. Под датой 17 сентября в записи Брежнева читаем: «Подумать когда собирать съезд в 1965–1966 год.

Состав членов ЦК – (будущий)

потихоньку подработать

некоторые выросли

некоторые постарели

я говорю о президиуме

у нас немало появилось отпускников с 2 месяцев

это не украшение

я сам устаю

через 2 часа

надо – подумать

иметь три этажа

может быть создать

по типу военных

группы освобожд. от

труда (инспекторы)

молодое поколение» [149].

Запись выполнена на листах отрывного перекидного блокнота. Брежнев озаботился тем, чтобы она не затерялась. Об этом свидетельствует резолюция, сделанная красным карандашом на первом листе: «т. Цуканову. Иметь у себя. Л. И. Брежнев».

Как можно видеть, в обоих источниках зафиксированы хрущевские задумки по омоложению составов Политбюро и ЦК. Вряд ли представителей старшего поколения членов Политбюро прельщала перспектива оказаться в составе очередной безвластной «райской группы»[150]. Таким образом, можно не сомневаться: планы первого секретаря активизировали переход заговора против него в решающую стадию.

Прибавили аргументов для последовавшей в октябре критики Хрущева и его новации в народнохозяйственном планировании. Утро субботы 26 сентября. Кремлевский кабинет Председателя Совета Министров СССР. В 9.50 к нему явился курировавший вопросы промышленности секретарь ЦК Рудаков. Здесь же хрущевские помощники Трояновский и Лебедев. В 10.30 к ним присоединились Устинов, Горегляд и Косыгин. Хрущев собрал их для подготовки к выступлению на расширенном совещании по обсуждению проекта плана развития народного хозяйства СССР. Хрущев опять заспорил с Косыгиным о сроках народнохозяйственных планов, пытаясь доказать необходимость принятия 8-летки и 7-летки вместо традиционных пятилеток. В который раз он возвращается к этому вопросу. Его беспокойство понятно. По настоянию первого секретаря в «Программу КПСС» включен пункт о построении коммунизма в СССР к 1980 году. До срока остается 15 лет, и он предлагает поделить планы на две неравные части. В числе прочих аргументов Хрущев ссылается на возможность затушевать ошибки в планировании: «Я все-таки считаю, что и по политическим соображениям лучше брать восьмилетку, потому что когда вы возьмете десятилетку, тогда скорее выявятся некоторые, если можно так сказать, наши просчеты…»[151]

Начавшееся вслед за тем в 11 часов совещание проходило в уже знакомом вам Свердловском зале. С вступительным словом выступил Хрущев, с основным докладом – Горегляд. Помимо членов Политбюро в нем участвовали четыре сотни партийных и хозяйственных работников. По указанию Хрущева совещание было оформлено как совместное заседание Президиума ЦК КПСС и Совета Министров СССР по обсуждению проекта основных направлений развития народного хозяйства СССР на 1966–1970 гг.

В те же дни, 25 или 26 сентября, по свидетельству Шелеста, на даче у Подгорного состоялось совещание заговорщиков: Брежнев, Подгорный, Шелепин, Полянский, Шелест, Мжаванадзе и «еще кто-то». Обсуждают сценарии переворота. В рукописном варианте воспоминаний Шелеста читаем: «Был один из вариантов в поезде где-то по дороге произвести арест Н. С. Хрущева. Но тут сдерживало два обстоятельства. При этой операции могут произойти жертвы – охрана при поездке была усиленной, если ее не подготовить, окажет сопротивление. А как подготовишь, ведь охраняют его люди, которые несут службу. К тому же часто лично преданы. В случае производства ареста как и чем его оправдать, мотивировать?.. Это уже измена, переворот. А последствия – ответственность…

Вынашивался другой вариант – подготовить документ, обсудить его на Президиуме ЦК КПСС, вынести на Пленум ЦК и там решить вопрос об освобождении Н. С. Хрущева от должности Первого Секретаря ЦК КПСС». После долгой дискуссии пришли к выводу: “…надо решать вопрос политическим способом. демократическим путем”»[152].

Весьма примечательна следующая особенность происходивших тогда событий. Несмотря на то что масштабы заговора расширялись, в него вовлекались все новые люди, никто из посвященных в «дело» партийных и государственных деятелей не переметнулся на сторону Хрущева.

Да, утечки были, но на, так сказать, низовом уровне. Информация, передававшаяся первому секретарю в ЦК через его помощника Шуйского, по свидетельству Сергея Никитича, ссылавшегося на начальника хрущевской охраны полковника Литовченко, не доходила до адресата. Не имел последствий и звонок неизвестной женщины, сообщившей дочери Хрущева о том, что ей известна квартира, где заговорщики обсуждают планы устранения ее отца. Рада Никитична, посчитав сведения не серьезными, от встречи уклонилась. Еще об одной попытке упоминает в мемуарах Сергей Никитич: дескать, сестру пытался предупредить бывший управляющий делами ЦК Пивоваров, но и ему она не поверила[153].

Заговорщики, правда, со своей стороны, принимали меры. Шелест упоминал, что Подгорный, рассказывая ему о том, что многие члены и кандидаты Президиума ЦК занимают не твердую, а довольно шаткую и опасную позицию, сообщил: «.кое-кого даже пришлось предупредить об “ответственности” за возможные последствия, разглашения или выдачу сведений по “делу”»[154].

Большинство исследователей и мемуаристов считают, что наиболее опасной для судьбы заговора была информация, сообщенная бывшим начальником охраны Игнатова Галюковым. Тот позвонил первому секретарю домой по «вертушке», но Хрущев был в отъезде (поездка на полигон Тюра-Там и космодром Байконур 23 и 24 сентября). Об этом звонке и последовавшей за ним встрече подробно рассказал в мемуарах Сергей Никитич. Галюков-де поведал ему о том, что против Никиты Сергеевича готовится заговор. В него вовлечен широкий круг людей, включая Семичастного, Шелепина, Подгорного и других высокопоставленных лиц.

Днем откровений для Никиты Сергеевича стало воскресенье 27 сентября. Сын пересказал ему все услышанное от Галюкова. Заметьте, что не сразу после возвращения отца из поездки, а лишь воскресным утром[155]. В первой книге воспоминаний Сергея Никитича содержится подробный пересказ сообщенного Галюковым. В других книгах, вышедших позже, откровения игнатовского конфидента отсутствуют[156].

Семичастный в книге воспоминаний следующим образом прокомментировал мотивы поступка Галюкова. «Подготовка к отзыву Хрущева не оставалась тайной. Согласно позднейшему свидетельству сына Хрущева Сергея источником разглашения задуманного смещения первого секретаря стал бывший работник КГБ Галюков… Игнатов, как мне кажется, старался на обоих фронтах обеспечить себе “задние ворота”, чтобы иметь возможность в случае успеха или провала замыслов против Хрущева снова вернуться в Политбюро. С одной стороны, вел переговоры с Брежневым, а с другой – передал через своего охранника предостерегающий сигнал Сергею Хрущеву, а через него – и его отцу, Никите Сергеевичу»[157]. В этом контексте весьма неубедительно звучит ссылка на «позднейшее свидетельство сына Хрущева»: как упоминается в других источниках, председателю КГБ сразу стало известно об этой встрече. Тем более что далее следуют такие рассуждения автора: «Для нас с Шелепиным один вопрос сменялся другим. Что предпримет Хрущев, если к нему просочится новая информация и снимет все его сомнения?..

Нерешительность Брежнева становилась опасной.

Поэтому при следующей встрече с ним я уже давил на него:

– Неопределенность решения грозит мне и всем вам большой опасностью.

И я произнес слова, которые наконец-то подтолкнули Брежнева к решительным действиям.

– Помните, – сказал я, – если Хрущев узнает правду, то прежде всего он отдаст приказ мне, чтобы я, в соответствии со своими служебными обязанностями, арестовал вас как члена “антипартийной группы”. И я, Леонид Ильич, буду вынужден это сделать»[158].

По мнению Ю. В. Емельянова, «заговорщики умышленно выбрали Сергея Хрущева для передачи умело сфабрикованной информации». В качестве доказательства Емельянов ссылался на тот факт, что в сентябре «была проведена встреча многих из руководителей заговора в Ставрополье, которых принимал тогдашний секретарь Ставропольского крайкома партии Ф. Кулаков. Об этих событиях ничего не рассказывал Сергею Хрущеву Галюков»[159].

Реакция Брежнева на известие о том, что Хрущев в курсе заговора, была бурной. Егорычев вспоминал: «Он мне как-то звонит домой по простому телефону. “Ты ко мне можешь зайти до работы?”… Он стоял бледный, дрожал, взял меня за руку и увел куда-то в дальнюю комнату. “Коля, Хрущеву все известно. Нас всех расстреляют”. Совсем расквасился, знаете, слезы текут. Я говорю: “Вы что? Что мы против партии делаем? Все в пределах Устава. Да и времена сейчас другие, не сталинские”. “Ты плохо знаешь Хрущева. Ты плохо его знаешь”. Еще чего-то говорил. Я его повел к раковине и говорю: “Умывайтесь”. Он умылся, немножко успокоился»[160].

О том, как реагировал Хрущев на сведения о заговоре, нам известно из различных источников. На следующий день, по версии Сергея Никитича, Хрущев «в двух словах пересказал» услышанное Подгорному с Микояном[161]. «По словам отца, Микоян промолчал, а Подгорный энергично опроверг подозрения, просто высмеял его. С Галюковым он (Н. С. Хрущев. – Авт.) попросил разобраться Микояна. Анастас Иванович поговорит с ним и прилетит в Пицунду, там они все обсудят»[162]. При этом в первой книге Хрущев-младший недоумевает, а во второй и вовсе называет отцовское поведение «странным, нелогичным и необъяснимым». Между тем большинство авторов книг о Хрущеве и Брежневе считают мотивы Никиты Сергеевича естественными: мол, проверял реакцию.

Вернувшись с выставки в Кремль, Хрущев с 14.30 до 16.35 принимал в кабинете кубинцев – министра связи, провинциального секретаря, посла и общественницу. Брежнев же с Пономаревым беседовали с делегацией Компартии Венесуэлы. Затем все отправились в Большой театр на торжественное собрание, посвященное 100-летию I Интернационала. Там Пономарев выступил с докладом, а Хрущев – со вступительной речью. Это было его последнее выступление перед широкой аудиторией. Помимо почетных гостей, руководителей зарубежных компартий, на собрании, естественно, присутствовали «руководители КПСС и советского государства». Правда, не все: Шелест 27 сентября отбыл на Украину, где и находился по 11 октября. После собрания Гришин в сопровождении Месяцева, Елютина и других членов делегации вылетел в Пекин на празднование 15-летия КНР, а провожали делегацию Ефремов и Игнатов.

По версии Игнатова, Хрущев перед отъездом в Пицунду на одном из заседаний заявил членам Президиума ЦК: «Что-то вы, друзья, против меня затеваете. Смотрите, в случае чего разбросаю, как щенят». Многих из присутствующих это повергло в полушоковое состояние. Придя в себя, «друзья» чуть ли не хором стали клясться, что ни у кого из них и в помыслах ничего подобного не было и быть не могло[163]. Известно, однако, что заседания Президиума ЦК после 26 сентября и до отъезда Хрущева в отпуск не проводились. Можно предположить, что такой разговор мог состояться по завершении торжественного собрания в Большом театре.

На трибуне Н. С. Хрущев

По версии Замятина, в те годы заведующего отделом печати Министерства иностранных дел, Хрущев на обеде в честь президента Индонезии Сукарно заявил членам Президиума ЦК: «Вот интересно. Я недавно приехал из отпуска, а все меня уговаривают, что я не здоров, что мне надо поехать подлечиться. Врачи говорят, эти говорят. Ну ладно, я поеду. А когда вернусь, я всю эту “центр-пробку” выбью. Они думают, что могут все решить без меня».

Обед в честь Сукарно состоялся 29 сентября. Советскую сторону в Большом Кремлевском дворце представляли Хрущев, Микоян, Воронов, Косыгин, Подгорный, Полянский, Суслов, Ефремов, Мжаванадзе, Поляков, Пономарев, Рудаков, Титов, Игнатов и другие официальные лица. Неправленая стенограмма хрущевской речи на этом обеде опубликована. Там он, в частности, заявил:

«Дорогой друг и брат, уважаемый Президент!

Мы очень рады вашему приезду в нашу страну. Меня хотели мои друзья выпроводить из Москвы, чтобы я поехал отдыхать, потому что у них еще есть остатки совести; все отдыхали, а я еще нет. Может быть, это не остатки совести, а боязнь советских законов, потому что по Советской конституции каждый честный человек, который трудится честно, пользуется правом на отдых. Поэтому они, боясь ответственности перед советским законом, выпроваживали меня, чтобы я ехал отдыхать. Но когда я узнал, что вы едете в нашу страну проездом, правда, это уже несколько не то, но мы все этому рады, поэтому я сказал, что вы никакими силами меня не выпроводите, пока я не встречусь со своим другом и братом и с ним не переговорю. Тогда они сказали: “Хорошо, но завтра ты должен убраться из Москвы”.

А. И. МИКОЯН. С утра.

Н. С. ХРУЩЕВ. Он говорит – с утра, поправляет. Микоян хочет с вами вести переговоры. А я хочу сам с вами вести переговоры. Пока я с вами не переговорю, никуда я не уеду, ничего не сделаете. Поэтому завтра встреча, как вы сказали, у меня с вами будет. Хотите с товарищем Микояном – можно. Я тоже считаю это возможным, ему можно доверять, по моим данным. Не хотите, не надо. Потому что это индонезийская сторона, два президента и один председатель. Поэтому я выеду завтра во второй половине [дня] в Крым, но с условием, что вы, когда улетите из Москвы, вы залетите в Крым, сядете, я там вас буду встречать, и мы вместе с вами еще выкупаемся в Черном море. И там мы уж без Микояна! Я думаю, что это не плохое условие. Но это шутка»[164].

В неправленой стенограмме о «центр-пробке» нет ни слова. Так что точно установить, где именно и какими словами Хрущев проверял реакцию заговорщиков, не представляется возможным. Мог он это сделать и во Внуково, перед встречей индонезийского президента. На аэродром его сопровождали Микоян, Воронов, Косыгин, Подгорный, Игнатов, Устинов и другие официальные лица.

Вряд ли такой разговор с членами Политбюро имел место 30 сентября. В этот день к 9.20 в кремлевский кабинет Председателя Совмина были вызваны секретарь ЦК Поляков и хрущевский помощник по вопросам сельского хозяйства Шевченко. Они находились там всего 15 минут. С 10.00 до 12.00 Хрущев принимал Сукарно и сопровождающих его лиц. С советской стороны были Микоян, Гречко,

В. В. Кузнецов, Скачков, Лапин и Михайлов. С другими членами Президиума ЦК Хрущев не встречался.

1 октября он вылетел в Крым.