На следующее утро, взяв с собой в одной из близлежащих к Пуэрто-Аякучо деревень знакомого пиароа по имени Антонио, отправляемся еще дальше вглубь леса.

Автомобильная дорога, берущая свое начало в Пуэрто-Аякучо и идущая на восток в направлении на Сан-Хуан-де-Манапиаре, вклинивается в роскошное величественное тело сельвы прямой инородной асфальтированной линией. Кроме нашей, на пустынной трассе нет других машин – это и понятно, им в общем-то и некуда ехать – дорога существует лишь на тридцатикилометровом участке, а затем она просто обрывается, упираясь в девственный лес. Раненая сельва хочет взять реванш и на всем протяжении пути вплотную подходит к асфальту, желая полностью поглотить его своей зеленой биомассой, зализать рану, нанесенную ей.

Дорога, уходящая от Пуэрто-Аякучо на восток

Иногда вдоль дороги встречаются фундо – небольшие фермерские участки, на них креолы и индейцы выращивают всевозможные фрукты и содержат кур. Большинство фундо представляют собой жалкие лачуги, построенные из пальмовых листьев и кусков рифленого железа. Они располагаются в центре небольших расчисток, за границами которых вновь громоздится густой тропический лес.

Километрах в двадцати пяти от Пуэрто-Аякучо останавливаемся на одном из таких фундо. Его хозяин – индеец пиароа и Антонио готовы за пять тысяч боливаров (около трех-четырех долларов США) пойти с нами в лес и показать, как они ловят и едят большого паука-птицееда.

Джунгли смыкаются за нами сразу – деревья стоят сплошной стеной – между гигантами сельвы с широкими опорными корнями нашли свое место деревья средней величины, повсюду растут еще более мелкие деревца и кустарники. Все это древесное буйство переплетено лианами различных видов, сырой темно-коричневого цвета подлесок выстлан упавшими листьями, ветками и деревьями. Под пологом леса царит изумрудный полумрак, солнечные лучи почти не пробиваются через кроны деревьев.

Стараясь успеть за пиароа, расчищающими себе дорогу мачете и идущими прямо через лес, в котором нет и намека на какую-либо тропинку, я постоянно спотыкаюсь то о какой-то корень или свисающую до земли лиану, то цепляюсь за непонятно откуда взявшиеся шипы, то нога проваливается в какие-то ямы и норы. Большое неудобство доставляет высокая влажность – постоянно приходится смахивать с лица пот, льющийся градом.

Наконец, индейцы останавливаются возле одного из поваленных трухлявых стволов, под него в землю уходит темная нора. Один из пиароа поясняет мне, что в ней живет паук.

Мужчина срывает попавшийся ему под руку длинный стебелек и начинает медленно погружать его, прокручивая вдоль оси, вглубь темного отверстия.

Через несколько секунд из норы выползает большой мохнатый, сантиметров семнадцать-восемнадцать в диаметре, недовольный тем, что его потревожили, паук-птицеед. Он осуществляет агрессивные выпады в сторону стебелька и руки пиароа, а индеец продолжает методично раздражать паука. Ему необходимо, чтобы паук выполз из своего укрытия полностью, тогда он сможет схватить мохнатое чудище. Но нет, охотник допускает неловкое движение, и паук забивается обратно в свое убежище.

К другой норке паука-птицееда нас подзывает идущая с нами женщина пиароа. У нее на спине на перевязи висит маленький ребенок, но это ей совсем не мешает точно так же, вертя соломинкой, выманить паука наружу.

На этот раз он вылезает полностью, ползет на нее – это его и губит. Она резким выверенным движением сверху вниз прижимает членистоногое к земле и ловко обхватывает длинные мохнатые лапки так, что паук не может ее укусить. Затем она срывает с куста широкий лист и, пользуясь им как салфеткой, отрывает у жертвы брюшко, убивая ее.

На фундо индейцы бросают паука на тлеющие угли костра, на которых он томится несколько минут. Паук большой, у него есть мышцы, мясо, по вкусу отдаленно напоминающее мясо рака. Пиароа едят лапки и само тельце, выбрасывая два больших изогнутых когтя-клюва, которыми он наносит ядовитый укус.

– Укус этого паука смертелен? – спрашиваю я.

– Нет. Его укус опасен, но не более чем укус осы, – отвечает Аксель.

На фундо я пробую плод дерева гуама (Inga edulis), представляющий собой продолговатый стручок темно-зеленого цвета длиной около метра и диаметром пять – шесть сантиметров. По внешнему виду дерево гуама чем-то напоминает нашу яблоню, и кучность расположения созревших стручков на ее ветвях примерно такая же, как и кучность яблок на яблоне.

Перед едой продолговатый плод следует разломать двумя руками, делая ему «крапивку», производя разнонаправленные вращательные движения. Внутри стручка находятся крупные зерна овальной формы, напоминающие финики, окутанные белыми обильно насыщенными влагой околоплодниками. Съедобными являются околоплодники, имеющие сладковато-утонченный ванильный вкус.

Антонио, видимо, уже не испытывает столь сакральных чувств к маскам вариме, как всего в нескольких километрах от него старик-шаман со своей семьей. Поэтому, когда мы возвращаемся в его деревню, по моей просьбе он охотно показывает мне одну из масок вариме! Это маленькая глиняная маска, раскрашенная белыми и черными красками, отороченная короткой лубяной материей коричневого цвета. С его слов, эта маска олицетворяет собой злого духа.

Антонио спрашивает меня, сколько часов лететь до России. Отвечаю, что четырнадцать. В ответ он качает головой – так долго!

С собой у меня есть российский туристический журнал, номер которого посвящен зимней тематике. Показываю его пиароа. Все собравшиеся с интересом смотрят. Но больше всего журнал нравится двенадцатилетней девочке. Увидев на красочных фотографиях снег и сугробы, она тут же говорит, что хочет побывать в России. Мне очень приятно слышать это. Я дарю ей журнал, и она берет его как бесценную реликвию.