В одной из деревень пиароа, расположенной в пяти-семи километрах к востоку от Пуэрто-Аякучо, пытаемся найти нужного нам человека. Все, кого мы спрашиваем о нем, машут рукой в сторону леса, поясняя, что искать его следует в глубине лесной чащи.

Следуя их указаниям, мы углубляемся в сельву. По мостку из бревен пересекаем небольшую речушку с кристально чистой водой, тропа все дальше уводит нас в джунгли, взбирающиеся на вершину холма, по склону которого идет наша группа.

Внезапно я вскрикиваю от боли и неожиданности. Первое ощущение, что меня кто-то больно ужалил в руку. Пугаюсь, думая о ядовитой змее или каком-либо насекомом. Но оказывается, что моя рука случайно соприкоснулась с невзрачным растением с маленькими пушистыми круглыми белыми цветочками. Именно они причинили мне жгучую боль. То место на руке, куда они дотянулись, мгновенно опухло и приобрело красновато-белый цвет. Я машинально растираю место укуса, и вскоре боль и опухоль, на мое удивление, пропадают сами собой.

На вершине холма стоит хижина пиароа с высокой конической крышей, крытой пальмовыми листьями. Отсюда открывается живописнейший вид на раскинувшийся внизу роскошный тропический лес. В хижине мы наконец-то застаем нужного нам человека – это мужчина лет сорока, он сидит в гамаке и плетет корзину. Его зовут Руфино – он знакомый Акселя и сын местного старика-шамана. Ни его отца, ни других членов его семьи в хижине не видно – все куда-то ушли, дома только он один.

Мы здороваемся и объясняем цель нашего визита. Аксель переводит мои слова и говорит, что я приехал специально из России, издалека, хочу своими глазами увидеть традиционную жизнь индейцев пиароа. Рассказывает, что у нас не было времени ждать совета касиков на реке Паргуассе, поэтому мы здесь и просим за несколько тысяч боливаров показать перед видеокамерой, как исполняется ритуал вариме.

Руфино разваливается в своем гамаке, несколько секунд молчит, потом, глядя на меня, задумчиво говорит:

«Но ритуал вариме длится же несколько дней. Тогда следует сделать каноэ из коры, приготовить в нем пиво, собрать людей, словом, основательно подготовиться, если русский все это хочет увидеть?»

– Да, я хочу все это увидеть, – говорю я.

Костюмы для ритуала вариме

У меня затеплилась надежда, кажется, Руфино не против. Как я его понимаю, он будет готов с членами своей семьи показать весь ритуал вариме перед видеокамерой на протяжении всех тех трех суток, что он длится. Более того, он может пойти вместе с нами еще дальше вглубь леса к другим пиароа и там договориться о нашем пребывании среди своих сородичей.

Одно но, Руфино должен обсудить наше предложение с отцом-стариком-шаманом. Он обещает поговорить с ним об этом, и мы договариваемся, что придем завтра вечером, чтобы узнать их окончательное решение и обсудить предстоящие планы.

Не теряя времени до ответа Руфино, на следующий день с тем же предложением посещаем еще одну деревню пиароа, расположенную километрах в двадцати на восток от Пуэрто-Аякучо.

Несколько прямоугольных хижин под двускатной крышей, построенных полностью из пальмовых листьев, стоят в центре небольшой расчистки, вокруг которой сплошной стеной возвышается величественный тропический лес.

Вышедшие навстречу пиароа после короткого приветствия предлагают расположиться нам на бревнах, лежащих на земле, и двух пластиковых стульях.

Видимо, сказывается близость цивилизации, так как пиароа долго и основательно торгуются, набивая в итоге цену, в эквиваленте равную почти ста долларам США.

Мужчина пиароа средних лет не то на радостях, что мы интересуемся их жизнью, не то дурачась, картинно-театрально выскакивает из хижины с длинной духовой трубкой, быстро и метко стреляет из нее в ствол банана, растущего неподалеку, стараясь тем самым привлечь мое внимание.

Женщина пиароа приглашает нас зайти в одну из хижин. Внутри хижины лежит мальчик, больной лейшманиозом. У него одно бедро полностью покрыто сплошной язвой. Женщина дотрагивается до ребенка и тот тихо стонет. Я не выдерживаю вида этой сцены и выхожу из жилища наружу. Мать мальчика просит нас сообщить о больном врачу в Пуэрто-Аякучо.

Шаманское ожерелье пиароа из клыков пекари

Страдания больного ребенка и неприятные эмоционально-базарные переговоры о плате за возможность снимать среди пиароа окончательно выбивают меня из колеи. Мне уже не хочется делать фильм о традиционной жизни пиароа, поскольку реалии их современной повседневной жизни наводят на совсем другие мысли.

Я прошу Акселя спросить у индейцев:

«Им самим-то важно участвовать во всем этом деле с традиционными ритуалами или их интересуют только деньги?»

Аксель даже не спрашивает об этом пиароа.

– Андрей, их интересуют только деньги, – поясняет он. – Но ты можешь снять познавательный фильм о вариме, а индейцы получат деньги, на которые они купят лекарства.

У меня нет с собой лекарственных средств для лечения лейшманиоза, но я хочу просто передать этим несчастным людям хотя бы часть имеющихся в моем распоряжении антибиотиков. Однако Аксель говорит, что и этого не стоит делать, потому что они все равно сами не смогут понять, как их правильно надо употреблять.

С очень тяжелым чувством я покидаю местных пиароа, дипломатично поясняя: свой окончательный ответ об их участии в съемках я дам им завтра.

Вечером этого же дня едем к Руфино, чтобы узнать их окончательное с отцом решение. Входим в хижину, здороваемся. На нас все смотрят. Руфино нет дома, но на этот раз застаем на месте его отца.

Это семидесятилетний мужчина, размеренно покачивающийся в гамаке возле горящего костра. На нем только шорты, икру одной его ноги обхватывает тоненький хлопковый браслетик.

Рядом с ним – старая жена, одетая лишь в кусок материи, обернутый вокруг бедер, грудь открыта. В другом гамаке также мерно покачивается мужчина лет сорока, одетый в креольскую одежду, – это второй сын старика.

Пожилой шаман не говорит по-испански. Поэтому мы просим его сына уточнить у отца, говорил ли с ним Руфино. Просим, он, очевидно, понимает нашу просьбу, но ничего у него не спрашивает.

– О вариме с отцом должен был говорить Руфино, – монотонно говорит пиароа.

Но Руфино нет, и немая неловкая пауза, длящаяся несколько долгих секунд, повисает в воздухе, все молчат.

– Все ясно, – наконец говорю я, – идем отсюда.

Мы прощаемся с индейцами и выходим из хижины.

Уже на улице спрашиваю у Акселя и Эктора: «Как думаете, что все это означает?»

Оба наверняка уверены, что Руфино говорил о нашем предложении с отцом-шаманом, но старик ответил отказом. Я и сам уже понял, что Руфино специально не пришел на встречу к назначенному времени.

Осмысление этого факта моментально формирует в моем сознании чувство непомерной гордости за пиароа – за настоящих индейцев, уже сменивших традиционную набедренную повязку на рваные креольские шорты, но ни за какие деньги не готовых показывать чужакам свои священные маски ритуала вариме.