И без того непростые отношения Василия Пыжикова с партизанским и партийным руководством еще больше обострились в конце 1942 г. в связи с начинавшимися гонениями на минских подпольщиков. После второго, осеннего разгрома городского подполья в Минске, избежавшие арестов его участники пытались вырваться из города и укрыться у партизан. Однако, отношение к прибывавшим в отряды членам минского сопротивления диктовалось уже из Москвы: во многих случаях особые отделы видели в них провокаторов, участников ложного, «подставного» горкома, якобы созданного немецкими спецслужбами для выявления действующих в Минске подпольных групп.

2 ноября 1942 года Пантелеймон Пономаренко разослал поддерживающим с Москвой связь бригадам радиограмму, в которой рекомендовал для «…предотвращения проникновения в отряды вражеской агентуры [из „подставного“ горкома] … с представителями каких бы то ни было организаций г. Минска в связь не вступать и данных о дислокации, численности, вооружении и действиях отрядов не давать. Появляющихся представителей [подпольного] центра проверять, внушающих сомнения – задерживать582».

Командование большинства партизанских отрядов и бригад в духе времени восприняло это распоряжение начальника ЦШПД. В отдельных случаях оно не ограничивалось задержанием подозрительных с точки зрения контактов с «подставным» горкомом лиц, некоторые современные историки сообщают о случаях незаконных расстрелов партизанами прибывавших к ним подпольщиков. Так, например, Константин Доморад полагал, что в бригаде им. Фрунзе была расстреляна 17—летняя Нина Одинцова, дочь активного участника минского подполья, содержавшего явочную квартиру, на которой жил одно время Иван Ковалев. Этот же историк полагал, что расстрелянная в бригаде Штурмовая 1—2 января 1943 года разведгруппа Вишневского также поплатилась за связь с опальным горкомом – по их рации в мае 1942 года Минский подпольный комитет выходил на связь с ЦК КП (б) Б583.

Борисовский межрайонный партийный центр в этом отношении усердно исполнял роль «длинной руки Москвы» – Павел Жукович и заменивший Старика в межрайкоме Трофим Радюк прибывающих в партизанские отряды Борисовской зоны минских подпольщиков отправляли за линию фронта. В частности, на Палике были задержаны и затем отправлены в Москву Старик (Василий Сайчик, не путать с Пыжиковым, руководитель паспортного стола Минского подпольного горкома, обеспечивавший подпольщиков и партизан поддельными документами584) и знакомые нам по августовскому совещанию у Лопатина Котиков и Будаев585. Алексей Котиков сумел бежать из-под наблюдения агентов Минского СД во время его «вождения» по городу, прибыл в бригаду Лопатина и 30 октября по вызову ЦК КПБ вместе с названными выше Будаевым и Сайчиком был отправлен за линию фронта, а в декабре арестован органами Госбезопасности по обвинению в принадлежности к ложному горкому и, одновременно, в выдаче Минскому СД некоторых его членов586. Был осужден на 15 лет. После длительных допросов в НКВД арестовали и Василия Сайчика. 13 октября 1943 года Особым Совещанием при НКВД СССР он получил пятилетний срок за работу в «созданном немцами в провокационных целях» подпольном комитете и связь с изменниками Родине Ковалевым и Котиковым587.

Иван Кабушкин сумел избежать эвакуации в советский тыл и вероятного ареста. Этому в значительной степени поспособствовали его близкие отношения со Стариком.

После отделения группы Николая Покровского (апрель 1942) и выхода 208 отряда в Кличевские леса, Иван Кабушкин (Жан) остался с Ничипоровичем588. Ближе к осени, однако, уже после присоединения отряда Покровского к «Старику», он познакомился с Пыжиковым и продолжил работу в Минске уже «от его бригады».

Вот как об их знакомстве рассказывает Роман Дьяков в беседе с Коссым, состоявшейся в БШПД 23 марта 1943 года. Первая встреча с Жаном у Дьякова состоялась летом 1942 года на хуторе Смолянка, в бригаде «Старика». Кабушкин вместе с Котиковым прибыл из Минска на Палик. Старик созвал командиров партизанских отрядов – Дьякова с Манковичем, Дядю Васю, Дядю Колю. На этом совещании Жан сообщил, что готов вывести из города группу в 6000 вооруженных на 40 – 45 процентов человек. Для проведения этой операции он просил у партизан военной поддержки, и Старик взял на себя обеспечение вывода группы из Минска589.

Иван Кабушкин (Жан)

Похоже, Иван Кабушкин и Василий Пыжиков понравились друг другу. Уже после завершения совещания, когда все разошлись, Жан остался со Стариком наедине и они продолжали беседу, но о чем именно говорили, ни Роман Дьяков, ни присутствовавший здесь же Степан Манкович, не знали590.

По всей вероятности, эта встреча состоялась в конце августа или даже в первой половине сентября, во время очередного посещения представителями Минского горкома бригад «Старика» и «Дяди Коли». В ожидании связи с ЦК КП (б) Б, Алексей Котиков (Глеб) с Жаном заручились в этих бригадах поддержкой относительно вывода людей из города. Как сообщал в своем отчете о работе Минского подпольного комитета Котиков, на Палике готовы были принять пополнение в 2 или 3 тысячи человек.

Не дождавшись ответа из ЦК КП (б) Б на просьбу об установлении связи, член горкома Алексей Котиков и Иван Кабушкин 26 сентября 1942 года вернулись в Минск. В этот же день Котиков сообщил о достигнутой со Стариком договоренности секретарю горкома Ивану Ковалеву, тот дал указание немедленно известить об этом секретарей подпольных райкомов Минска и начать подготовку людей для отправки их в партизанские отряды. Увы, этой операции, не суждено было состояться. В городе начались массовые аресты подпольщиков, 26 сентября (по другим данным 27) был схвачен Котиков591, а позднее Ковалев и остальные члены горкома. Всего в эти дни в Минске было арестовано более 150 человек592.

Иван Кабушкин сумел избежать ареста, но осуществить задуманный вывод подпольщиков на Палик в сложившейся ситуации был не в состоянии, поскольку не имел связи с лицами, готовившими людей к выходу.

Отправив 23 октября из Минска к партизанам нескольких подпольщиков (Бежавшего из СД Котикова, Сайчика и Будаева), Жан на некоторое время задержался в городе. По его словам, требовалось завершить начатое (распространить отпечатанный от имени горкома тираж листовок – в пику сообщившим о полном разгроме подполья коллаборационистским газетам)593. Бывалый и Чумаков утверждают, что Жан остался в Минске для того, чтобы убить Ивана Ковалева594, которого многие – и сам Жан – подозревали в предательстве: «Виновником сентябрьского провала 1942 года является Ковалев, бывший секретарь Заславльского райкома по кадрам. Это мной установлено из показаний и личного наблюдения595», – сообщал Кабушкин в своей объяснительной записке в Минский обком.

Только в начале ноября он прибыл на Палик. Пыжиков в это время, как нам известно, совершал поездку по Смолевичскому и Червенскому районам. В отсутствие комдива Жан недолго пробыл в бригадах Лопатина и Старика и также уехал в Червенский район. Сам Кабушкин объясняет свой демарш следующим образом: узнав, что в Червенском районе находится руководитель партийного центра Минской зоны, «…присланный от ЦК тов. Сацункевич», он решил установить с ним связь и выполнять его поручения596. (Занимавший аналогичное положение в Борисовской зоне Павел Жукович по какой-то причине не вдохновил Жана на сотрудничество).

Однако и в Минском межрайкоме, у Сацункевича, отношение к выходящим из Минска подпольщикам было построено на продиктованном из Москвы недоверии к ним. Знакомый нам по событиям во Мстиже член Минского межрайкома Семен Балабуткин заявил о подозрительном поведении Жана и о принятом решении в дальнейшем не использовать его на подпольной работе в Минске и отправить за линию фронта597 – со всеми вытекающими из этого последствиями.

Отправить Кабушкина в Москву, однако, не смогли: в скором времени в Минскую зону прибыл Старик и забрал Жана с собой, заявив, что в дальнейшем сам сопроводит его на Большую землю.

На самом деле, как утверждают в своей докладной записке секретарю ЦК КП (б) Б Пономаренко Павел Жукович и Трофим Радюк, это был лишь маневр. Пыжиков привез Жана в штаб дивизии и задержал его там. Ни о какой отправке в советский тыл не было и речи. Более того, Пыжиков предоставил Жану возможность посетить многие отряды и бригады Борисовской зоны, а также бригаду Кирпича, действующую в Лепельском районе. Свобода передвижения, предоставленная Стариком Жану, в условиях повальной подозрительности и недоверия партизан к минским подпольщикам сильно взволновала недоброжелателей Пыжикова. Жукович и Радюк хотя и бездоказательно, но весьма уверенно проинформировали Пантелеймона Пономаренко, что у них нет никакого сомнения в измене Жана, поскольку тот «…перед уходом в Минск проявлял исключительную активность в изучении дел в партизанских отрядах только в целях передачи этих сведений гестапо, других целей у него не могло быть»598.

Чрезмерное любопытство Кабушкина вызывало подозрения у окружающих и бросало тень на его опекуна – Старика. «…новые [на Палике] товарищи, Смирнов, Абрамов и другие не знали его и поэтому предъявили претензии Старику, что он умышленно или не умышленно показал Жану все бригады и отряды599», – заявлял в этой связи Борис Бывалый в состоявшейся у него в 1959 году беседе в ЦК КПБ. Между тем, получить сведения о дислоцировавшихся на Палике отрядах и бригадах вполне можно было и без Жана: в те времена «… любой колхозник… знал, кто где действует, как называется, кто командует… это секретом не было. У немцев не было возможности взять нас, а знать о том, что мы существуем, об этом они знали600», – утверждает Борис Бывалый.

Возможно, у руководства Борисовской зоны существовали и другие, более весомые претензии к Ивану Кабушкину – достаточные для его отправки за линию фронта. В открытых архивных источниках, однако, по большей части хранятся лишь смутные намеки на существование таких оснований. Так, например, в начале ноября 1942 г. секретарь Смолевичского РК КП (б) Б Довгаленок говорил уполномоченному особого отдела бригады «Старик» Якову Кондыбе о том, что на Ивана Кабушкина имеются компрометирующие материалы. Когда об этом стало известно комдиву Владимирову, тот забрал его к себе в расположение дивизии, где Жан и прожил до середины месяца. Затем Старик направил его в отряд «Смерть фашизму» для использования в Минске. При этом Старик утверждал, что Жан уже проверен им собственноручно и с ним можно смело работать601.

Последний раз на Палике его видели в декабре 1942 года, причем во время этого посещения Борисовской зоны Уполномоченный ЦК Трофим Радюк встречался с Жаном и, вероятно, опрашивал его.

Эта встреча происходила наедине, Жан рассказал о работе Минского подпольного комитета, затем Радюк предложил ему письменно ответить на ряд вопросов. Жан обещал дать ответы на следующий день, но тотчас же после этого разговора ушел в бригаду «Старика», пробыл там некоторое время и, как утверждали Коваленко и Дьяков, скрылся602. Упомянутая выше объяснительная записка Ивана Кабушкина Минскому обкому, между тем, датирована 13-м декабря 1942 года, местом ее составления Жан указал бригаду «Старик»603. Этот факт с большой долей вероятности позволяет нам предполагать, что указанная записка и представляет собой не что иное, как ответы Кабушкина на вопросы, заданные ему Трофимом Радюком: других контактов с обкомом или ЦК КП (б) Б Жан не имел, следовательно, не имел и другой возможности составить и передать в партийные органы свою объяснительную записку – кроме как через Радюка.

После этой беседы, вероятно, Старик и отправил Жана в отряд «Смерть фашизму» – от греха подальше: этот входивший в состав бригады отряд базировался в Смолевичском районе, за 75 километров от Палика. Отсюда в том же декабре 1942 г. уполномоченный особого отдела бригады Яков Кондыба дважды отправлял Жана в Минск для выяснения масштабов провала подпольного комитета. Первый раз Жан вернулся через 6 дней, не выполнив задания, правда, принес из города дефицитные медикаменты. В конце месяца его снова отправили в город с той же задачей604. Это было роковое решение.

В начале февраля 1943 года связная отряда «Смерть фашизму» бригады «Старик» по Минску Ирма Лейзер на пути в город была задержана полицией. При обыске у нее обнаружили листовки и записку уполномоченного особого отдела отряда «Смерть фашизму» Чуянова к Жану, в которой тот просил достать патроны к немецкому пистолету «парабеллум». Полицейские отправили Лейзер в Минское СД, там ее пытали, и она назвала дату и место встречи с Жаном605 (4 февраля 1943 года606 у нее на квартире). В устроенной засаде Жан был арестован.

Взяв в залог мать и сестру, врача Эльзу Лейзер (они были фольксдойче), Ирму вынудили пойти на сотрудничество и вернуться в отряд для получения новых записок к связным в Минске. Однако в отряде Ирма сразу призналась Тарунову в том, что была завербована врагом. В Минск ее больше не отправляли, она осталась в отряде «Смерть фашизму», как утверждает Бывалый – под наблюдением607.

Другая связная этого отряда Трифонова Г. М. в целом подтверждает этот рассказ, уточняя, что после произошедшего она с Ирмой Лейзер все же дважды ходила с заданиями в Минск, оба раза от армейской разведгруппы капитана Николаева608.

Уже после войны Борис Бывалый уточнил дальнейшую судьбу девушки. Ее мать и сестра погибли в Минске – их, вероятно, как заложниц расстреляли немцы. Некоторое время спустя в штабе бригады «Старика» все же было принято решение переправить Ирму Лейзер в советский тыл на самолете. Бывалый сам провожал ее с аэродрома609. Арестованный в мае 1943 года Василий Пыжиков потом встречал ее в тюрьме, более того, ей с ним устраивали очную ставку, она была еще жива, но была в жутком состоянии610.

Получилось так, что, оградив Ивана Кабушкина от отправки за линию фронта и, вероятнее всего, от ареста, Старик не смог спасти его от смерти. Иван Кабушкин погиб в Минской тюрьме весной 1943 года, однако возникшие в его отношении подозрения после этого лишь усилились, так как долгое время никто не мог подтвердить факт его гибели. Дьяков с Коваленко утверждают, что проверкой через их агентуру было установлено, что Жан ни в одной Минской тюрьме никогда не содержался. «Вероятно, он находится где-то на нелегальном положении и данные о том, что Жан арестован, были… легендой самих гестаповцев», – предполагают они611.

Даже Борис Бывалый на собеседовании у капитана Коссого утверждал, что с момента ареста Кабушкина у них возникли подозрения в его отношении – на том основании, что, хотя немцы его и пытали, но не расстреляли: через агентуру в бригаде знали, что он еще более месяца находился в Минской тюрьме, даже намечал побег. В скором времени Жан бесследно исчез из тюрьмы, среди повешенных и расстрелянных его также не было, что также вызывало немало вопросов612.

Эти подозрения укрепились после того, как совершенно случайно на почте в Хворостово613 было обнаружено адресованное Жану письмо от некой Наталии Лысенко. Это было, на первый взгляд, сентиментальное послание наивной девушки, в котором она признавалась в нежных чувствах к малознакомому человеку – Жану. Письмо датировано 13 марта 1943 года и адресовано Жану Кабушкину на адрес полевой почты №629, которая обслуживала станцию снабжения 4-й Ударной армии614 (и, вероятно, партизанские формирования в тылу врага). Из его контекста проистекает, что Наталия Лысенко виделась с Жаном в городе Торопце – эта встреча состоялась, якобы, незадолго до его отправления с заданием обратно во вражеский тыл615.

Борис Бывалый указывает, что письмо было «… изъято из почты нашим уполномоченным ОО т. Кондыба и сдано начальнику разведотдела БШПД». А далее он утверждает, что в течение второй половины 1941, всего 1942 и начала 1943 гг. Жан не мог быть в советском тылу – об этом в бригаде «Старика» знали твердо. Получалось, что его возможное пребывание в Торопце могло состояться только после ареста в Минске, то есть, по заданию немецких спецслужб616.

Эта Беседа Якова Чумакова и Бориса Бывалого в БШПД с капитаном Коссым состоялась 1 июня 1943 года. Много лет спустя, 11 декабря 1959 года в ходе работы комиссии ЦК КПБ по вопросам деятельности Минского партийного подполья, в ЦК КПБ состоялась еще одна беседа с Борисом Бывалым, специально приехавшим для этой цели из Киева, где он проживал после войны. Беседа носила весьма обстоятельный характер.

Председательствовавший на этом собеседовании заведующий партархивом Института истории партии при ЦК КПБ Сергей Почанин в числе прочих задал Бывалому и такой вопрос: «Не припомните ли, не ходил ли Жан за линию фронта?» Понятно, что это было не праздное любопытство. От выяснения того факта, бывал ли Иван Кабушкин в 1942 году в советском тылу, а тем более в Торопце, где его могла видеть Наталия Лысенко, зависело дальнейшее к нему отношение исследователей, общественности и руководства страны: положительный ответ на этот вопрос в значительной степени снимал с Жана имевшиеся в его отношении подозрения.

На этот раз Борис Бывалый дал однозначный утвердительный ответ: «Ходил. Это я… твердо знаю… попал в Торопец, там [находилась] прифронтовая группа штаба партизанского движения. Это было место, куда ходили все связные из отрядов, все бригады посылали туда людей… Не было буквально ни одного отряда и бригады, которые бы не посылали и не пытались установить связь617».

В предоставленных в том же 1959 году в партархив Почанину воспоминаниях Бывалый конкретизирует это утверждении и заявляет, что в конце лета 1942 года Иван Кабушкин был послан с документами через линию фронта. Правда, о том, кто отправлял Жана, Бывалый говорит весьма неопределенно: был послан «по заданию партизанского командования», но это однозначно не было командование бригады «Старика»618.

Упоминает о походе Жана через линию фронта в своих послевоенных записках и боец из отряда Ничипоровича Василенок. Этот рейд Жан проделал в составе разведгруппы 208-го отряда, он длился с 20 апреля до десятых чисел мая 1942 года. При этом, из воспоминаний Василенка, не вполне даже ясно, достигла ли группа Кабушкина Большой земли; еще большие сомнения вызывает возможное посещение Торопца – учитывая удаленность этого города от Кличевской зоны и сроки выполнения этой операции (максимум 20 дней)619.

Уже после окончания войны были обнаружены письма Ивана Кабушкина из тюрьмы Минского СД – в городских тюрьмах Жан действительно не содержался. Записки адресованы подпольщице Александре Янулис620, через которую он установил связь с сестрами Книговыми – девушками из гетто, которые работали уборщицами подвальных помещений в здании СД. Кроме того, в Национальном архиве РБ хранятся записки Кабушкина одной из сестер – Фриде Книговой621 (через нее он готовил побег), а также письма сестер к Янулис622. По понятной причине посылаемые Жану сообщения этих женщин не сохранились.

Первые записки Жана были написаны в начале марта (3 марта и др.), последние – сразу после 17 апреля 1943 г. 11 ноября 1959 г. в КГБ при СМ БССР была проведена почерковедческая экспертиза записок Кабушкина, которая установила, что «…5 посмертных записок [переданных на экспертизу] … выполнены Кабушкиным Иваном Константиновичем»623.

Такая датировка и заключение экспертизы доказывают, что Наталия Лысенко не могла видеть Жана в Торопце в первые месяцы 1943 года; если такая встреча имела место, то состоялась она намного раньше – возможно, в конце лета 1942 года – как и утверждал Борис Бывалый.

Как это видно из переписки Ивана Кабушкина с подпольщицами, Фрида Книгова сумела передать ему ампулу с ядом, которой Жан и воспользовался после того, как у него не осталось шансов на побег624. Уже в шестидесятые годы произошла частичная реабилитация Минского подполья и в 1965 году Ивану Кабушкину в числе первых пяти подпольщиков Минска было присвоено звание героя Советского Союза.