Сразу после расформирования дивизии вопрос о репрессиях против Василия Пыжикова, видимо, еще не ставился. Его прегрешения в этот период были многочисленными, но не преступными. В сжатом виде их содержание изложил в своем дневнике Павел Жукович. Если говорить коротко, то суть предъявляемых Старику претензий сводилась к следующему.

Формирование дивизии привело к тому, что на Палик были стянуты все партизанские силы Борисовской зоны, это, в свою очередь, привело к снижению боевой активности бригад, их отсиживанию и, в силу ограниченной продовольственной базы этих территорий, к мародерству отдельных партизан и целых отрядов. Для создания дешевого авторитета на командные должности Старик назначал не внушающих доверия лиц, что в сочетании с крайне низким уровнем партийно-политической работы в отрядах неизбежно приводило к деградации и разложению подчиненных ему подразделений и, как следствие, к его противостоянию партийным властям539.

Заявленные выше проступки требуют хотя бы простейшего анализа. Рассмотрим их по отдельности.

Первое. Концентрация партизанских сил на Палике.

Проводимая Стариком политика сосредоточения партизанских формирований на труднодоступных для противника базах не была одобрена ни в ЦК КП (б) Б ни в партизанских штабах. Господствовавшая в европейском движении Сопротивления тактика концентрации сил для будущих решающих сражений не получила распространения на оккупированных территориях СССР. Довольно спорный с позиции сегодняшнего дня тезис о преимуществах действий мелкими партизанскими группами и отрядами, рассредоточенными по всем административным районам, осенью 1942 года считался единственно верным. Более того, призывы к созданию крупных партизанских формирований зачастую расценивались у Пономаренко и Калинина как провокационные, инспирированные немецкими спецслужбами. Бывший начальник Белорусского штаба партизанского движения Петр Калинин полагал, что создание крупных партизанских соединений выгодно противнику, поскольку делает их уязвимыми при проведении карательных операций: сконцентрировав свои соединения в Минске, Борисове, Орше и Вилейке немцы могли одним ударом ликвидировать собранные на Палике партизанские бригады540.

В этой связи позиция комдива Владимирова становилась крайне уязвимой. Старик не скрывал, что «…всегда был и … [оставался] на точке зрения концентрации и сохранения партизанских сил541». Одним из мотивов объединения действующих по берегам Березины отрядов как раз и было удержание лесного массива вокруг озера Палик, где находилась удобная для партизан база. За нее он в дальнейшем и держался. Здесь были оборудованы основные и дополнительные лагеря, разбит госпиталь, создана типография, различные тыловые службы. Отряды и бригады, входившие в состав дивизии, действовали на территории нескольких районов (Смолевичский, Логойский, Плещеницкий, Борисовский, Бегомльский и Холопеничский) и после выполнения своих заданий возвращались в безопасные леса Палика. Наличие такой удачно расположенной базы, по мнению Владимирова, – «…это то, к чему и должны стремиться все партизанские отряды в глубоком тылу542».

Даже один из самых активных оппонентов Старика Трофим Радюк в своих послевоенных воспоминаниях восторгается Паликовскими базами, ни словом не упоминая при этом заслуг построившего их Пыжикова: «Основной центр партизанского движения и партийного подполья находился в районе озера Палик (хутор Старина). Там же базировался и подпольный межрайком, а на расстоянии 15 – 30 километров располагались отряды и бригады. Борисовские партизаны имели свою радиостанцию… Позднее была оборудована типография… Была построена также баня, прачечная, и сапожные мастерские. Тут же раскинулся и центральный госпиталь543».

Созданная Стариком система дислокации партизанских сил в общих чертах сохранилась и после расформирования дивизии, стремление партизанских отрядов и бригад к базам на Палике никоим образом не уменьшилось. По состоянию на 1 февраля 1943 года в районе хутора Старина все также базировались бригады имени Кирова (ее отряды располагались восточнее Палика в деревнях Глубочица, Гуки и Сивый Камень Холопеничского района) и «Старика», зона ответственности которого переместилась в северную часть Борисовского района (но восточнее Березины). Здесь же, в районе хутора Старина, размещались отряд «Гвардеец», а также штаб бригады и тыловые службы «Дяди Васи» (входящие в состав бригады отряды «Мститель» и «Борьба» действовали в Логойском и Плещеницком районах). Чуть в отдалении, уже в Холопеничском районе, у деревни Хоново располагался лагерь Мормулева («Буревестник»), а на противоположном берегу Березины (4 километра южнее Старины) между деревнями Уборок, Улесье, Селец (Борисовского района) стояли отряды «Дяди Коли»544.

По мере развития ситуации в Борисовской партизанской зоне происходили значительные количественные изменения, при этом многие партизанские формирования из числа вновь образованных стремились осесть на Палике; сюда же после поражений от карательных экспедиций противника стремились выйти отряды и бригады из других регионов – в частности, из Лепельско-Ушачской партизанской зоны и даже из Вилейской области весной и летом 1944 года.

Второе. «Отсиживание»

Обвинения в отсиживании подчиненных Владимирову бригад в этой связи стали общим местом: «Стянув значительные партизанские силы в Бегомльские леса, [Пыжиков] … на протяжении шести месяцев не провел ни одной операции, по местному выражению он превратился в болотного пирата», – доводил эту мысль до ведома Пономаренко в своем донесении Петр Калинин545.

Ближе к зиме проводимую Стариком политику в Белорусском штабе партизанского движения расценили как установку на бездеятельность. В вину Старику ставилось уже не просто отсиживание его партизан на безопасных базах Палика, но и установление своеобразного нейтралитета с немцами.

Начальник БШПД Петр Калинин отмечал, что такая политика способствовала приливу в отряды лишь «трусов, желающих за счет местного населения прожить весь срок войны и вдобавок получить почетное звание партизана»546.

Следует понимать, однако, что в это время (вторая половина 1942 года) партизаны в Борисовской зоне еще не могли оказывать сколько-нибудь заметного давления на противника – нужно полагать, как раз из-за недостатка сил. Вопреки утверждениям начальника БШПД, свои первые бои в Холопеничском районе Старик провел в начале октября месяца, при этом успех операции по разгрому Жортайского гарнизона был обусловлен явным количественным преимуществом партизан над противником: силами двух бригад («Старика» и «Дяди Васи») дивизия не только разогнала полицейский гарнизон, но и обеспечила прикрытие операции со стороны Барани и Клетного, в которых располагались немецкие воинские части.

Базировавшиеся в зоне, но не входившие в состав дивизии бригады «Дяди Коли» и имени Железняка в октябре и ноябре особой активности в давлении на противника в своих районах еще не проявляли. Основной причиной их пассивности в этом отношении вполне можно считать недостаток сил для ведения наступательных боев против опорных пунктов полиции, тем более, против немецких гарнизонов. Так длилось вплоть до декабря месяца, когда Петр Лопатин все же атаковал Зембин (6 числа), а Ивану Титкову удалось захватить Бегомль (18 – 20 декабря).

При этом Дядя Коля не смог удерживать местечко более трех дней, как полагал начальник военного отдела межрайкома подполковник Коваленко – из-за слабого заслона со стороны Борисова. Попытка этой бригады разгромить немецкий гарнизон в Ляховке завершилась примерно так же, как и Трояновская операция «Старика»: противник упредил партизан и встретил их на дальних подступах к гарнизону547.

Иван Титков взял Бегомль измором. В течение месяца три отряда его бригады держали в напряжении райцентр, блокировав две ключевые точки противника – его гарнизоны на Кальницком и Сергучском (Бузнянском) мостах. В конечном итоге охрана мостов вынуждена была бросить охраняемые объекты. После этого, 17 декабря бригада ворвалась в местечко и овладела им – невзирая на попытки прибывшего из Минска подкрепления деблокировать окружённый в тюремном дворе гарнизон Бегомля. Так вспоминал об этой операции в своей книге Иван Титков548.

Впрочем, судя по рассказу лейтенанта Гоникмана, до ноября месяца командовавшего одним из отрядов бригады, события носили куда менее пафосный характер. Бегомльский гарнизон противника насчитывал 12 человек немцев и 80—90 полицейских. Бригада «Железняк» имела значительный перевес над противником – 350 бойцов вместе со штабными службами. Некоторую помощь Титкову оказали бригады Воронянского и Дубова, прикрывавшие операцию со стороны Минска и Лепеля соответственно. Партизаны дважды (ночью 18 и 20 декабря) врывались в местечко, уничтожали склады, жгли здания гражданских и полицейских районных учреждений (в том числе сожгли здание местной комендатуры), а с наступлением рассвета отступали в окрестные леса и деревни. Личный состав Бегомльского гарнизона все эти дни просидел, укрепившись, в здании райисполкома, не рискуя оказывать нападавшим активного сопротивления. Впрочем, Титков тоже не пытался штурмовать противника, засевшего в кирпичном строении, так как первоначальная цель этой операции ограничивалась нанесением максимального материального ущерба противнику (по словам Гоникмана, «…задача была – все спалить»).

Действительность, однако, превзошла ожидания. В ночь на 21 декабря со стороны Борисова в местечко вошли значительные силы противника (Иван Титков говорит о прибывшем из Минска украинском полицейском батальоне549). Гоникман упоминает о 50 автомашинах из Борисова. Так или иначе, немцы взорвали имевшиеся здесь укрепления и, довольно неожиданно для партизан, эвакуировали гарнизон Бегомля550.

Третье. Мародерство.

Больше других обвиняют Старика и в потворстве мародерству, процветавшему в отрядах его бригады. Побывавший с проверкой на Палике майор Ключинский уличил его партизан в насильственных реквизициях у крестьян коров и лошадей для дальнейшего их обмена на самогон. «Крестьяне партизан «Старика» не уважают и боятся», – сообщал Ключинский в своем донесении в БШПД и в качестве примера рассказывал, как жители одной из деревень отказались подвозить его в лагерь бригады из-за опасения потерять там и лошадь, и сани; «…а если лошадь негодная, то заберут хомут…», сетовал возчик551.

Действительно, входившие в состав дивизии отряды и бригады в этом отношении, вероятно, отличались не в лучшую сторону. Выше мы показали, как в сентябре 1942 года происходило «восстановление экономической базы» отрядов Покровского и Дербана за счет жителей деревни Селец Холопеничского района – деревня была объявлена «полицейской» со всеми вытекающими для ее жителей последствиями: под реквизиции попали даже семьи партизан552. Следует понимать, однако, что партизанское руководство под мародерством подразумевало лишь незаконные действия отдельных недисциплинированных бойцов при попустительстве их командиров. Между тем, проблема едва ли ограничивалась такими разовыми злоупотреблениями, корни явления крылись явно глубже.

Сразу после формирования бригады Старик подал «Начальнику Центра партизанского движения Белоруссии тов. Пономаренко заявку на предметы вещевого и санитарного имущества» из расчета на 500 бойцов-партизан, стоявших в тот момент под его началом – от телогреек и обуви до нательных рубах и кальсон553. Увы, подобного рода запросы партизанские штабы оставляли, как правило, без внимания. Как это следует из воспоминаний Пономаренко, Сталин не советовал питать иллюзий по поводу централизованных поставок партизанам. Он ориентировал их на то, чтобы даже оружие и боеприпасы они добывали в боях, захватывая трофеи, а также собирая брошенное на полях былых сражений554. Обеспечение партизан продовольствием, фуражом, вещами домашнего обихода, одеждой и прочим необходимым для выживания имуществом, надо полагать, полностью ложилось на местное население.

Между тем, осенью 1942 года вокруг Палика базировалось несколько партизанских бригад, одни только входящие в дивизию имени Чапаева формирования насчитывали в своем составе по нескольку сотен человек. Здесь же базировались и другие, не менее многочисленные партизанские бригады (например, «Дяди Коли»), а также долго стояли идущие в советский тыл соединения (например, бригада Никитина), и возвращавшиеся из-за линии фронта бригады (Первая Минская). Совершенно очевидно, что высказанные Павлом Жуковичем сомнения в возможностях снабжения скопившихся на Палике отрядов выглядят вполне обоснованными. Разоренные войной деревни оказывались не в состоянии прокормить собранных на Палике партизан. По этой причине Старику приходилось проводить так называемые «хозяйственные операции» на территориях, подконтрольных соседним партизанским соединениям. Это уже вело к конфликтам не только с местным населением, но и с отрядами и бригадами, считавшими эти территории «своими».

Позже командир бригады имени Железняка Иван Титков следующим образом выскажется по этому поводу: «Большое скопление партизан на границах Бегомльского района вызвало необходимость взять под контроль деятельность… отрядов… бригады „Старик“, так как со стороны этих отрядов имели место вопиющие факты мародерства, проводились открытые грабежи населения, процветало самогоноварение. В целях борьбы с мародерством и контроля во всех населенных пунктах нами были созданы команды самообороны», что дало свои положительные результаты. В результате Старик перенес свои хозяйственные операции в Докшицкий и Долгиновский районы, причем, зачастую проводил их от имени бригады «Железняк», так что Титкову пришлось направить туда вооруженную силу для наведения порядка555.

При этом нет особых оснований полагать, что снабжение других партизанских формирований осуществлялось по иному сценарию и происходило гладко и без эксцессов. Утверждение Пантелеймона Пономаренко о том, что крестьяне поставляли партизанам свою продукцию исходя из патриотических убеждений, а различного рода конфискации допускалось проводить лишь у «изменников Родины, полицейских, появившихся старых и новых помещиков и колонистов»556, верно лишь отчасти. Выстроить относительно справедливые взаимоотношения с населением партизаны могли только на подконтрольной им территории. Руководство Борисовской партизанской зоны, например, пыталось упорядочить взимание с ее жителей продовольствия путем введения своеобразного налога на крестьянские хозяйства – его величина в большинстве случаев зависела от размеров земельного надела, предоставленного оккупационными властями в ходе аграрной реформы 1942 – 1943 г. г.

Совершенно очевидно, однако, что за пределами партизанской зоны реализация подобных схем была невозможной. Хозяйственные операции партизан в занятых противником районах носили разовый характер и вынуждали их действовать быстро и жестко – в течение одной ночи.

Например, угон скота из-под стен вражеских гарнизонов фиксируется в журналах боевых действий практически всех партизанских формирований на всех стадиях развития партизанского движения едва ли не ежемесячно557. Особых возможностей для выявления владельцев пасущегося стада при этом просто не существовало. Вероятнее всего, по умолчанию подразумевалось, что находящийся под охраной полицейского гарнизона скот принадлежит «изменникам Родины, полицейским, помещикам и колонистам» – такой подход позволял соблюсти приличия при составлении отчетов для того же Пантелеймона Пономаренко. Обвинения одного ишь Старика в потворстве мародерству в этих условиях выглядят достаточно лицемерными.

Четвертое. О всенародном партизанском движении.

Точка зрения Старика относительно накапливания людских и материальных ресурсов и их сосредоточения на выгодных базах противоречила озвученной Пономаренко установке поднять на вооруженную и другие формы борьбы десятки миллионов советских граждан, находящихся на оккупированной территории558. 5 сентября 1942 года вышел Приказ Наркома обороны Сталина «О задачах партизанского движения». В приказе речь шла о превращении партизанского движения во всенародное. Для этого следовало привлечь к сопротивлению большие массы мирного населения, в том числе создавать из населения оккупированных районов партизанские резервы – не должно быть ни одного города, села, где бы не существовало такого резерва из числа их жителей559.

Старик, впрочем, как и многие другие партизанские командиры (например, полковник Ничипорович), довольно скептически относился к вовлечению в партизанское движение больших масс гражданского населения. Для этого существовало достаточно много оснований. Всеобщую воинскую обязанность в СССР ввели только в 1939 году и до начала войны из Красной Армии не было проведено ни одной демобилизации, так что количество обученных военному делу мужчин призывного возраста среди миллионов проживающих в оккупации граждан было крайне мало – оно ограничивалось, по сути, некоторым числом лиц, прошедших в тридцатые годы через систему военных сборов в рамках территориально—милиционной (территориально—кадровой) системы комплектования РККА. Кроме того, отношение жителей окрестных деревень к партизанам вообще и отрядам Старика в частности было весьма неоднозначным, еще летом Пыжиков сообщал в Москву Пономаренко о том, что население Лепельского, Бегомльского и Холопеничского районов «…исключительно плохо относится к партизанам, деревни насыщены провокаторами и полицией, в деревни заходить опасно. … В полицейских отрядах исключительно молодежь призывного возраста, основная задача – борьба с партизанами, причем никакой агитации не поддается… партизан считает своим злейшим врагом560».

В этих условиях при формировании и пополнении партизанских отрядов и бригад преимущество отдавалось окруженцам и бежавшим из лагерей военнопленным. При этом, инициативные группы, привлекавшие в 1942 году бывших бойцов РККА в партизанские отряды, вполне могли апеллировать к их воинскому долгу и присяге, которую никто не отменял. В дальнейшем предпочтение и вовсе отдавалось распропагандированным полицейским и различного рода «народникам», а не мирному населению – те, по крайней мере, имели военную подготовку. Впоследствии эта практика приобретет и необходимое идеологическое обоснование. Белорусский историк Алексей Литвин обращает внимание на тот факт, что 9 июля 1943 года Центральный штаб партизанского движения (Пономаренко) издал специальную директиву, обязывавшую партизан активизировать разложение антисоветских военно-полицейских формирований – с привлечением их личного состава («обманутых системой демагогии и шантажа бывших советских граждан») к борьбе с противником в рядах партизанских отрядов561. Общее количество перешедших на сторону партизан из разных антисоветских формирований военнослужащих историк (со ссылкой на данные БШПД) оценивает в 30 тысяч человек562, а это почти 10 процентов от количества белорусских партизан – даже по скромным подсчетам.

Тем не менее, Старику ставится в упрек его прагматичный подход к способам пополнения своих отрядов. Как сообщал в своей докладной записке Павлу Жуковичу бывший начальник разведки в бригаде «Старика» младший лейтенант Добринин, «…до прихода в… район межрайонного центра… запрещалось брать местных жителей в партизанские отряды… не выполняя [тем самым] приказ правительства превращения партизанского движения во всенародное»563.

Это был, конечно, весьма упрощенный взгляд на позицию комбрига Владимирова. Старик вовсе не отрицал народного характера партизанского движения, но трактовал его иначе, чем это преподносилось существовавшим в те времена идеологическими установками. Пантелеймон Пономаренко, давая определение народному характеру партизанского движения, исходил из того, что «…оно строится на других условиях, чем Красная Армия… Народные массы включаются в активную партизанскую борьбу не по приказам [как в армии], а по призыву партии и… добровольно»564.

Старик в своей практике исходил из реального положения вещей. Его позицию по этому поводу пересказал в своем донесении Трофиму Радюку комсомольский вожак Борисовской зоны Ефим Гуля: Пыжиков полагал, что «…партизанское движение, как движение сугубо народное, патриотическое, возникло не в результате организующей роли партии и ее представителей, а в результате деятельности, инициативности командиров и политработников Красной Армии, оставшихся в оккупации»565.

Процитированное высказывание Старика не было лишено оснований. Как это было показано выше, подавляющее большинство партизанских отрядов в 1941 – 1942 гг. в Борисовской зоне было образовано зазимовавшими в немецком тылу окруженцами и привлечены к борьбе заброшенными из советского тыла спецгруппами 4-го управления НКВД. Из позднейших отчетов партизанских бригад видно, что местное население становится основным источником пополнения партизанских формирований лишь с января 1943 года – во многих случаях за счет достаточно широкой мобилизации (призыву «по приказу, как в армии») местных жителей в отряды. Анализ списочного состава действовавших на Палике бригад показывает, что соотношение добровольцев и мобилизованных среди пришедшего из деревень пополнения составляет приблизительно один к одному (например, в бригаде имени Кирова566). При этом представляется очевидным, что провести мобилизацию среди населения подконтрольных партизанам территорий не составляло особого труда. Жители расположенных за пределами партизанских зон деревень, напротив, в большинстве случаев могли поступить в партизанский отряд лишь добровольно, но у них было не много шансов для этого – без надежной рекомендации особые отделы заранее видели в них «гестаповских шпионов».

Как видим, позиция Старика в заочном споре с Пантелеймоном Пономаренко о народности партизанского движения противоречила идеологически выверенным взглядам секретаря ЦК КП (б) Б. К тому же мнение Василия Пыжикова в этом отношении явно перекликалось с точкой зрения Клима Ворошилова на ускоренную военизацию партизанского движения. Это делало Старика еще более уязвимым в его полемике с Пономаренко.

Четвертое. О доверии к окруженцам и пленным.

Недооценка Стариком роли партии в организации партизанского движения привела к засилью на командных должностях в его бригаде «…окруженцев, а не присланных из-за линии фронта товарищей567». В ходе кампании по ликвидации дивизии, недовольные его деятельностью члены Борисовского межрайкома, прибывавшие из-за линии фронта уполномоченные, отдельные представители соседствующих со «Стариком» отрядов и бригад повели настоящую травлю людей из штаба дивизии, а затем и из штаба бригады «Старика». Как нам представляется, делалось это скорее для дискредитации самого Пыжикова, чем для того, чтобы опорочить работавших под его началом командиров. По утверждению Старика основанием для такого массового недоверия к его подчиненным был факт их пребывания в плену или окружении – при том, что подобные факты имелись в биографиях едва ли не большей части личного состава всех партизанских соединений того периода.

Достается всем соратникам Старика. У каждого из них имеется свой грешок и каждому из них потворствует комбриг Владимиров. Например, он ходатайствует о присвоении очередного звания майору Чумакову, а бывший его сослуживец начальник штаба партизанского отряда «Мститель» у Воронянского капитан Серегин сообщает в штаб Западного фронта о пребывании того в плену и предлагает разобраться в обстоятельствах его побега из лагеря568.

Он же обвиняет Якова Чумакова в причастности к гибели Старосельского отряда и приписывает ему (совместно с Соколовым) попытку разложения отряда Воронянского: по заданию предателя Рогова они должны были «…сформировать отряд при нашем отряде» (вероятно, речь шла о создании «инициативной группы») и вывести его из подчинения Воронянского. Вместо того чтобы «сломать ему голову»569, Воронянский назначил Чумакова сначала командиром роты, а затем и начальником разведки. После создания дивизии Старик забрал скомпрометированного командира в свой штаб.

Иван Титков в октябре 1942 года писал начальнику штаба партизанского движения Западного фронта: «Пыжиков приютил целый ряд [людей из числа] командного состава, которые в свое время побросали полки и дивизии и с ними творит преступления»570. Сменив к этому времени на посту комбрига Романа Дьякова, Титков, похоже, унаследовал их с Манковичем крайне негативное отношение к Старику и утверждает, что тот, незаконно представив к награде более сотни командиров, привлек тем самым на свою сторону многих искателей счастья. Например – майора Ивана Захаровича Рябышева.

Одно только нахождение того в оккупированном Минске осенью 1941 года дает Титкову основание для обвинения Рябышева, а вместе с ним и Старика, чуть ли не в сговоре: «…в бывшем командир полка (на самом деле – начальник штаба), затем официант фашистского комиссара Кубе…»571 был назначен Стариком на должность комбрига и представлен к награде.

Отозванные в Москву Роман Дьяков и бывший начальник его штаба (впоследствии – начальник военного отдела межрайкома) подполковник Коваленко утверждают, что Иван Рябышев в начале войны попал в плен к немцам, и находился там длительное время, «…сколько именно не знаем, но известно, что Рябышев работал в Минске при Кубе в качестве дворника или повара. Работая в этой должности, как он сам рассказывал, … имел большой авторитет, свободный доступ к Кубе»572.

Подобного рода утверждения, как представляется, выглядят откровенно предвзятыми, нарисованными исключительно в черных тонах. В жизни, как это часто бывает, все обстояло намного сложнее. Во-первых, в личном деле майора Рябышева нет ни малейшего намека на его пребывание в плену. Впрочем, во-вторых, нет там и упоминаний о его работе у Кубе, упоминается лишь о его участии в строительстве гаража Гебитскомиссариата573.

Связник ЦК КП (б) Б Гайдук, побывавшая в оккупированном Минске, в беседе с Эйдиновым перечисляет признаки существования антифашистского подполья в городе и, между прочим, упоминает о поддельных документах, которыми подпольщики обеспечивали осевших в Минске бывших военнослужащих РККА. Майор Рябышев, согласно ее утверждению, получил от подпольщиков паспорт и справку о благонадежности, что позволило ему устроиться уборщиком в Генеральный комиссариат, где он убирал кабинет Кубе и расположенный там же кабинет жандармского генерала. На вопрос Эйдинова, заслуживает ли Рябышев доверия, связная уверенно дает положительный ответ: «Заслуживает, конкретными делами в партизанском отряде»574.

Утверждая обратное, Дьяков с Коваленко вольно или невольно принижали положение майора Рябышева в тылу врага – сами они в плену не находились, были «всего лишь» окруженцами, причем подполковник Коваленко сумел сохранить партийный билет и орден, что в значительной степени повышало его статус среди партизан.

Одному из ближайших помощников Старика, комиссару дивизии батальонному комиссару Борису Бывалому помимо обвинений в проживании под видом красноармейца в деревне, как раз и ставилась в вину утрата партийного документа575. В последнем случае мы имеем дело с довольно массовым явлением: оказавшиеся в окружении или в плену коммунисты вынуждены были уничтожать или прятать свои партийные билеты и далеко не всем впоследствии удавалось их разыскать. Борис Бывалый в хранящейся в его личном деле объяснительной записке указывает, что удостоверение личности, партийный билет и другие документы он зарыл на хуторе под Волковысском, где несколько дней отлеживался после ранения в июне 1941 года576.

Естественно, в те времена подобного рода эксцессы вызывали к окруженцам недоверие со стороны коммунистов, не имевших проблем с документами (а это, как правило, лица, прибывшие из-за линии фронта – как тот же Титков). К созданным Стариком штабам отрядов и бригад, сплошь укомплектованным командирами, пришедшими из окружения или плена, они относились с подозрением, считали, что Старик привечает людей с темным прошлым, чуть ли не «…контрреволюционеров, которые предали партию и игнорируют свой партийный долг». В этой связи Пыжиков апеллирует к самому Сталину, утверждая, что подобного рода измышления в отношении его подчиненных не только являются клеветническими, но и продолжают осужденную партией политику577.

Впрочем, на деле эту проблему Старик (вероятнее всего совместно со своим комиссаром Борисом Бывалым) решает в принятом у него стиле. Вопреки требованиям партийных догматиков он практикует в своих бригадах упрощенное рассмотрение персональных дел коммунистов, партийные организации отрядов без особой волокиты восстанавливают их в партии. Заведующий военным отделом партийного центра Николай Коваленко в характеристике, подготовленной для БШПД на Бориса Бывалого, в качестве одного из важнейших его недостатков в бытность комиссаром дивизии и бригады называет механический прием в партию и восстановление в ней лиц, бежавших из плена578.

Это же относится и к комсомольцам. Ефим Гуля сетует, что комсомольские организации в отрядах бригады «Старик» создавались с нарушениями элементарных принципов организационного построения комсомола: утратившие комсомольский билет бойцы восстанавливались в комсомоле на основании их собственного заявления – без предварительной проверки и изучения человека. На требование Гули рассматривать каждое заявление индивидуально, с выяснением в какой организации комсомолец состоял на учете, где и при каких обстоятельства утратил билет, Бывалый потребовал письменного распоряжения ЦК ВЛКСМ на этот счет, заявив, что требование межрайкома комсомола (Гули) не является требованием ЦК579.

Пятое. Антипартийные взгляды Василия Пыжикова.

Вполне здравая позиция Старика в решении организационных вопросов по партийной линии усугубила и без того непростые его отношения с партийными организациями. В конечном итоге это вылилось, пожалуй, в главное обвинение из целого ряда инкриминируемых Василию Семеновичу Пыжикову на этом этапе: в проведении и отстаивании антипартийной линии. В объемной докладной записке «О фактах деятельности бывшего командира партизанской бригады «Старик», поданной 11 сентября 1943 года Секретарю ЦК КП (б) Б Пономаренко, Трофим Радюк упоминает о конфликте Старика с Ефимом Гулей. Помимо целого ряда обвинений, Гуля упрекает его в том, что «… Пыжиков пытался сделать партизанское движение беспартийным», стремился «…организовать Советскую власть без коммунистов»580.

Это было не так. Взаимоотношения Старика с партийными руководителями едва ли свидетельствовали об антипартийной направленности политических взглядов Василия Семеновича Пыжикова – в некотором отношении он был скорее даже ортодоксальным коммунистом. В ходе описанного выше спора с комсомольским вожаком Борисовской зоны «…Пыжиков со всей яростью набросился на комсомольца Гулю, готов был избить его, заявив: я – коммунист, я – с Лениным революцию творил, а эти лозунги – это лозунги Милюкова…»581.

Не стоит искать особых противоречий между мировоззрением Старика и его вполне независимыми суждениями и поведением при решении большинства конфликтов, возникших у него с партийным руководством Борисовской зоны, а потом и с высшим партийным руководством Белоруссии в лице Пономаренко и Калинина. Василий Семенович Пыжиков, вероятно, вполне осознано придерживался простейших марксистских доктрин, но здравый рассудок и крепкий крестьянский ум не позволяли ему следовать некоторым устоявшимся в обществе идеологическим принципам и стереотипам, в частности – «затирать» или даже преследовать побывавших в окружении или в плену командиров. Умный и малообразованный, Старик дает должности в дивизии и бригаде грамотным командирам. Учившиеся в Академии имени Фрунзе Яков Чумаков и Николай Курочкин (оба из плена) поочередно занимали должность начальника штаба в бригаде «Старик» (Чумаков – с перерывом на время существования дивизии), Борис Бывалый, похоже, и вовсе был главным идеологом проводимых на Палике преобразований. Большинство назначенных Стариком на должности командиров и политруков не затерялось в Борисовской зоне и после опалы Василия Пыжикова и расформирования бригады «Старика» – включая возглавивших отряд «Смерть фашизму» Василия Тарунова и Ивана Дедюлю, скомпрометировавших себя участием в «заговоре» против межрайкома Василия Бочарова и Ефима Лихтера и «отличившихся» не в лучшую сторону Василия Петриченко и Николая Курочкина.

Резюме.

Как это видно из сказанного, большинство инкриминируемых Старику прегрешений преступлениями не являлись даже в те времена. Тяготение к безопасным базам на Палике и «отсиживание» на них, особенности взаимоотношений с населением окрестных деревень, даже попытки выйти из-под опеки партийных властей были присущи если не всем, то большинству партизанских командиров – по сути это был их образ жизни в тылу противника. Василий Пыжиков открыто отстаивал свою позицию и поплатился за это.