разъясняющая все кровь животных

политика: животные в хижине решают как быть

ветерок в волосах смуглых животных

утробные крики белых слонов

двигаясь внутри экономических систем,

сбрасывая кожу, роняя шерсть

«критика чистого разума» рассечена когтем

половые акты в лагуне, темная жидкость, всхлипы…

смерть на острие памяти

старый вожак в утепленном гробу перенесен через сибирскую степь

на синих фуфайках фрагментарные следы охоты,

яростное цветение фонем

чувственные раны на теплом мясе в глухом сознании овода

в холодные зимы мы собирались сами

звонили из хижины отсутствующим друзьям

создали лес советов, гаремы режимов

и только один вышел жить

этика: хотят есть

свершаясь в мертвенных знаках

цифровые могильники с отсутствующими параметрами захоронения.

лицо в каплях воды, в знаках сочувствия

над грудой несложных множеств.

укрепленные дни сближения.

крик существ, летящих на единой вене

в скрытую степь.

и ты – в очертаниях – радостный, глупый язык.

очередь на биометрию в пещерах

визовых центров, свежие жвачки,

перекатываемые за щеками

изможденной профессора, растянутые колготы

их прислуги, тонкие бебиситтеры

с розовыми ирокезами, искристыми энциклопедиями.

нечто неосуществимое продается,

есть движения вокруг этого:

сделано низом, уже внизу,

но сам сидишь

как бы поверх всего.

будущее – в мышцах, в разделенных вещах;

смех, выброшенный из общины навстречу

диким печатникам

кинетические скульптуры – тоска по расколотым скульптурам

неподвижное —

то, что ищет язык причастий

цыганская тоска – два молодых клапана, вшитых в старое сердце

новое дитя, новое чудо черное,

вбитое в белую утробу, обеспеченную необходимым

питание через трубу

голос имеющий значение денег ввиду

местность из пластика обоснованная золой

отшельник имеющий удостоверение

личности, читающей прах

корректор, щелкающий когтем по клавиатуре

масло, льющееся в устья рек. начало

дня. девушка – красная

дикие кубки,

в них льется от слов, стычек огней.

тусклые окна высотных домов

сливаются с морем

ртов в движении к бездомному, к путешествию.

от смерти лишь отсвет и километры кожи, тянущиеся

к живым, – солидарность: вы должны встать, чтобы сказать,

чтобы бросить нам время, нас

вбросить туда.

серая фура везет в монастырь

воду, бензин.

мать отправляет нам Почтой России «Письма темных людей».

пустотная акция, во время которой решаем,

кто ведет ребенка домой,

а кто остается.

застолья в разбитых дворцах пионеров:

семьи едят шашлыки, куски

красного лука. сугробы

в Торговом центре, фрагменты горы, и лошадь.

темные люди несут к обменникам

кастрюли с водой, детей.

черви времени четверомира голос разоблаченный

двигают под землей. раздраженное солнце встает над стекленеющими

в новом, по-новому разгораясь.

иная близится война, иная

война и множество в ней войн. Паунда тащит Брехт на

прозрачном плече, в полутьме:

«ничтожество, нищета, ничтожество утвердилось в мире давно

и правит – шепчет Паунд, – и ты из ничтожеств, волочешь гнилушку

моего духа, в будущее, из ничтожеств один».

«что помнишь, то помнишь: все, что вспомнилось, то твое: и 

стряхивай тело тогда как простую пыль» – рваный столб законов

гласит, утверждаясь в сознании; укрывает

солнценочь, как всегда, и тепло выедает из четырех домов под знаком

разлуки, воздвигнутых посреди единого моря, на буровой платформе,

где бухáет правитель, шатаясь среди осколков, выплевывая новых,

но тут же меркнущих как класс, проводит сдержанно рукой по библии,

смысл которой закрыт, в которой наша библия – «Капитал» – томится

поддерживающим огнем в нефтяном сумраке; желающий глаз

принимает информацию о том, кого нет, вносит в реестры отсутствия,

насаживает на иглу зрения невозможное, – в тот же момент, когда ты

делаешь что-то привычное, то, что само собой стало, как внутреннее:

печень, тревога, бронхи, борьба, мир, мозг…

в поддерживающем ожидании начинается всяко твой день.

мы распознаем материю по тому, как она отражает свет.

распознаем материю в столкновении, в формулировках.

если этого нет, то что сталось?

чувствуем материю. и не чувствуем ничего.

выводится связь поверх тела, как свод,

повисает на стромах желания.

несобранное лицо.

форма в убыток прошлому.

диджей государства, стянутый в формулировку.

подожженный напиток минутного сообщества:

пишут: все, что помимо тебя.

старые вещи едут к прямоугольникам закона,

планетарная диалектика под шестью куполами

атмосферного клуба russian paradise,

в доме напротив.

ничего общего со всеми бездействующими формами общего.

только твое чтение, исполнительные участки времени.

в подземной столовой – хор воздуха, пока он касается тебя,

чтобы сказать:

«скорость войны умноженная на дефицит воды,

в другом сообщении»

экран дымится, заставляя ощущать последние дни;

горло, голос переливает зараженную воду;

прикоснусь к тебе. и ничего не будет;

музыка Naiv, несущая бледную гору,

черные торсы девушек,

дыра в стене, из которой светит печальный знак.

пустынник с оружием, его спутница

жонглирует клетками. море желания —

твердое, врезанное в берег старых политик,

море желания, как могила, монолитно гудит, мучительные

перемалывая прикосновения; горло, голос повсюду, и тонет

в камне; снится давняя поездка в Экибастуз, черные горы угля,

пустые лопаты людей,

в парах гашиша тянущиеся друг к другу рабочие, кричат по-казахски;

железные кнопки, придавливающие к стене

абстрактный рисунок о прошлом, одна – впилась в ладонь.

глоток зараженной воды. сигарета, как убитый знак,

дымится в воображении. черные торсы девушек,

вплавленные в документ без сообщения; союз с потерянным временем,

где держались за поручни

в разваливающихся конторах, в автобусе; он везет дыру своего тела,

затверженную в момент.

«клеомброт» или «гость»? ждешь чего-то или просто

пьешь где-то, обламывая кусочки

ледяного экрана?

безумные сложности при вводе во время скалы,

гремучие реки денег, ночь

срывает фасады домов и законных зданий,

разъединяя желание с прикосновением…

они ждут, отвернутые от времени;

не живут идеи, лишь пружинят представление,

льется пиво в каркас тела, утопленные в камень рассудки

ночь едят помногу.

промышленные черепа, биткоинов река, мерцающие

кодировки, движешься в обход

растерянности, знаком насыщаясь; потерянные интересы,

вспышки действия, как оно держится, —

насилие и меланхолия;

политики состояний зарастают новыми тканями,

узкая щель долга, вспененная соучастием,

баржа с румынами утопленная в склизкий берег,

вода

недостоверна

можно ли толкнуть время?

что чувствуешь, впрягаясь в состояние?

подавленное письмо, крик младенца,

свет вывески «spar»;

состояние – это клетка вне действия;

лязгает баками мусорщик снаружи,

врастая в сияющую ткань спецодежды;

татуировка взгляда; узлами снов подпирают

пустыню политики; куртка

по-прежнему черная, но застегнута изнутри;

книжный развал памяти, которым

движется ночь; ломари языка проносят

пробитое солнце флага; не внутри и не снаружи

бьют по железу

потерянных прикосновений

черные клинья слов.

мышление, собранное из камней;

желтый камень меланхолии, утопленный в землю

строительного участка, поддерживающий

многогранник пустого билборда;

фигура с лопатой, напоминающая отца,

его ноги, погруженные в грязь возле серого озера с трубами,

мелкая рыба, бьющаяся в руках, и капли воды,

достигающие экрана памяти

в районе электростанции;

толстое жерло трубы с несущимися вниз потоками,

бетонные ниши, заполненные водой,

утопленные одна в другую – внутри меня;

люди в касках, расставленные по территории,

жуют хлеб с маслом;

три камня бросишь в тех, что расставили, три,

возьмешь в руки оружие, но сейчас

твои руки мыслят страхом, мыслят последовательностью, зачем

закрываешь ими лицо, пересекая этот пустырь