равномерно распределенные фигуры в

органическом ожидании пустой поверхности;

монотонные буры сосен вкручиваются в землю,

организуя взгляд; слоты горизонтов, забитые глиной; фигуры

стали фоном путешествия, одним

движением вне значения;

очертания, вправленные в глубину раны пейзажа,

желтые сколы берега,

буйное цветение железных фигур на невозможном участке;

могилы, укрытые северным папоротником, дождь,

дикие круги человек тянет к восстановленному полю,

где коровы, вбитые в землю, внутрь состояния смотрят;

(…)

спустя время, ты говоришь: движение – это луковица урагана,

с которой разрушенными руками

раз за разом снимаем новую силу, если

представление было утрачено

покинутые участки раскопок, покрытые снегом; в поселении на заднем

дворе разделанное что-то вскрикивает остаточно; но нет того, кто

рубил, есть остатки того, кто смотрит, не сообщаясь с другими

фигурами; единый слух распространен над поселком, исключенный

наверх твердостью старых структур: глиной, камнем, спилами сосен,

их вывернутыми корнями, укрывающими остатки универмага, руины

хлебных киосков, палатку с одеждой; машина на берегу сигналит об

утраченной смелости шага; но снится, что в доме снова все

происходит: она хлопочет возле стола, перемешивая части муки с

частями воды; спрашиваю ее: как, после того, что случилось,

ты делаешь это в доме? отвечает: знаю, что случилось, но это

не мешает мне месить муку с водой в моем доме,

удерживать этот дом

что это – приближается ураган или тела старых деревьев поют о

расколе форм восприятия, о глубинах земли, в которых животных и

каменных состояний катится огненный ком, пока собираю воду в

гнутые емкости маленьким телом; или – заброшенные стадии – мы, в

степи движемся к своему участку; и то, что не знаешь сейчас, когда

прикасаюсь

подвижные сколы места, замурованного в своем состоянии, узкий шум

высыхающих рек и слепые наклоны тайги в каплях лица, разрушенный

транспорт, двигающий раскрытые в точной жизни тела, ведра с водой

и россыпи ягод, ты смотришь в ожоге реальности, обнажая остаточные

свойства тела, изгибаешь преображенный рот пустыми сообщениями

мира без времени; когда оглядываюсь на тебя, а ты смотришь, как

медленно наклоняются выстроенные вдоль ишима гнилые

электрические столбы, закольцованные грибными соединениями, как

открываются липы в этом слепом участке возвращенного восприятия

слезы или просто что-то пошло не так; чтобы загнать потерю в страх

они начинают молиться; густая еда, опрокинутая на ступенях

прошлого состояния; память становится женским узлом: двойное имя:

одно (мое) в земле, а второе, так (со мной) движется к столпотворению

форм, через устье ишима, в котором все стремятся занять

пустые места; содержимое живота, выведенное наружу через нос, след

от этого на твоем лице, опущенном в землю; снова держимся за руки с

незнакомым человеком. ливень в июле. те, кто теряют ее, сами

теряются среди воздушных железных квадратов, твердых цветов,

принимая в себя участки лежащих, их внутренность, открывающую

последнюю мощность времени, бедность монет

если даже само восприятие исчезает, дает сбой, что-то еще проявляет

его и ее под слоями земли и глины; их руины памяти все еще

существуют, но неотличимы от папоротника, растущего рядом с этим

местом; возможно, когда-нибудь с точностью снова будет воссоздан

этот момент, без потери его содержания (когда мы их видим),

собранный из другого зрения: лишь глина и камень удерживают их

от восприятия того, что происходит сверху;

тогда мы могли бы снова вернуться в дом: нет никого, кто сейчас там

находится, но мы не в памяти и не в том, что происходит позже,

выходим во двор. все как прежде и так, как не было: тучи ночных

сообществ висят над бочками, раскинуты во все стороны старые

лестницы, между ними – огонь восприятия;

изменяя границы сухого тела, время земли