трухлявый фонарик с распавшимися батарейками все еще

подсвечивает ему путь от озера через районные кладбища к дому,

малосемейному общежитию; через погреба с подгнившими овощами, в

которые спускаются поздние люди – взять немного картошки и лука на

ужин;

он идет, раздвигая дикую пригородную траву и в задумчивости

разглядывая кладбищенские кресты, железные красные звезды —

совсем рядом, идет через заброшенные железнодорожные пути,

построенные давно для сообщения между заводами, через ржавые

рельсы, обмотанные блестящими материалами старые трубы, через

заброшенные гаражи с остывшими жигулями. он идет,

то выпрямляясь, то пригибаясь, под тяжкими ветками майских

деревьев, больших тополей и кленов, цветущих диких яблонь,

ароматом разбивающих голод и приставленный к нему разум. и новая

седина в его коротких волосах блестит от лунного света,

от старого языка.

также как раньше, мы вместе ходили здесь, он идет один;

держась за руки, мы несли через кладбище прозрачный мешок свежих

рыб, мимо огромных памятников старым цыганам,

мимо заводика с гробами и большой голубятни,

построенной из железяк…

треск масла на сковородке, толстая струя воды, омывающая

внутренности карасей… мы еще можем мечтать, что сможем отсюда

вырваться, или улучшить в целом жизнь на районе, высаживая деревья

в субботник, прокрашивая окна школы свежей краской,

как будто бы мы все еще дома, в истории, только кое-где умирают и

покупают не так как раньше, поэтому встречая соседей, собираясь во

дворе, мы все время стараемся обсудить – что случилось с нами?

может быть, это только с нами или вообще везде? он еще ходит

на заводские забастовки, и она участвует в забастовках с учителями в

школе… это было давно. каким-то дерьмом стал прошит мой ум,

мой страх, когда он дал знак – настало время побега из района

классовой селекции

(…)

спрессованной валерьяны таблетка на ночь, и сама ночь,

лишенная желания. держась за растянутую резинку трусов, он стоит в

коридоре дрожащем; она навстречу выходит из ванной, ее волосы не

обмотаны, как в кино, белым махровым нежным полотенцем, с них

просто стекает вода на бетонный пол; разве может она тебя желать

после долгого рабочего дня длинной в жизнь, она садится на диван

и натягивает коричневые колготы, отжимает волосы, и вода от них

смешивается с комками пыли; лунный свет падает на открытый шкаф

со свертками тряпок, кусками газет, лунный свет, как распорки, стоит

в зияниях классовой селекции…

жареная картошка скворчит в углу кухни, где вы присели рядом,

чтобы поесть, по телевизору идет сериал про ментов. ночь! останься с

ними и с нами, укрой наши дела, ведь нам придется узнать кое-что

новое о сопротивлении, о бойне, услышать издалека,

как поют наши тела, прорезая собой лишний воздух,

узнать нечто новое о себе…

(…)

вернитесь сюда, не бойтесь нашей скудости действий, льда наших

мыслей, мы не вытащим себя сами отсюда. боритесь с нами: здесь.

вернитесь из сквотов столичных, общаг, уничтоженных университетов,

со своих нестабильных работ и торговли маленьким телом, из нутра

столичного общепита, конвейеров сортировки гнилых продуктов, из

мира загримированных фруктов, извивающихся галерей, вернитесь

сюда, в республики, в города, в городишки заводские, колониальные,

селишки, в деревни к своим старикам, где мычание зубы коровам

сводит и шелест селекционеров добрался до лесов, до плодовых

деревьев. классовая селекция разрушает вкус плодов, еды, вкус

картошки, молока и хлеба: мы просто глотаем клубки

ненависти и мрака. вода

недостоверна.

(…)

тело оттащено от ума и стоит у аптеки

или в темноте проходной, в коридоре школы двигается…

бьются о ворота ночи комнаты-клетки и газовые плиты рвутся наружу;

ледяной памятью в антресолях стучат ящики с инструментами,

пустыми бутылками, рвутся наружу

пустые детские коляски;

классовой селекции ночь опустилась над всем миром.

женщины ли мы? мужчины ли мы? люди ли мы?

в светоотражающей одежде, в спецовках идущие вдоль мокрых дорог

за ночной работой, в поисках новой работы…

истощаясь, мы смерть потребляем.