Коровы, вбитые в землю, месяц на конце подъемного крана сохнет.

Дом,

не вжатый в почву, а приподнятый над рекой; мягкий звук со стороны

маслобойни, и лошадь, несущая свое тело вверх, к себе.

Тайга наклоняется вперед, когда подходим к ней.

Пустой лесхоз, над котором говор повис партийных. Гул красных

звезд, острый, над старым кладбищем. Они задевают, ржавеют,

чернеют, проваливаются вниз, вместе с землей и сосновыми иглами,

потом снова выходят наверх. Человек, повисший над калиткой, ничего

не просматривающий впереди, крутит безмолвно замок

почтового ящика в руках. Ледяной пес, бросивший свой лай вперед,

сюда, – подальше от тела. Застывшие лужи мочи под ним, под моим

человеком, пожившим вдоволь, как говорят, или нет. Жизнь мертвь

мертвит, а та знай мутит свое

что-то. Пиво с солью и с луком. Она мертвит,

а ты считаешь, что теплишься, – мысль живит.

Руки стянутые в сложном движении

Погружаясь в землю, как в воду

Говор партийных, татар, душный, так и тянется здесь вдоль могил,

прошивая голову новью, воображением. Пиво с солью и с луком,

мешок сухих рыб, припасенный для новых гостей. Это мертвь живит,

выгружаясь с баржи кривой на железную пристань, она живит,

сбиваясь, живит что-то свое, безыдейное. Безыдейный. Решетки коров,

их частей, вжатых в землю под словами, вытянутыми, как леска, из

сжатого рта, твоими, сапогами высокими, небо отхлебывая, лежишь.