Содеянное из любви не морально, а религиозно.

27 августа 2006 года.

13 часов 30 минут, и солнце, почти уже осеннее, все еще старается согреть.

Легкая сборно-разборная летняя терраса кафе на улице Жан-Жака Руссо, 5, (Rue Jean-Jacques Rousseau, 5) в швейцарском курортном городке Веве.

За столиком, ставшим для него за почти пять лет вполне обжитым, Стас – огромный и неподвижный, как раскормленный в зоопарке медведь. Он появился в кафе как обычно минут пятнадцать второго, и между ним и официантом состоялся привычный диалог:

– Bonjour, monsieur Stas!

– Bonjour, Maurice!

– Comment va la vie, monsieur?

– Tout comme toujurs. Et toi?

– L’argent s’accumulé, je vais bientôt fermer une partie de la dette!

– Très bien![29]

После чего Морис принес первую чашечку сваренного в турке кофе двойной крепости, а Стас выпил его, как всегда, залпом, скорее всего, не чувствуя вкуса.

Сегодня, впрочем, «не чувствуя» еще более обычного, потому что напротив, через столик, сидит Джей Ди Сэлинджер. Пьет холодную воду, стакан за стаканом, не давая Морису расслабиться, и не отрывает от Стаса взгляд.

Игра в молчанку известна всем. Она, по мнению психологов, развивает в детях умение сдерживать эмоции, да и то, после тошнотного: «Кошка сдохла, хвост облез. Кто промолвит, тот и съест!» – как уж не сдержать?!

Впрочем, Сэлинджер и Стас ни во что подобное, разумеется, не играют, однако все равно не говорят, не молвят, не вскрикивают и не шепчут.

Однако же, как ни удивительно, общаются – то есть слышат и понимают друг друга.

Стас. Так написали ли вы после 1965 года что-нибудь достойное? Толстой вот, отрекшись от своих литературных трудов, тридцать лет пытался сделать человечество лучше, а когда умер, вдруг выяснилось, что в эти же годы, стесняясь самого себя, почти подпольно, создавал гениального «Хаджи-Мурата».

Вы следуете его примеру? – так хочется спросить об этом, но не спрошу, буду молчать, потому что и вы молчите, хотя смотрите на меня так, будто узнаете что-то давно забытое.

Что ж, бабушка Леа сказала мне как-то раз: «Вы обязательно когда-нибудь встретитесь, и он сразу же вспомнит обо мне! У тебя – мои глаза».

Кажется, именно ей вы посвятили рассказ «Знакомая девчонка». Совсем недавно довелось его прочитать – и сразу подумал, что это о ней… До обидного короткий рассказ, не чета фундаментальным из серии о Глассах, прославившей вас.

У братьев и сестер Гласс глаза были, согласно вашим текстам, ярко-янтарного цвета, присущего крепкому бульону. Правда, не уточнено, какому именно бульону, из какой живности, точнее бывшей живности, однако, скорее всего, – Подлинно Куриному Бульону, в котором сварена тушка недавно еще полной жизни красавицы, откормленной при дворце его высочества герцога Бульонского. Однако хочется верить, что, описывая выдуманных вами братьев и сестер Гласс, вы все же вспоминали иногда глаза моей невыдуманной бабушки Леа. В этом была бы высшая справедливость, потому что она о вас не только не забывала, но мысленно, подобно художнику-мультипликатору, раскладывала воспоминание о любом вашем движении или гримасе на сотни и тысячи отдельных рисунков.

Она десятки раз пересказывала, – нет, она десятки раз «показывала» мне грустный и сентиментальный мультфильм о вашей краткой случайной встрече и закономерной вечной разлуке.

Этот мультфильм, созданный ею для себя, автора, и для меня, единственного зрителя, назывался «Джерри» – во времена, когда в СССР вами начали зачитываться, никто еще не знал, что ближайшие друзья, те, что на всю жизнь, зовут вас Джей Ди…

Кстати, а почему вы тогда, в Вене, назвались Джерри? Зачем было, ничего не зная о «девчонке», так решительно исключать ее из числа тех, кто на всю жизнь?

Многочасовые любования вашими текстами и фотографиями сделали вас для меня кем-то вроде дедушки. Даже, предположительно, любящего дедушки, поэтому буду обращаться к вам на «ты». Сколько же вам… тебе лет? Под девяносто? Ну да, бабушка Леа родилась в 1920-м, а ты – годом раньше. Теперь – 2006-й, значит, тебе – восемьдесят семь. А она умерла в 87-м – случайна ли эта перекличка чисел?

«Готовься: когда он станет на тебя смотреть, – говорила бабушка Леа и почему-то сразу же переходила на французский, как будто то же самое, но на русском, звучало бы гораздо неприличнее, – vous commences immediatement a lui dire tout. Toutes sortes de nonsens. Et ce n’est pas la betise, aussi. Je lui ai parle de mon fiance. Probablement, pur que cela ne me prend pas la et puis[30]. – И, миновав самое двусмысленное место, облегченно вздохнув, опять по-русски: – Ты уже взрослый, и я разрешаю тебе посмеяться над своей бабулей-дурой: пришла поздним вечером к нему в комнату, достала из-за лифа глухого платья несгибаемо плотную фотографию своего жениха – с таким видом достала, будто сняла надежные доспехи, а не освободилась от натиравшей грудь несуразицы в бюстгальтере, – и принялась взахлеб расхваливать этого скучного, подобранного мне отцом мужчину: какой он добрый, мягкий, физически приятный и как охотно моя кожа принимает его прикосновения…

А Джерри рент-ге-но-ско-пи-ро-вал меня своим взглядом – и молчал.

Смейся, смейся… только не над его молчанием. Поверь, оно было прекрасно. Прекраснее даже прозы, которую он пишет…»

И Сэлинджер, каким-то таинственным образом все слыша и понимая, почувствовал вдруг давно забытое ощущение – будто память его начала вбирать в себя из рассказа Стаса все то, что пригодится для будущего текста.