Если, вглядевшись в карту, мысленно повернуть полуостров Камчатка по часовой стрелке градусов на сто двадцать, то своими очертаниями он напомнит печень; если же еще и вспомнить, почему наш внутренний орган так важен, то обнаружится не только контурная аналогия – ведь камчатские воды, термальные и минеральные, озерные и речные, теплотворны и животворящи ничуть не менее крови и желчи. Благодаря им возник ареал зелени среди серых вод Охотского и Берингова морей, выросли березовые рощи на почти голых камнях, устремились ввысь с нигде более не виданной грацией пихты и ивы. Пирамидальные, высотою метров под тридцать!

Но вот то, что называют полезными ископаемыми, на Камчатке лучше бы было не извлекать, ибо в сравнении с тихой прелестью тысяч озер, с не потревоженным величием вулканов и гейзеров, с нетронутой красотой скал, фиордов и божественной Авачинской бухты – мало было пользы в их добыче. Однако тем, кто в советские годы зарабатывал раннюю и повышенную пенсию, было невдомек, что из такой земли ничего нельзя извлекать, иначе как прося у нее прощения, а потому, понукаемые громадьем планов и водкой, извлекали с удалью, сильно смахивающей на насилие.

И начали, как водится, с драгоценных металлов: золота и платины…

Потом принялись за никель и кобальт, пооблизывались на ртуть, посокрушались, что нефти практически нет, а убедительные газоконденсатные месторождения локализованы на западном шельфе. Зато взялись за уголь… В общем, созданное в 1951 году управление «Камчатгеология» работало.

Искало и находило, оценивало и подтверждало.

Вот туда-то, а точнее, в Анавгайскую геологосъемочную партию, в январе 1990-го прибыл на трехнедельную зимнюю практику Стас – к этому времени уже студент третьего курса Московского нефтехима[31], чудом не заваливший сессию, но по самый час своего прибытия в село Анавгай так и не понявший, во благо ли ему это чудо было явлено.

С августа 1987 года прошло чуть менее двух с половиной лет. Тогда, прожив неделю на родине своей, в Алдане, он 28 августа вылетел в Москву. Но в ночь на 29-е умерла бабушка Леа, и, едва успел доехать до дома и наскоро перекусить, Стас отправился вместе с матерью и дядей Мамедом обратно в Якутию, хоронить.

Год 1987-й для всей страны был из тех, что называются переломными, но Стас этот год, вспоминал как тревожно-переломный вот почему: внезапно не стало бабушки и закончилось определяемое сводом давно установленных правил школьное житье. Оно-то закончилось, но вот понимание, к чему влечет больше: к математике или к философии и литературе, так и не пришло.

Впору было подбрасывать монетку, однако спрашивать судьбу таким ненадежным способом все же не пришлось. Вмешался дядя Мамед, человек конкретный и властный: «Тот, кто рядом с нефтью и газом – всегда в выигрыше. В Губкинский пойдешь!»

Стас почтительно подчинился. Пошел. На факультет геологии и геофизики, хотя с гораздо большей отдачей занимался бы прикладной математикой и моделированием – но, опять же, дядя Мамед считал, что недоразведанные месторождения Восточной Сибири и Дальнего Востока выведут Стаса в люди подобно тому, как покоящаяся на пластах нефти и газа Западная Сибирь привела его самого, простого паренька, уроженца замечательного городка Шуша, в кресло министра.

Называясь «дядей Мамедом», невысокий живчик-азербайджанец с хитрым прищуром глаз много повидавшего человека, с гордой посадкой хорошо вылепленной головы, венчавшейся плотной шевелюрой с прихотливым чередованием густого черного и снежно-белого, фактически был Стасу отцом, тем паче что биологический отец ничем, кроме комнаты в многонаселенной коммуналке, в жизни своего сына и его матери не отметился. Да и комната была пожалована не во имя былых чувств, не для того, чтобы чадо имело хоть какую-то крышу над головой и даже не с барского плеча. Нет, всего только для того дана была видным советским философом бывшей снохе, полуеврейке из какого-то медвежьего угла, которую его непутевый сын обрюхатил по молодой дурости, чтобы та не вздумала разевать рот на каравай из самой дефицитной «муки» тех времен: квадратных метров академической квартиры на Ленинском проспекте и квадратных метров академической дачи в Абрамцеве.

В результате этой вынужденной щедрости кратковременный мезальянс сына из реального бытия философа и его семьи вполне материалистически исчез, – прискорбно только, что избыточно обильным телосложением, почти «телоумножением», Стас пошел в соучастника судьбоносного зачатия, так никогда им и не встреченного.

…Но дядя Мамед, замечательный дядя Мамед, появился в жизни едва сводивших концы с концами бабушки, матери и Стаса, как запоздавшая весна, – и они, опьянев от тепла и света, перестали понимать: жили ли вообще до этого? Особенно мама, скромный редактор издательства «Недра», заведомо готова была признать единственным красным днем календаря тот, когда в ее заваленную рукописями клетушку вошел министр, автор подготовленной ею к печати книги идеологически выдержанных, но и по-восточному мудрых воспоминаний. После получаса совершенно бессвязного разговора, в котором о том, что отныне им друг без друга невозможно, не было сказано ни слова, но ничего иного, кроме того, что отныне им друг без друга невозможно, не подразумевалось, – они помчались в ресторан «Баку».

Хотя мчался, предпринимая для этого какие-то усилия, он, а она казалась себе Дюймовочкой, бережно прижатой к его груди и укрытой от мартовской сырости лацканами кожаного, на тяжелой, теплой подкладке, пальто.

В ресторане тоже о любви не говорили, – зачем, если и так все ясно? Ели – на обоих напал такой аппетит, будто до этого годами сидели на строжайшей диете; а еще очень важным оказалось прикинуть, как обставят ее с сыном будущую трехкомнатную квартиру, в которой он станет проводить каждую минуту, свободную от работы, командировок и обязательного пребывания в официальной семье.

Удивительно вот что: неизбежное наличие этой самой «официальной» никакого возмущения у нее не вызвало. Сказанное кандидатом в члены Центрального комитета партии в ресторане «Баку»: «Та – старшая жена, а ты будешь женой любимой», – несло в себе какую-то убеждающую непререкаемость, и «тонкие дела Востока», над которыми, упиваясь фильмом «Белое солнце пустыни», раньше посмеивалась, стали частью бесконечно ценимой ею жизни.

Еще удивительнее, что естественным все признала и Леа, фактически прожившая жизнь как монашка. Хотя, может, оттого и признала, что не хотела для дочери повторения своей судьбы; оттого что видела: почти сорокалетнюю женщину, на диво расцветшую, носят на руках, и боится «носимая» только одного – вдруг опустят на землю и скажут: иди сама, как раньше шла…

И выпало пять лет того, что называется безоблачным счастьем. Может быть, иногда оно у них бывало и пасмурно, однако возникающие из ниоткуда и исчезающие в никуда слепые дожди, но раскаты грома, где-то не над их уплывшими в безмятежность головами, – все это складывалось в фильм о нескончаемом лете.

Однако все в том же 87-м случилось катастрофическое: в Нагорном Карабахе и вблизи него полилась кровь, да так, как с 1920 года не лилась, – и от этого пошла гибель страны.

И лета, вне зависимости от положения Земли на орбите, не стало.

Оно помнилось и снилось, но все воспоминания и сны о нем заканчивались неизвестно кем вынесенным приговором: «Так больше не будет. Никогда!»

– Почему вы все за них?! – кричал Курбанбеков. – Что они вам дали такого, что сразу после того, как Гейдара[32] выжили из Политбюро, вы все стали за них? Что такого они дали лучше нашей нефти, нашего хлопка, наших фруктов, наших морских буровых платформ? Что может перевесить годы войны, когда люди от скважин и крекингов сутками не отходили?! Как это вы сумели забыть, что когда немцы на Волгу вышли и все железные дороги с Кавказа перерезали, кораблики в любой шторм тащили на буксире через весь Каспий, в Красноводск, караваны цистерн, заполненных бензином, керосином, мазутом только наполовину – и потому плавучих?! Как сумели забыть тех, кто впервые в мире нефть в море начал добывать, кто месторождения Татарии, Башкирии, Западной Сибири для вас же и осваивал? Предатели! Вам не в Христа, вам в Иуду верить надо!

– Мамиш, – возражала мать еле слышно, – я тебя не предаю, Стас не предает. Но армяне – тоже люди, их тоже можно и нужно понять.

– Эти «тоже люди» моих братьев, моих единоверцев убивают, из домов выгоняют, беженцами делают! Эти «тоже люди» теперь меня, меня! – в мою родную Шушу не пустят, на могилы предков не пустят! Когда я нашей нэнэ про Вену рассказывал, – как-то так повелось, что Леа он звал ласковым азербайджанским «бабушка», хотя годилась она ему разве что едва в матери, – глаза у нее в слезах были. Думал про нее: какая она несчастная, свой родной город никогда не увидит… Теперь и у меня будут такие глаза, да?! Но ты мне не сочувствуешь, да?! Ты «тоже людям» сочувствуешь?..

Конечно же, она ему сочувствовала и приметно горевала, даже стала болезненно бледной – вот только гнев его разделить не могла: представляла, сколько ужаса обрушилось на смешанные армяно-азербайджанские семьи, и мучило ее, что такое стало возможно в ее родной стране, пусть не очень ладно устроенной, не вполне и не всегда сытой, однако населенной, в общем-то, незлым народом.

Стас тоже сочувствовал, но когда уходил в свою комнату, то думал вот о чем: зовись дядя Мамед дядей Арташесом, он почти так же громко кричал бы о том, что армяне пришли на землю Нагорного Карабаха чуть ли еще не до новой эры, а албанцы, наследниками которых себя считают азербайджанцы, захватили ее позже; вспоминал бы армянина, генерала Лорис-Меликова, разработавшего первую конституцию Российской империи; маршалов-армян, прославившихся уже в советское время, непременно вспомнил бы; прокричал бы, что впервые в мире разветвленно-горизонтальную скважину еще в 53-м году пробурил Александр Григорян и добавил бы, что Булат Окуджава наполовину армянин…

И в этом, как и в словах дяди Мамеда, тоже было бы сколько-то истины, но почему же не хочется по-аптекарски точно сравнивать ее доли в том, что говорит живой, близкий и родной человек – и воображаемый, условный?

Да потому, что не в долях истины тут дело, а в том, что шестьдесят семь лет твердя со всех трибун о братской дружбе народов, нельзя, улучив момент, когда верховный московский надзиратель поглупеет и одряхлеет, вдруг заявить многолетним соседям: «Убирайтесь с нашей земли!» Никому нельзя, – ибо это не восстановление справедливости, а скотское ее изнасилование, не историческая месть, а истерическая мстительность.

Вернемся, однако же, в январь 1990 года, в камчатский поселок Анавгай, населенный в основном эвенами и коряками. Но в двухэтажном кирпичном здании геологосъемочной партии работали те, кого в анавгайском фольклоре прозывали слегка загадочным «матерелые» – от слова «материк». Ничего обидного в этом не было: просто констатация факта, что таковые появились в Анавгае не по рождению, а по прихоти судьбы. Фамилии у коренных анавгайцев еще могут нести в себе что-то нерусское (Инданов, например, или Гилканов), но уж имена-отчества исконны и моде не подвластны (Иван Маркович, Демьян Гаврилович, Касьян Игнатович) – так что по кладбищенским табличкам, особенно если нет фотографии, не различить, кто покоится: матерелый, которого смерть настигла там, где больше платят, или же тот, кто здесь родился и другого места упокоения для себя не мыслил.

Стас получил койку в комнате на первом этаже того же здания и посетил начальника партии. Тот, ищущий собутыльника, вознамерился было угостить москвича водкой, спиртом или, на худой конец, саке (кодовое название местного самогона) и, получив вежливый отказ, сильно расстроился. Но все же предложил засчитать Стасу практику сразу после отбора им образцов во время однодневного перехода по самому легкому из предназначенных для практикантов маршрутов. Камеральные же исследования всего, что возможно в окрестных местах сколоть, отломить или выкопать, сделаны в доисторические времена, и Стасу останется только передрать из анналов что-либо подходящее. Затем вертолет, одолев какие-то 450 кэмэ, доставит его, непьющего, а значит к камчатской жизни не приспособленного, в Петропавловск, а оттуда, если с погодой повезет, самолетом в Москву, под могучее крыло овеянного геологическими легендами товарища Курбанбекова! В общем-то, и однодневный сбор образцов выходящих на поверхность пород – формальность, да ведь их же на кафедре надо будет предъявить! Вот если бы напарником Стаса был парень, он бы набрал всего по два экземпляра – однако из Воронежского университета, тоже на практику, прислали не парня, а девчонку, она-то и будет его напарницей. Уже три дня пропадает в комнате для камеральных работ, с виду крепкая, но не унесет она на себе два рюкзака с образцами, просто не сможет, а по природной своей вредности, которая на морде написана, – так и не захочет. Можно, конечно, попробовать уговорить, но…

Если проанализировать, что сам Стас неоднократно потом проделывал, цепь событий, благодаря свершению которых он шел в январе 1990 года по темному коридору Анавгайской геологосъемочной станции в угловую комнату для камеральных работ, то еще раз поежишься от того, сколько непостижимого скрыто в словах «Судьба» и «Провидение» – и как крохотны мы перед этим огромным.

Начиная с того, что Сэлинджер, приехав на несколько дней в Вену, остановился именно у тех из тьмы дальних родственников отца, у которых была скромная и послушная дочь Леа, и заканчивая тем, что дядя Мамед, собиравший для больших цековских начальников всю информацию о возможных камчатских залежах нефти и газа, решил, будто доверить доставку в Москву изъятых из архива бумаг можно только в доску своему человеку, – вот поэтому местом практики для Стаса назначили именно Камчатку, а управляющий «Камчатгеологией», перестраховавшись, отправил практиканта в Анавгай, дабы побыл там для отвода глаз несколько дней и поплескался в известных всей Камчатке термальных источниках – так вот, «начиная с…» и «заканчивая тем…», можно насчитать как минимум одиннадцать событий, причем, не случись хотя бы одного, исчезла бы вся цепочка и встреча Стаса и Влады не произошла бы.

Даже если считать все эти события независимыми, то вероятность встречи будет равна 1/2048. Если же рассуждать строже – то еще меньше.

Однако гораздо более существенное ее уменьшение придет «с другой стороны»: ведь встреча двоих – это совмещение двух разных, вот тут уж без каких-либо упрощений, абсолютно независимых цепочек событий, а потому пора рассказать о том, каким образом в лаборатории для камеральных исследований Анавгайской геологосъемочной партии оказалась Влада.

Но сначала представим себе, как произошла встреча.

В камералке было три рабочих стола, но лишь на одном из них стоял едва возвышающийся над столешницей микроскоп – и лучи бессильного, но яркого январского солнца освещали буквально прилипшую к окуляру голову с непокорными, словно бы взвихренными встречным ветром волосами. И волос было так много, что они скрывали и шею, и довольно широкие прямые плечи; нечто подобное располагалось когда-то под бушпритами старинных парусников.

Остальное в этой фигуре почему-то почти не освещалось, и его будто бы предлагалось домыслить.

Что ж, Стас домыслил, решив, что подобная неподвижность является для глядящей в микроскоп не нормой, а редчайшим исключением.

– Привет вам! – поздоровался он громко.

Она не оглянулась. Ответила бурчанием столь явно пренебрежительным, что Стас не сделал скидку на ее возможную увлеченность скучнейшим, по его мнению, занятием – и раздражился чрезвычайно.

А если точнее, то раздражение, которое накапливалось в нем и все два с половиной года учебы (ничем, кроме до обидно малого курса математики, неинтересной), и во время почти суточного бессонного перелета Москва – Анавгай, и в те двадцать минут разговора с начальником партии, когда понял, что завтра-послезавтра в обратный путь пуститься, скорее всего, не получится, а значит, блаженное валянье на обломовском домашнем диване случится нескоро, – так вот, все это перемешалось и забурлило, в результате чего заслонку воспитанности и обычной ленивой доброжелательности снесло напрочь.

– Девушка, – сказал он, заранее гордясь собой за внезапно проснувшуюся способность к ответному хамству, – вы так красивы! Давайте переспим!

– Говно вопрос! – откликнулась она, и Стас, не часто имеющий в отношении женщин озвученное им намерение, струхнул.

Однако девица, по-прежнему не оглядываясь, продолжила – и испуг улетучился, а раздражение переросло в ярость.

– Ты тоже ничего. Обязательно переспим. Лет через двадцать пять, – но только если за это время на глаза мне ни разу не попадешься.

Стало ясно, что предлагать ей за приличное вознаграждение собрать для него несколько образцов пород – бесполезно.

А потому ушел отсыпаться. Не попрощавшись.

А Влада, оставшись одна, оторвалась наконец от микроскопа и поздравила себя с тем, что все совпало на редкость удачно: разводы, линии и чередования оттенков на распиле изучаемого образца стали понятны и доступны для описания, а необъятных размеров придурка отшила так, как он того заслуживает.

Как Стас узнал позже, в ее предыдущей жизни все совпадало так, чтобы можно было добавить слово «удачно», очень редко, быть может, один только раз.

Тогда, сбежав с последних двух уроков, отправилась домой, почему-то отказавшись от манящей возможности побродить по улицам донецкого городка, шурша ворохами уже совсем высохших листьев и подбрасывая их – как можно выше, в россыпь – тупыми носами туфель, тяжелых, как футбольные бутсы.

Дома испугала тишина – не должно было ее быть, такой тишины, коль скоро на вешалке висел плащ матери! Возникло какое-то тревожное ожидание – как во время игры в прятки, когда спрятавшаяся подружка вот-вот найдется и уставится на Владу так, словно умоляет ее не заметить.

…Нашла мать в ванне, погрузившейся в воду почти по подбородок. Вода уже стала по-настоящему красной, но в уставившихся на Владу глубоко запавших глазах была злость.

Потом врач скорой, под колеса которой, не помня себя, метнулась, сказал ей: «Ну, дивчинка, рассчиталась ты с мамой: она тебе жизнь – дала, а ты ей – подарила».

Бабушка, неизменно после того бравшая Владу к себе на все каникулы, даже самые короткие, весенние, – и это были, черт возьми, всем каникулам каникулы, лучше не бывает! – года через три рассказала, что мать поссорилась со «своим», и тот проорал, что она и ее уродина-дочка, неизвестно от кого рожденная, ему – по…!

Хлопнул дверью и унесся. Мать же решила, что пошел пивка с дружками попить и, вечная дура, даром что красивая, приговаривая: «Ты такого еще не видел!», неумело полоснула по руке кухонным ножом и стала ждать, уверенная, что входная дверь скоро хлопнет. Долго ждала, крови порядочно вытекло, хоть порез был и маленький, но так ведь воду набрала такую горячую, какую только вытерпеть можно!

Дождалась наконец, хлопнула дверь – однако оказалось, что не «свой» пришел, пивом умиротворенный, а всего лишь «вроде бы своя».

От кого рожденная, правда, известно, – вопя, будто, мол, неизвестно от кого, «свой» преувеличивал.

Напуганный допросом в милиции, но как бы в порыве раскаяния, «свой» повел мать, еще слабую после больницы, в загс и подмахнул там два заявления: о вступлении в брак и об удочерении Влады.

Семья, таким образом, образовалась, а когда родилась единоутробная сестра, то и укомплектовалась – но…

Историки когда-нибудь объяснят, было ли оскудение всего искреннего и доброго, что должно скреплять союз двоих, следствием той труднопереносимой фальши, которая пронизывала Союз двухсот двадцати миллионов, однако и тогда уже было ясно, что «Римская империя времени упадка», о которой пел Булат Окуджава, вряд ли может быть местом укрепления хоть каких-нибудь уз.

Поход в загс стал для матери победой, которая – позволим себе нехитрую игру слов – из просто пирровой быстро превратилась в «пиррову во время чумы»; а для «своего» – поражением, подобным тому, которое – опять же, позволим себе – трансформировало германский милитаризм начала двадцатого века в германский же нацизм его середины. И общим у этих двоих сожителей-сосуществователей была даже не любовь к общему дитяти, а отношение к третьему сосуществователю – Владе.

Когда, во время подготовки к сдаче выпускных экзаменов, «свой» схватил бледную, осунувшуюся девчонку за грудь и воскликнул: «А ты сисястой стала!», мать злорадно засмеялась, однако смеялась еще злораднее после того, как Влада неловким движением сунула в изрядно уже повисший живот подвернувшийся под руку кухонный нож – и «свой» зашелся матом, демонстрируя крохотный порез, кровь из которого сочилась медленно и нехотя.

Развелись они, когда Влада уже училась на первом курсе геофака Воронежского университета. Мать переехала в Махачкалу, где ее красота не осталась незамеченной: вскоре вышла замуж, а после этого, тремя месяцами позже, была забита за то, что наотрез отказалась прятать свои изумительные волосы (единственное, что унаследовала от нее старшая дочь) под положенным платком. Смерть, с молчаливого благословления милиции, представили как несчастный случай, а сестру Влады родня ревнивца мужа взялась воспитать настоящей горянкой. И наверное, в том преуспела, поскольку никогда больше вестей о себе та не подавала.

Сказать, однако же, будто все эти несчастья сделали психику Влады ущербной, – значило бы соврать.

Сказать, что она затаила злобу на мир и людей или что взгляд, который мать на нее, появившуюся в дверях ванной, бросила, был поставлен той в посмертную вину, – тоже соврать.

Она умела, черт возьми, вычеркивать тех, кто ее предал, из списка живущих или поминаемых мертвых; она быстро примирилась с тем, что среди прочих банальных истин, типа: Волга впадает в Каспийское море, Земля – это сплюснутый у полюсов эллипсоид, верна теория гелиоцентризма и так далее, появилась одна не заученная, а вбитая в мозг: родителей у нее нет. Ни отца, ни матери.

Что ж, нет так нет, однако Влада, допуская для себя мысленно любые смертные грехи (жизнь большая, мало ли что), уныние уверенно исключала!

Брызжущее жизнелюбие и распахнутость заставляли окружающих видеть, чувствовать, воспринимать только эти ее качества – и не замечать ни неправильные черты лица, ни кривоватые ноги (рахита в раннем детстве избежать не удалось), а изумительной красоты мать вроде бы даже и радовалась тому, что дочь ее облика не повторила.

Что ж, нет у нее матери? – и не надо, зато бабушка есть, преданная ей каждой своей клеточкой.

Живущая в Воронеже далеко уже не молодая женщина поставила целью выходить и выласкать внучку; работая на износ, отказывая себе во всем, исхитрялась скопить деньги и отгулы и каждое лето по полтора месяца проводила с нею в Анапе или Евпатории. И Влада нашла «взаимовыгодный» способ ее отблагодарить. Спорт, спорт, спорт – благо в шахтерском городке условия для этого были – а еще ежеутренняя усиленная зарядка, пробежки, ни грамма алкоголя и ни одной сигареты (плевать, что в школе подобный аскетизм высмеивают!) – и, как следствие, практически абсолютное здоровье, плюс звания кандидата в мастера по плаванью и волейболу. В общем, на благодатной почве самовоспитания и бабушкиной заботы взросло на редкость удачное существо.

Быстрый и неутомимый ум позволял учиться без напряжения, а потому, просто повторяя путь единственного близкого ей человека, поступила на геофак Воронежского университета – и к великой своей радости с Донбассом распрощалась. И не решилась спросить, почему полная сил и энергии, влюбленная в геологию бабушка не бывала в экспедициях.

Хотя… если бы спросила, что-нибудь изменилось?

Опять и опять наталкиваемся на не имеющий ответа вопрос: все самое важное в нашей жизни – это участь или судьба?

То, что глубокая уже старуха не успела перебраться из Воронежа к любимой внучке, в благополучную Швейцарию; то, что погибла она под колесами автомобиля, почти в беспамятстве выйдя на проезжую часть и свалившись там в жесточайшем приступе эпилепсии, – все это цепь случайностей или предопределенность?

Стас, которому Влада позвонила сразу, который прилетел на следующий день в Женеву и вместе с которым они тут же вылетели в Москву, а оттуда в Воронеж – хоронить, Стас, увлеченный астрологией, считал, что все назначено заранее и запечатлено на звездном небе.

Но все равно, считая так и не ожидая ничего хорошего, поклялся в женевском аэропорту, что ее ребенок будет и его ребенком, любимым не менее, чем математика, философия, литература, астрология и стратегии инвестирования, вместе взятые.

Не менее даже, чем она сама, Влада, к вышеперечисленному любимому добавленная.

Так, впервые за одиннадцать лет, сказал ей, что любит.

Впрочем, мы сильно сместились во времени, ведь относительно камчатских дней смерть вырастившей Владу бабушки и обещание, данное Стасом в женевском аэропорту, – далекое будущее.

В романтической камчатской дали Владе все нравилось, а перспектива слетать на вертолете в самую-самую глушь, пройти двадцать с небольшим кэмэ, а потом еще почти месяц камералить с собственноручно собранными образцами приводила ее в щенячий восторг.

Вот почему в те три дня, что пришлось ждать напарника, она не отрывалась от микроскопа, пользуясь постоянной его доступностью (не то что расписанные поминутно лабораторки в универе!), и всматривалась в добытые кем-то и когда-то образцы. В общем, тренировалась и наслаждалась – ей ли привыкать к изматывающим нагрузкам!

Вот почему и напарник виделся ей в мечтах настоящим геологом: стройным, слегка снисходительным, рыцарственным… Однако то, что в реальности он оказался вахлаком (успела все же бросить взгляд, Стасом не замеченный), да еще и наглым вахлаком, – не сильно-то и расстроило…

В конце концов, лишь только вертолет переместит их обратно в Анавгай, вычеркнет она по-медвежьи огромного жиропупа-москвича, отсутствием стройной фигуры вольно или невольно ее предавшего, из списка живущих!

Вычеркнет, ей ли привыкать вычеркивать предавших?

В первые два часа глаза упорно слипались, но в поле его зрения все равно маячила ее «пятая точка опоры», как называют это симпатичное (у женщин!) место альпинисты.

В первые два часа Стас мысленно употреблял другое, гораздо более ядреное, название этого же места, однако постепенно просыпался, разогревался, убеждался, что не сдохнет, что дойдет – и свежим воздухом надышится, и образцы соберет, и бутерброды съест, и сгущенку из банки выцедит, чайком ее из фляги запивая, – а там и вертолет… А потому ладно, пусть уж впереди, метрах в семи, виднеется прикрытая плотной курткой на синтепоне пятая точка, при каждом движении молчаливой спутницы демонстрирующая, впрочем, не точечность, а скорее приятную сферичность.

Даже и не спутницы, а «идущей впереди», целеустремленной, как пионервожатая, задумавшая доконать свой отряд трудностями сегодняшнего похода, дабы завтра «эти чертовы раздолбаи» не имели бы сил на буянство и дали ей возможность заняться, наконец, собой: простирнуть кое-что, голову помыть, ногти в порядок привести, поворковать по телефону о любви с кем-то далеким и высокодуховным, а потом заняться оной с физруком, близким и отменно мускулистым.

Игривые мысли взбодрили Стаса окончательно, и он впустил в сознание могучий хвойный лес с раскиданными там и тут огромными валунами и камнями, торчащими из земли наподобие обломков зубов ощерившегося великана… и тыльную сторону «пионервожатой» впустил – не только ее пятую точку, как прежде, а всю, от помпончика на шапочке до каблуков туристско-армейских ботинок. Что ж, впущенное оказалось вроде и ничего.

Все вроде и ничего было у этой диковатой особи, обладающей способностью гадости излагать отчетливо и громко, а что-то нейтральное проборматывать неразборчиво.

Например, в кабине вертолета, за минуту до того, как двигатель затих, сделал попытку установить хоть какие-то отношения:

– Ладно, давайте знакомиться! Я – Стас!

– Вл… – и то ли «да», то ли все еще тарахтело над головой.

Однако, скорее всего, Влада. Дурацкое имя, наверное, уменьшительное от Владиславы. В Москве такое имя приобрести практически невозможно, но в Воронеже, который, как известно, не догонишь…

Особо изощренной гадостью, почему-то, воспринималось позавчерашнее согласие особи отдаться ему лишь через двадцать пять лет – намекнула, стерва, что, сорвав все отпущенные на ее долю дурманно-ароматные цветы удовольствия, напоследок довольствуется им, сорняком, проросшим из кучи дерьма. Наверное, поэтому и на глаза ей до того нельзя будет попадаться, чтобы облаком исходящей от него вони не оскорбить тончайшее ее обоняние.

В общем, пошла бы она!

Она и шла. Успевала отбежать в сторону, сколоть кусок породы, а потом почти моментально восстанавливала дистанцию в семь метров, словно предписанную неведомым Стасу уставом. Ни разу не обернулась, но когда он пару раз тоже отходил к чему-нибудь скальному и отбивал куски плоским носком геологического молотка, то она останавливалась, словно чувствовала спиной незапланированное его отдаление. И ждала, – но стоило ему вернуться на привычную позицию ведомого, шла дальше.

Шла, все так же легко и все более восторгаясь тайгой и разнообразными видами пород, словно бы зазывающих ее к своим красотам с усердием торговцев на восточных базарах; шла, наслаждаясь неубывающим запасом сил и водой, которую отхлебывала из бутыли.

Вдруг остановилась.

– Вот эта поляна!

Еще раз сверилась по карте и компасу.

– Точно, дошли. Вертолет через час, поброжу немного. Далеко не уйду, не волнуйся.

Неожиданно для Стаса, без его просьб и намеков, собрала пышную охапку елового и соснового лапника, и он, как бы невзначай, улегся. Правда, не раскинулся по-барски, а, напротив, свернулся крендельком-калачиком, поскольку солнце почти не пригревало, и ощущение было, как внутри совсем недавно ожившей печи, куда нетерпеливый пекарь тот самый «кренделек-калачик» поместил.

Улегся, почему-то не сомневаясь, что она не ждет благодарности, заранее сама для себя решив, будто за него, беспомощного, отвечает. Уже в дремоте усмехнулся, представив явную, но почему-то приятную глупость: перед посадкой в вертолет Влада, совсем уже по-матерински, посоветует ему отойти оправиться («На горшочек сходим?» – спрашивала мать; именно «сходим», словно собиралась полноценно участвовать в процессе… однако ограничивалась тем, что с глубочайшим удовлетворением прислушивалась к журчанию струи); а в недолгое время полета умудрится несколько раз спросить, не укачивает ли, не сильно ли проголодался…

Но забудет о его существовании через пять минут после приземления в Анавгае.

…Проснулся – наверное, от холода, хотя облачен был добротно: шерстяное нижнее белье; ватные рыбацкие штаны с кожзамовскими наколенниками; куртка двухслойная, внутренняя часть на молнии, внешняя – на прочно скрепляющихся кнопочных застежках; на голове – завязанная по-пиратски косынка, а поверх нее – вязаная, толстой шерсти, шапка; на ногах – армейские ботинки для спецназа, зашнуровывающиеся до середины икры.

Солнце заходило, ветер совсем стих, сосны и ели были недвижны, как египетские пирамиды, и казались почти столь же вечными. Вполне можно было ощутить себя погребенным в усыпальнице, находящейся почти уже в царстве Аида – и вполне уместно было бы запеть из финального дуэта оперы «Аида»: «O terra, addio; addio valle di pianti»[33]; вот только, согласно партитуре, божественной красоты тему должна первой повести сопрано, но спутница его на что-то божественное разве способна?

Однако это позже Стас пытался сдобрить пережитый им тогда ужас чем-то, смахивающим на юмор – так на подпаленный шашлык щедро выдавливается дешевый кетчуп.

Уже значительно позже пытался, а тогда…

– Где вертолет?! – завопил он. – Где вертолет, куда вы меня привели, дура самонадеянная?!

Та молча сунула ему под нос карту.

Потом показала компас – и стрелка засвидетельствовала, что направление к желанной конечной точке перепутано не было.

Все так же молча Влада указала еще и на сосну, самую мощную из окаймляющих поляну, – и Стас, несмотря на быстро сгущающиеся сумерки, разглядел вырезанные на стволе пропеллер и восклицательный знак.