Восстановим все же ход событий и вернемся на три года назад, в конец декабря 1997-го.

Полутора годами раньше прошли президентские выборы, во время которых верхушке Коммунистической партии РФ в последний раз удалось привлечь под свои знамена значительную часть доверчивых избирателей, но образовавшемуся в стране подобию французской Директории в первый раз удалось изобразить «победу на выборах».

Ну а далее, в полном соответствии с учебниками, должно было появиться подобие Бонапарта. Появилось, хотя история и не продемонстрировала величественную свою поступь, а подползла тихой сапой, по-саперному: с подкопами и маскирующими рвами. Впрочем, тех, кто постарше, это не очень взволновало – помнили о сравнительно недавних других «бонапартах», гораздо более подлых и кровавых. Те же, кто моложе, заняты были совсем другими проблемами: прикидывали, когда сваливать – завтра или послезавтра?

Многие выбирали «завтра», становясь за бугром или муравьями, которые денно и нощно тащат соломинки в муравейники транснациональных корпораций, или банальными «решалами», пудрящими мозги «золотого миллиарда» своими мифическими карьерами в ГРУ или КГБ и тесными связями с Самим…

Но нам до них дела нет, так же как не стоит писать и об истинной боли – о тех башковитых, которые сбежали, чтобы заниматься любимым, но не нужным деградирующей России занятием: думать и исследовать.

Стас же отложил свой отъезд «до послезавтра», дабы успеть заработать (ухватить) на родине стартовый капитал.

В самом центре Воронежа раскинулись цеха предприятия, известного дамам бывшей Страны Советов выпускаемыми им фенами и миксерами. Гораздо менее были на слуху производимые им турбогенераторные установки, системы электроснабжения и электрические машины малой мощности для ракетно-космической отрасли. Победивший капитализм сделал всю эту «продуктовую линейку» ненужной, приватизация предприятия прошла победно-ударными темпами и привела, как это часто случалось, к распылению акций среди пяти с лишним тысяч человек, ни черта в произошедшем не понявших. В результате чего управление, фактически бесконтрольное, сосредоточилось в руках генерального директора, а тот растащил имущество и немногочисленные заказы по учрежденным им же фирмушечкам, которые налоги не платили вообще, а зарплату сотрудникам платили редко и в конвертах. Причем, что совсем уже недоступно разуму, самого хозяина обогащали далеко не так щедро, как могли бы.

Но центр большого города! Сколько земли! – больше даже, нежели уродства и абсурда в описываемой ситуации…

Стас нашел в Москве согласившихся заплатить за почти стопроцентный пакет акций концерна сумму по тем временам гигантскую – пять миллионов долларов; собрал все свои деньги, одолжил недостающую часть у названных сестер (в ближайший месяц их мужья вспоминали Стаса без признаков симпатии) и с образовавшимися двумя миллионами зелени кинулся организовывать скупку. А заодно, – так уж волшебно сложилось, – наконец соединиться с Владой…

– Ну и как мы теперь, раз уж сподобился мужиком стать? – спросила Влада, когда после восторгов первой близости они лежали, чуть не плача от счастья…

У него, по крайней мере, слезы на глазах были, да и у нее, скорее всего, тоже, хотя тон, которым она задала вопрос, резал ухо нарочитым амикошонством.

– Вы за этого своего замуж официально вышли?

– Нет, и не собиралась.

– Вот и хорошо, выйдете за меня.

– Ты так и будешь со мной на «вы»?

– Пока да. А поженимся, станем едины полностью, нераздельно и навсегда, то, разумеется, нет. Не обращаюсь же я к себе, когда бреюсь: «Будьте любезны, Станислав, щечку вашу нежную язычком подоприте».

– Понятно, значит, все же скоро поженимся… А сию секунду что?

– На вас еще посмотрю… поцелую… поцелую… поцелую… потом соберете вещи – и поедем в какую-нибудь гостиницу. Слушайте, а где ваш-наш Яшка, я должен ему от своего-нашего Мишки привет передать.

– Умер, – и вот тут в голосе ее точно послышались слезы. – Бабушке его отдала, вынуждена была… «Номер два», от которого ты меня уводишь, собак боится, а я сволочью оказалась, отдала старичка своего…

Заплакала, и Стас вспомнил, как скулил злая громадина Яшка, когда Влада стояла с ним у калитки дома в переулке Бетховена и смотрела вслед отъезжающей, вконец уже раздолбанной «ауди», из которой скулежу вторил не меньших размеров злюка Мишка… Почему же, Господи, почему, спросил себя Стас, не было тогда внутри него той безрассудной решимости, которая сейчас швырнула его сюда, в тот же Воронеж, но уже не в самый глухой переулок города, а в постель, примятую «Номером два»?

«Неужели это Тамилла так чудодейственно вселила в меня уверенность – тогда, “сестричка”, будь благословенна, но все-таки объясни когда-нибудь, почему мне тревожно даже сейчас, когда безмерно счастлив?»

Что ж, объяснила, поколдовав месяца через полтора над натальной картой «его Лейли».

И он, при всей критичности ума, почему-то поверил ей безоговорочно, но тревога, когда поверил, исчезла – подобно, наверное, тому, как исчезла у Влады, на Камчатке, когда вдруг поняла, что случайно встреченного дурацкого вахлака бросить не сможет.

– Яшка, хотя бабуля в нем души не чаяла, без меня тосковал – каждый раз, как я их навещала и уходила, сутки не ел, не пил… А год назад взял – и просто умер.

– Почему вы мне об этом не написали?

– Боялась, возмутишься, приедешь и меня прибьешь. Даже сегодня тебя увидела, перепугалась.

– Но не очень сильно, да? Даже не закричали, когда на руки схватил.

– Разве не закричала? А мне казалось, завопила во все горло: «Наконец-то!..» А зачем в гостиницу? Почему не сразу к тебе, в Москву?

– У нас с вами здесь дело…

– Слушай, я же на работу опоздала, сейчас шеф начнет звонить, яриться… Какое еще дело?

– Стать по-настоящему богатыми.

– Ой, давай! А как?

– Скупим акции концерна «Мощность».

– Я не умею. А ты умеешь?

– Тоже нет. Значит, все получится. Дуракам и новичкам везет. А мы – и те и другие.

Еще из Москвы Стас связался с боевитыми ребятами – брокерами воронежской биржи, тоскующими оттого, что российский рынок акций сильно к тому времени зашатался, а также с тремя трудолюбивыми нотариусами, готовыми денно и нощно заверять договоры купли-продажи акций концерна «Мощность». Копию реестра акционеров за не очень большую сумму раздобыл, юридическую схему продумал, а для всенародного оповещения о скупке умудрился нанять рекламную компанию, принадлежащую «Номеру два», который было заявился в гостиницу с претензиями по поводу неожиданной своей отставки. Влада, отказавшаяся оставить самцов тет-а-тет, соблюла приличия, поблагодарив «бывшего» за (в общем-то) сносное двухлетнее совместное проживание, но лишь только приступила к извинениям по поводу поспешного своего бегства, Стас ее прервал.

– Послушай, брат, – сказал он внушительно, – как учит нас античная философия, за проявленную человеком мелочность боги карают безжалостно. А мучающее тебя сейчас уязвленное самолюбие – это мелочность, брат! То, что Влада навсегда со мной, а я с нею, это фатум и воля богов, для которых ты – помеха. Не усугубляй, уйди с рельсов, экспресс, который называется «Влада плюс Стас», не остановишь. И вот что мне еще важно знать: ты в существование бессмертной души веришь?

– Ну-у-у, – промямлил «Номер два».

– Молодец, я рад, что рекламный бизнес Воронежа в надежных и чистых руках просветленных людей! Теперь продолжу, по необходимости, тезисно: ты мог бы еще некоторое время владеть телом этой женщины, но ее бессмертной душой – никогда. Уточню и усилю суждение: согласно учению Платона можно было бы считать, что наши с нею души – это две половинки одной, однако в данном конкретном случае великий грек до истины не дотянул. А она, истина, в том, что у нас с Владой – одна душа. Не разделенная на половинки, а одна на двоих и, покуда мы были врозь, она металась между нами, неприкаянная и мучающаяся, как ребенок, которого заставляют решить, кого из разводящихся родителей он любит больше. Скажи, брат, можно ли длить эту неестественную ситуацию? И еще скажи: так уж нужна тебе сохнущая от этих безысходных страданий жена?

Получивший отставку попытался было возразить, что следов явного усыхания Влады он не замечал… ну хотелось бы, конечно, чтобы была подобрее и поласковее, но где сейчас такую найдешь, жизнь-то вон какая сволочная… Однако не успел ничего сказать.

– Нет, нельзя длить эту ситуацию, брат! – продолжал Стас неумолимо. – И трижды не нужна тебе такая жена! А вот она и я вместе – как ни странно, нужны, поскольку не далее как с завтрашнего дня, затеваем грандиозную бучу и зовем тебя в ней поучаствовать. Получишь пятьдесят тысяч баксов, двадцать из которых – немедленно. Работы на две-три недели. Расходы – копеечные. И учти, за эту немалую сумму я не перекупаю у тебя женщину, которая воистину бесценна, но арендую твой брызжущий талант рекламщика. И закладываю фундамент блестящего будущего. Твоего, а также той, которую ты явился у меня отнять, а также, не буду скрывать, своего. Пятьдесят тысяч, брат! Лады?

– Ну! – согласился бывший.

Что его убедило? Физические ли данные соперника? Или приведенные им аргументы? Или читавшаяся в глазах Влады мольба отпустить ее, причем подобру-поздорову? Или – и тогда привет нашей меркантильной эпохе! – стодолларовые купюры в количестве, которое он час назад и представить себе не мог?

Но в любом случае, рекламная поддержка скупки была напориста и интенсивна. И возник ажиотаж, и мелкие акционеры понеслись на биржу и к стоящему у проходной концерна «икарусу», в котором тоже можно было подмахнуть договор, поучаствовать в процедуре нотариального заверения и получить деньги. Вскоре следом потянулись и те, кому при приватизации досталось чуть больше акций, но с ними уже приходилось торговаться, поскольку маячила угроза, что они объединят свои пакеты с пакетом генерального директора – и тогда ситуация станет патовой, что для рассчитывавшего на «блицкриг» Стаса будет равносильно разгрому.

Но «торг» и складывался, и ладился.

Откуда взялось у Влады это умение побеждать в изматывающих переговорах – более или менее понятно: закончив геофак и ни дня не проработав по специальности, она четыре года была помощником крупного торговца мебелью и отжимать самые выгодные условия сделок научилась. Тем паче что ее теперешней добычей были бесхитростные пожилые инженеры, конструкторы и начальники отделов – то есть по полгода не получавшие зарплату классные специалисты, которых она буквально ошарашивала фонтанирующей после ночей любви со Стасом сексуальностью. И им, ошарашенным, начинало казаться, что они, уступая, проявляют истинное гусарство, которое не вознаграждено быть не может. Что ж, вознаграждалось, когда придя домой и показав замученной прозябанию практически в нищете жене несколько зеленых купюр, слышали презрительное или жалостливое: «Дурак ты, дурак!»

Но как успешно скупал акции не от мира сего философ-мыслитель Стас, вдохновение которому придавала близость Влады! Со своим контингентом, состоявшим из пост- и пост-постбальзаковских женщин, он не допускал и тени фривольности – только терпеливое повторение банальной истины: аппетиты генерального им все равно не обуздать, а продав свой пакет, смогут уже через несколько минут купить к вот-вот наступающему Новому году роскошный подарок детям или внукам. Например, хороший компьютер в солидном магазине, – в том, что недалеко, через дорогу, где специально для сговорчивых акционеров действуют эксклюзивные условия, выхлопотанные им же, Стасом…

Обязательно звучало умоляющее: «Но как же без принтера?» – и он набавлял заранее отпущенную на это в бюджете сумму – и, ненавидя самого себя, выслушивал слова искренней благодарности.

– Я же им не вру! – повторял он не раз Владе в гостинице, когда из долгих предновогодних ночей удавалось выцарапать несколько часов блаженного уединения. – Я же не вру, этот мерзавец директор действительно нагло и цинично грабил их три года и скоро бы раздел догола!

– Да если б и врал! – отвечала она. – Мне вон сколько лет врали, что рождена для счастья, как птица для полета, – ничего, дотерпела, дождалась! Вот уже целую неделю летаю, всех простила, всех благословляю. Иди ко мне!

Выйдя из гостиницы еще затемно, Влада услышала разговор двух куривших у подъезда недоброго вида парней.

– Столяр велел, – говорил один другому, имея в виду, конечно же, Столярова, воронежского авторитета, в масштабах города весьма активного, – мужика московского битами приласкать, а как тот посговорчивей станет, сам с ним побазарить приедет.

– А чё-то он такой борзый, москвич этот? Какие «погонники» его крышуют?

И Влада с воплем: «Я его крышую!» бросилась их молотить. Делала это умело, во всяком случае, точными попаданиями по носам и губам кровь им, поначалу опешившим, слегка пустила. Братки, впрочем, быстро пришли в себя, но отшвырнуть, тем паче свалить с ног опытную волейболистку оказалось делом нелегким, а бить женщину от души, как били бы мужика, все же не решались. Патрульным, проезжавшим, к счастью, в этот момент мимо, на вопрос: «Что за дела?» Влада в ответ, задыхаясь от идеально имитируемых рыданий, запричитала: «Набросились, изнасиловать хотели! В машину затаскивали!» – и указала на стоящий неподалеку внедорожник. И ведь как угадала, братковским он оказался! Патрульные, проформы ради, пригрозили свезти всех в отделение и «оформить», парням это было не с руки, а потому, пригрозив на прощанье: «Еще встретимся!», они ретировались.

Узнав о сражении, Стас сообразил, какому риску они теперь подвергаются. Запер ее в номере и отправился к генеральному директору концерна, всеми неправдами сосредоточившему у себя в руках почти двадцатипятипроцентный пакет.

Тот, несмотря на ранний час, был на месте.

– Рейдерствуешь, сукин сын?! – зарычал он, все еще считая себя хозяином кабинета. – В Воронеже московский беспредел устраиваешь?! Не выйдет, здесь мы всё решаем!

– Правильно, – согласился Стас, развалившись на стуле, оказавшемся не менее шатким, нежели положение всех без исключения участников затяжного сражения. – Решаете. Поэтому вы первым делом кинулись за защитой к губернатору, а он вас послал, поскольку до этого, в ответ на униженные просьбы платить хоть какие-то налоги, посылали его вы. Потом кинулись в ФСБ, но и там вас послали примерно в тех же выражениях, в которых вы отвечали на их требования не распродавать так быстро, внаглую, да еще и по дешевке, оставшееся со времен СССР уникальное импортное оборудование и материалы с немалым содержанием золота, висмута и вольфрама. А теперь вы обратились к господину Столярову, который не очень разбирается в законе об акционерных обществах, а потому решил, что, запугав меня, поделит концерн с вами. Вы ввели его в заблуждение, милейший, а уж сознательно или невольно, разбирайтесь с ним сами. Собрав почти семьдесят три процента, я успел перепасовать их в Москву, – вот нотариально заверенная выписка из нового реестра, – причем таким людям перепасовать, которые и с вами, и с вашим подельником со столь славной рабоче-актерской фамилией сделают то, о чем с таким драматизмом пел Высоцкий. Помните: «меня пушинкой ураган сметет с ладони»? Но, будучи гуманистом и по сути своей, и по воспитанию, я, с чувством глубокого к вам отвращения, предлагаю тем не менее компромисс: из выделенного мне теми самыми людьми бюджета осталось пятьсот тысяч долларов. Вы за свой почти уже игрушечный пакет, который можно за два месяца размыть дополнительной эмиссией, получите триста, а господин Столяров, у которого рушится хрустальная мечта щеголять в смокинге и быть на «ты» со всеми заезжими звездами шоу-бизнеса, двести. Кроме того, вы с ним можете стать дружелюбными совладельцами базы отдыха концерна, расположенной, как я слышал, в живописнейшем месте и, к счастью для вас, на хрен моим доверителям пока не нужной. Столковались?

– Да как ты, сопляк, смеешь?! В сыновья мне годишься…

– Заткнись, гнида! – завопил Стас, с неожиданной для себя резвостью вскочив с мгновенно развалившегося стула и надвигаясь на струхнувшего генерального всеми своими ста сорока килограммами. – В отцы мне набиваешься?! Нет нужды, мой спермодавец такая же мразь, как и ты, а тот, кого я как отца почитал, лучший и самый совестливый в этой стране, – умер, поняв, какая она растоптанная и беспомощная. Не от суда убегал, как те, кто после путча стрелялись и с балкона бросались, а от стыда умер, что столько нефти и газа разведал – думал, для родины, а оказалось, что для вас, трупожоров! Правильно он кричал: «Народ предателей! Вам всем на Иуду молиться надо!» Звони Столярову, сволочь старая, при мне договаривайся, не то через пять минут мои люди ему объяснят, как ты его подставить хотел, твоими же собственными кишками он тебя за это удавит! Звони!..

Почему бывший генеральный позвонил и, заикаясь, объяснил своему собеседнику, что на поступившее предложение надо соглашаться, Стас до конца так и не понял; в Веве, рассказывая о скупке, на вопрос бабушки Леа: «Блефовал?» ответил правдиво: «Нет». И не совсем правдиво сказал, что купленные к этому утру акции уже были переписаны на конечных покупателей.

Но почему-то не было сомнений в том, что те выложат обещанные пять миллионов баксов, как только он вырвет из глотки генерального его пакет, хотя никакие «его люди» Столярову ничего объяснить бы не смогли, поскольку таких людей не было в принципе. Никого не было, кроме Влады, от беспокойства за него бесновавшейся в гостиничном номере, да еще тех, включая «Номера два», кого он нанял, – так они при первом же запашке жареного разбежались бы прытко по норам и норушкам.

Стас с трудом припоминал, что еще кричал в кабинете со старыми, под дуб, фальш-панелями. Кажется о том, что они, старшее поколение, не просто профукали страну, не просто сделали несчастными десятки миллионов людей на одной шестой части суши, а запустили процесс разрушения, в результате которого из одного, пусть скособоченного дома получилось пятнадцать шатких лачуг, да что там, процесс глобального, гангренозного гниения они запустили, которое охватит весь мир… Много чего кричал, заходясь в бессильной ярости, – но закончил совсем тихо, из Лермонтова, заменив в первой строчке «наш» на «ваш»:

И только после этого генеральный потянулся за трубкой. Потому, наверное, что не ожидал услышать от рейдера такое тихое, оглушившее его сильнее, чем предыдущий ор. Советская школа, по крайней мере, пятидесятых-шестидесятых годов, надо воздать ей должное, прививала не окончательным бестолочам почитание чеканных строк классиков. Да и строки, опять же надо признать, почитания заслуживают.

Уехали они из Воронежа в новогоднюю ночь, в плацкартном вагоне и с бутылкой пива – на большее у завтрашних миллионеров денег не осталось. Даже из гостиницы на вокзал шли пешком, тяжело навьюченные Владиным скарбом. Но не стонали по дороге, как стонала семь лет назад мучительно издыхающая «ауди» – напротив, на безлюдной заснеженной улице имени недурного, в общем-то, философа Фридриха Энгельса, вспомнив о предрассветной схватке своей любимой с тупыми братками, а также бессмертную «Мурку», Стас распевал: «Там сидела Влада, у нее под юбкой был вполне заряженный наган!»

А она, несмотря на два чемодана и баул за спиной, горделиво выпячивала грудь, сводившую его с ума даже будучи скрытой бесформенным толстым свитером.

Он задыхался под ношей, но, ликуя, горланил все громче и жалел только об одном: что шагают они, обретшие друг друга победители, не переулком Бетховена – вот когда бы ода «К радости» звучала с полным на то правом!

Вагон был пуст абсолютно, даже толстая проводница, бросив неопределенное: «Ну ладно…», исчезла, устремившись куда-то туда, где было чище и светлее, где несколько сосновых веток хоть как-то давали почувствовать особость новогодней ночи.

Стас прочитал Владе написанное накануне стихотворение, – а ведь раньше даже и не пытался рифмовать, – стихотворение ничуть не элегическое, не лирическое и уж тем паче не о любви:

Она слушала, прихлебывая пиво, потом долго молчала, думая, что вот он, муж – наконец-то настоящий, но который мучается тогда, когда любой другой на его месте пузырился бы от радости. И вроде бы давно они не на Камчатке, и ноги его вроде бы целы, а все ковыляет, вцепившись в ее плечо. И как с вахлаком таким жить, как его утешать, сопли ему вытирать – да ведь ни с кем другим все равно жить не сможет… А интересно, он бы с какой-нибудь другой смог? – ой, не дай Бог проверить, лучше сразу умереть.

– Хоть размер не совпадает, – заговорил он, – но я назвал это «Когда рейдеры маршируют», по типу спиричуэла «When the Saints Go Marching In», – и, на всякий случай, пояснил: «Когда святые маршируют».

– Не трудись переводить, я тебе не говорила, но как только на работу к своему мебельшику устроилась, опять пошла в университет, за вторым образованием. Факультет романо-германской филологии. Так что по двум языкам, английскому и немецкому, я тебя догнала, а французский – за мной.

– Вот это да! – удивился Стас.

Но как-то вяло удивился, мог бы сказать: «Какая ты у меня молодец!», ладно, можно было: «Какая вы у меня молодец!», раз уж такой у него заскок, и регистрации как повода перейти на «ты» пока не случилось – но нет, не сказал, а продолжил столь не любимым ею «рассуждающим» тоном:

– Немного странно, да? – рейдеры и святые. Однако если вдуматься…

– У тебя на душе плохо? – прервала она его.

– Да. Я ведь тоже стал трупожором, даже вас заставил.

– Не заставил, меня заставить невозможно. И знаешь что, мы всё сделали правильно. Неужели будет лучше, если наши дети – ты ведь хочешь, чтобы у нас были дети?

– Да. Безумно.

– Если наши дети подрастут и спросят: «Папа, мама, а вы что делали, когда другие Россию дербанили? Ницше почитывали?»

Забралась к нему на колени. Не раздевались, лишь освободили и высвободили самое необходимое. Он в нее проник.

Замерли, а толчки и раскачивания вагона делали за них все нужное… Влада даже задремала, стиснутая медвежьими лапами… проснулась от своих внутренних и его, – внутри нее, – содроганий и успела подумать: «Вот бы сейчас забеременеть…»

Опять задремала… так они и просидели почти до самой Москвы, а, проснувшись темным и самым первым утром года, улыбнулись друг другу утомленно и заговорщически.

А территория, на которой располагались цеха и административные здания концерна, стала одной из самых привлекательных в Воронеже. Горожане с удовольствием пользуются гипермаркетом и ресторанами, отбоя от желающих арендовать площади в бизнес-центре «Каравелла» нет, приезжающие довольны номерами гостиницы одного из мировых брендов – и все хорошо. Вот только старики, помнящие часы штурмовщины при выполнении квартальных планов и фотографии на стенде «Ими гордится “Мощность”», вздыхают, что гордиться теперь нечем. Да и ладно, совсем немного их осталось, а тем, кто остался, недолго придется вздыхать: лет этак пять-десять переместятся в гробы, более, заметим, нарядные, чем те бесплатные, которые изготовила бы для них столярка родного предприятия во дни былой его славы.

И еще тоскует иногда «Номер два». Полученные пятьдесят тысяч баксов позволили ему развить немалую скорость, и сейчас он владеет известной группой консалтинговых и рекламных компаний – так что же его гложет? В сущности, пустяк: не утихают разговоры о москвичах, этой дьявольской парочке, которая за три недели до нового, ничего хорошего не сулящего, 1998 года накинулась на полный когда-то сил концерн, уничтожила его бесследно, а потом исчезла, вернувшись, наверное, обратно в преисподнюю, их породившую. И хотя не единожды пробовал «Номер два» заикнуться, что он довольно долго был мужем той самой «ведьмы», его поднимали на смех. Никак не хотели поверить, что такой приятный мужчина, сладко пахнущий умело подобранным парфюмом, мог быть близок с той, от которой столь ощутимо несло серой.

Так что, несмотря на «брызжущий талант рекламщика», который разглядел в нем Стас, не удалось пока «Номеру два» пробиться в персонажи легенды.

Да теперь уже, наверное, и не удастся.