Самые деятельные народы несут в себе наибольшую усталость, их беспокойство есть слабость, в них нет достаточного содержания, чтобы просто ждать и лениться.

Стас. Итоговая вероятность моей встречи с нею, – подсчитывал неоднократно, – миллионные доли процента или даже того меньше.

Я жил себе в свое удовольствие: валялся на диване, читал, думал, иногда развлекался, толстел, а всемилостивейший бог Случая что-то там за меня связывал, что-то развязывал.

Влада завоевывала место под солнцем, что-то строила, а что-то, наоборот, крушила, – ну а он, посмеиваясь, направлял ее в ту сторону, куда ей надо бежать, чтобы встретиться со мной.

Верить ли при этом в благое предназначение любви – не знаю…

Зато поверил в гипотезу о множественности Вселенных: будто и Влада, и я наличествуем в громадном их количестве, однако только в одной, в нашей, пошли по пересекающимся дорогам. Другие вселенные стал называть «выселенными», а английское «универсум» заменил на «универсам» и очень этой придумкой гордился. Решил, что если в выселенных все так же, как и в нашей Вселенной, только рядом со мной нет Влады, то, значит, в них никогда не было ни Шекспира, ни Пушкина, ни Стендаля, ни Лермонтова. Толстого, Чехова, Набокова, Ницше, Окуджавы не было тоже, поэтому нам с Владой и незачем было встречаться в каких-то пошлых универсамах, в которых навалены груды всякой всячины, а любимых строк и страниц нет.

А в нашей Вселенной есть. Еще в ней есть Монтрё… есть клиника… Есть одно абсолютно достоверное: с одиннадцати до часу я уже был у Влады; ровно в половине пятого уеду отсюда, чтобы пробыть с нею еще два часа. И завтра будет то же самое, и всегда.

Сэлинджер же, вглядываясь в Леа, представлял свою жизнь, какой бы она могла бы сложиться, забери он в 38-м к себе в Штаты самозабвенно отдавшуюся ему в Вене девушку.

О, родители были бы от этой его женитьбы в восторге! Они бы умолили молодых поскорее одарить их внуками и внучками – и к моменту нападения джапов[55] на Перл-Харбор Леа успела бы укомплектовать их образцовую семью двумя как минимум детьми – мальчиком и девочкой. На войну бы он, так замечательно обремененный, не запросился бы; роман Уны с фигляром (а встретилась бы ему Уна? а назвал бы он тогла фигляром несомненно выдающегося комика Чарли Чаплина?) никак бы его не потряс, оргазмы Сильвии не стали бы смыслом существования сержанта Сэлинджера – и тогда…

«Н-е-е-т!.. – возопил он в ужасе; мысленно возопил, но с силой, многократно превышающей мощь связок, – н-е-е-т! Тогда бы не было «The Perfect Day…»! Не было бы меня-писателя!.. И не было бы никакого смысла в моей сегодняшней встрече с этой женщиной, которую я оставил в Вене и умчался за океан, гордый тем, что так романтично стал мужчиной!»

Трудно сказать, «услышала» ли Леа этот вопль, но мерцание ее облика, подобное сослагательным «ах, если бы», уступило место той четкости и определенности, что соответствуют беспощадно-горькому «Так было и по-другому быть не могло». И от этого сердце Сэлинджера сжалось гораздо сильнее, чем тогда, в 38-м, когда он поднялся на борт трансатлантического лайнера; сильнее, чем в 45-м, когда, посетив Вену, решил, будто «знакомая девчонка» погибла, как и вся семья его дальних родственников, как еще миллионы чьих-то родственников, близких и дальних.

Да, сильнее сжалось, и в этом стеснении была благодарность к Леа за то, что выжила; а еще была благодарность за то, что не помешала ему стать писателем, и – одновременно – слепая ярость из-за того, что не его ребенка вынашивала.

Ярость дурная хотя бы потому, что помнил до мельчайших оттенков тогдашних своих ощущений, как извергался на шелковистую кожу ее живота.

Джей Ди. Каким он был, дедушка Рукотворного?

Леа. Непохожим на тебя.

Джей Ди. Ты Там с ним счастлива?

Леа. Да. Тебе больно это слышать?

Джей Ди. Да.

Леа. Вот и хорошо… Он невысокий, поразительно крепкий и соразмерный. В военной форме – без погон, однако на петлицах и рукавах гимнастерки ярко-красные знаки отличия. Темно-синие галифе пузырятся, яловые сапоги отдраены до блеска хромовых. Волосы подстрижены очень коротко, называется это «ежик», но густые его волосы, скорее напоминают не ежа, а поле, покрытое стерней после уборки очень-очень богатого урожая. Губы всегда плотно сжаты, глаза светлые и словно бы прикидывают, где лучше установить пулеметы.

Джей Ди. Стойкий и упорный вояка?

Леа. Да. И жутко ревнивый. Меня называет «Милка ты моя» – так у них в детдоме обращались к девочкам… ну, которые нравятся, даже очень нравятся. (С вызовом.) А с теми, с которыми вдруг захотелось… где-нибудь в уголочке и очень по-быстрому, по-другому говорили: «Поканали, шмара, я для тебя леденцы на раздатке вынул»[56].

Джей Ди. Вот как! Ты усвоила его лексику?

Леа. Я заново пережила с ним каждый день его жизни, той, что проходила без меня. А он со мной пережил такую же мою. Ту, что без него.

Джей Ди. Когда же вы успевали заниматься любовью?

Леа. Поверь, успевали.

Джей Ди. И так о многом говорили?

Леа. Да.

Джей Ди (с трудом). И о нашей ночи – тоже?

Леа. Да. Конечно. А как же иначе?

Джей Ди. Он меня ненавидит?

Леа (холодно). Джерри, ты ведь когда-нибудь тоже попадешь туда. Там у него и спросишь.

Джей Ди. Значит, ненавидит.

Стас. А что, может быть иначе? Он пожертвовал собою ради женщины, которая была для тебя всего лишь типажом для не очень удавшегося рассказа. Может, скажешь еще, что он должен быть тебе благодарен? Ведь поступи ты после той ночи в Вене по-другому, бабушка уехала бы в Америку и не встретилась с ним.

Джей Ди. Пожалуй, скажу, но не о его гипотетической ко мне благодарности, а о другом. О том, что твой дед герой, это несомненно… Но, главное, о том скажу, что прирожденный воин, рожденный для подвигов, не сможет стать большим писателем, а большой писатель, если он никуда не сворачивает со своей дороги, никогда не полезет в герои.

Леа. Он прав, мой мальчик, уж не знаю, к счастью ли для нас с тобою или нет, но прав. И не знаю, дурой ли я была, полюбив его на всю жизнь, или судьба меня этим в полном смысле слова наградила.

Джей Ди. Леа, неужели ты так страдала от того, что меня полюбила?

Леа. Да. Но, страдая, все же любила. И в конце жизни поняла, что люблю уже не тебя и даже не твою замечательную прозу, а, скорее, свои же страдания. Но, как ни странно, даже и от этого была счастлива. Тебе это не понять.

Джей Ди. Поняв тебя, пойму и это. А ты, Рукотворный, не мой внук, ты ведь тоже страдаешь. Счастлив ли?

Стас. Вот уже почти четыре года, как я каждый день у нее – с одиннадцати до часу и с пяти до семи, потому что порядки в клинике строгие и посещения разрешены только в эти часы. Она ни разу не вспомнила, кто я, как меня зовут, зато помнит мои руки. Садится ко мне на колени, я ее обхватываю – и мы молчим. Каждый день. Два дополуденных часа, а потом, под вечер, еще два. Когда нет дождя, снегопада или сильного мороза – в парке. Когда плохая погода – в зимнем саду. У нас там укромный уголок, его никогда никто не занимает. А в парке скамейка, ее тоже никогда никто не занимает. Мы сидим, прижавшись друг к другу так тесно, что иногда начинаем задыхаться.

Директор клиники недавно поинтересовался, на сколько лет мне хватит денег содержать у них Владу так же роскошно. Я ответил: «Лет на пятьдесят, если вы не будете взвинчивать цены». А он мне торжественно: «Для нее цены не повысятся ни на франк, даже если она пробудет здесь все эти пятьдесят лет!» Я возразил: «Позвольте, разве наличие вечных пациентов не ставит под сомнение квалификацию ваших врачей?» – «Нет, такие пациенты лишь свидетельствуют о существовании прекрасных болезней, излечение от которых невозможно. Любви, например». Почти по Маяковскому, да?[57] Хотя что ему поэзия, этому эффективному управленцу?

Она стала для меня регулярно посещаемым мемориалом, но я еще надеюсь, дважды в день надеюсь, что приду – и опять увижу свою прежнюю задорную «дворнягу». Не знавшую отца, отвергнутую матерью, выращенную стоически скрывавшей от нее свою болезнь бабушкой, – но при всем при том несущую в себе частицу Христа. Часто думаю, перебираю: кого я знаю, в ком еще есть частица Христа? Мало таких. Ты, бабуля, мама, дядя Мамед, его дочери… Пожалуй, больше никого, даже сам я, наверное, не такой… Но получилось, что на Камчатке рядом со мной случайно оказалась такая.

Да, страдаю. Да, счастлив.