Джесмин внимательно слушала.

– Ближайшие к нам были настолько отвратительны, что ими брезговали даже нищие. В школе мгновенно узнавали, что ты носишь вещи из «Гудвилла». Их сразу замечали, и за это били. Я ненавидела свое отражение в зеркале. Ненавидела все, что носила. Когда подросла, начала надевать рабочие рубашки отца, потому что даже они были лучше дрянных девчачьих дешевок. Они хотя бы были качественно сшитыми. Прочными. К тому же если в таких районах походить на мальчика, меньше шансов угодить в неприятности. – Ниша подожгла сигарету. Джесмин обычно не разрешала курить в квартире, но, глянув на дрожащие руки подруги, предпочла промолчать.

Она смотрела на собеседницу широко раскрытыми глазами.

– Как же, черт возьми, ты выскочила замуж за миллионера?

Ниша затянулась, выпустил длинную струю дыма и пожала плечами.

– Я делала то же, что и все. Работала в местных барах, пока не скопила немного денег. Я была симпатичной. А может, во мне просто было что-то, заставлявшее мужчин оставлять щедрые чаевые, не знаю. В общем, это было мне на руку. Как-то я села на автобус и рванула в большой город. Там бралась за любую работу – убирала, следила за домом, стояла за барной стойкой, порой нарушала закон. Стала Нишей. Увидела это имя в каком-то журнале и решила, что оно звучит утонченно. Потом работала на одного типа, у которого были знакомые в галерее, оттуда перешла в место получше, и через пару лет создала с нуля новую себя. Перестала говорить в нос. Выкинула майки с глубоким вырезом, начала встречаться с парнями, у которых дома полно книг. Превратилась в женщину, с которой лучше не шутить. С Карлом я познакомилась, когда он пришел купить картину – если интересно, работы Кандинского, с невменяемым ценником, – и меня тогда поразила его уверенность в себе. Он держался так, словно был хозяином галереи. Обладал шармом. От него пахло деньгами. И безопасностью. Мне понравилось, как он смотрел на меня. Так, словно я уже была частью его мира.

– Он не знал о твоем прошлом?

– Кое-что я рассказала. Сначала не поверил, а потом счел это даже забавным. Иногда я думала, он гордится мной – Карлу нравятся сильные личности, – но периодически, когда сильно злился, обращал это против меня. Называл белой швалью, деревенщиной, принижал. И все-таки я верила, что Карл никогда не поступит со мной так, как с другими, прекрасно зная, что в моей жизни были вещи пострашнее, чем то, что он мог сделать. Он знал, что я ничего не боюсь.

Ниша сделала последнюю затяжку и яростно потушила окурок о край тарелки.

– Судя по всему, на этот счет я ошибалась.

– Погоди-ка, – вдруг произнесла Джесмин. – Выходит, тебе все-таки доводилось чистить унитазы!

Ниша подняла взгляд.

– И это все, что ты вынесла из моего рассказа? – невесело усмехнулась она. – Бывало, но только до двадцати двух. Анита чистила унитазы. Ниша ни разу не прикоснулась к ершику – пока не попала сюда.

– Боже. Неудивительно, что ты его ненавидишь.

– Ты даже не представляешь, до какой степени.

Ниша вдруг вспомнила Джулиану – как они вдвоем сидели на пожарной лестнице в один летний вечер в Нью-Йорке, за несколько месяцев до ее знакомства с Карлом, курили одну сигарету на двоих и смеялись, ругали начальника, кричали что-то строителям, заканчивавшим смену. Хрипловатый смех Джулианы далеко разносился в жарком, душном воздухе; кудрявые темные волосы развевались и пружинили о плечи, когда она запрокидывала голову. Наверное, Джесмин бы ей понравилась.

Всплыло еще одно воспоминание – тот день, когда она видела ее в последний раз. Гордо поднятый подбородок, надрыв в голосе, когда Ниша, стоя в огромной, роскошной квартире Карла, объясняла, как он рекомендовал поступить и какие проблемы могла принести их дружба.

– Значит, ты выбрала вот это? Это для тебя действительно важно? Я твоя лучшая подруга! Крестная твоего сына, в самом-то деле! – Джулиана отшатнулась от нее с искаженным лицом. – Ты вообще кто, Ниша? Потому что, честно говоря, Анита мне нравилась куда больше!

Голос Джесмин вырвал ее из воспоминаний.

– Ниша, я и так считала, что ты сильная, но теперь в этом убедилась. Ты вернешь все, что тебе причитается, и с лихвой. Я в этом не сомневаюсь. Нам нужно лишь найти способ.

– Нам?

Джесмин широко открыла глаза.

– Этот Карл – просто оскорбление для женщин! Ты же не думала, что я буду стоять в сторонке, пока ты разбираешься с ним в одиночку? Мы с тобой теперь как сестры. Ты это знаешь. Короче, я должна тебе кое-что рассказать.

– Что?

– В общем, – произнесла Джесмин, хитро улыбаясь, – я тут разбирала старые игрушки Грейс (ты же знаешь, места-то у нас мало), и нашла ее набор для приколов. Она его обожала, когда была помладше. Подушки-пердушки, фальшивая жвачка, которая кусает за пальцы, всякое такое. Короче, там есть две старые пачки чесоточного порошка. Так что… – она сцепила пальцы перед собой, – последние пару дней, убирая пентхаус, я оставляла Карлу маленький подарочек в трусах.

Ниша во все глаза уставилась на нее.

– Ниш, я сегодня утром шла за ним по коридору. Детка, я чуть не описалась со смеху. Он явно чувствовал зуд в одном месте.

Она поднялась и изобразила походку Карла, ерзая и сжимая ягодицы. И начала смеяться, закрыв глаза и прижав ладони к крыльям носа. Взяв себя в руки, она вновь посмотрела на Нишу.

– Я на твоей стороне, милая. Мы в этом деле заодно.

Ниша моргнула. Будь она другим человеком, может, в этот момент кинулась бы Джесмин на шею, плакала, благодарила бы ее, сказала бы, что обожает ее и они лучшие друзья навсегда. Однако она была человеком иного склада. По крайней мере, теперь.

Ниша пристально посмотрела в лицо Джесмин, а затем кивнула.

– Я тебе отплачу, – пообещала она. – За все.

– Я знаю, – кивнула в ответ Джесмин.

– И еще, кажется, ты просто гений.

– Я все думала, как быстро ты это поймешь, – ответила Джесмин и, напевая под нос, вышла из комнаты

22

Ночью, когда Грейс уже лежала в постели в наушниках с шумоподавлением, Ниша

забралась на второй ярус, легла (потолок был слишком низким, поэтому сесть там не получалось) и набрала номер Рэя.

– Мам?

– Привет, сынок, – и спросила его, как прошел день.

Рэй не мог заснуть, и это сводило с ума. Управляющий общежитием, который ему нравился, Большой Майк, повздорил с администратором и уволился. Теперь нет ни его, ни Саши, и ему совершенно не с кем поговорить. Новая девчонка снизу каждый раз после еды втихаря идет в туалет и вызывает рвоту, персонал вроде как не в курсе, но в туалетах внизу воняет желчью. Неужели они не чувствуют?

– Мам, когда ты приедешь?

Ниша закрыла глаза и сделала вдох.

– Скоро.

– Когда – скоро? Я не понимаю, почему ты до сих пор в Англии.

– Мне нужно с тобой кое о чем поговорить, малыш. Я бы хотела объяснить все лично, но сейчас это сложно устроить.

Рэй молчал, и Ниша съежилась, боясь того удара, который вот-вот ему нанесет.

– В общем… мы с твоим папой… по правде говоря, мы… Ты же знаешь, у нас уже какое-то время не все шло гладко.

– Ты от него уходишь?

Ниша нервно сглотнула.

– Вроде того. Не совсем. Это он… папа решил, что ему будет лучше с другой женщиной, и я… я согласилась, что, наверное, это неплохо для нас обоих. Мы сейчас пытаемся понять, как все устроить так, чтобы это тебя не слишком затронуло.

Он снова замолчал.

Ниша прижала ладонь к щеке, понижая голос.

– Мне так жаль, Рэй. Я не хотела подвергать тебя такому испытанию. Но все будет хорошо. Обещаю. Мы и дальше будем одной семьей, просто немного другой.

Рэй по-прежнему не отвечал. До нее доносилось его тихое дыхание, значит, трубку не положил.

– Рэй? Милый? Все хорошо?

– Я не против, если он уйдет.

– …правда?

Пауза.

– Не то чтобы я был нужен отцу последние пару лет.

– Ну что ты, конечно, ты ему нужен. Очень нужен, сынок. Просто он очень занят.

– Мам, мы оба знаем, что это вранье. Ну, серьезно.

Мой терапевт тут говорил о честности, о том, что нужно видеть мир таким, какой он есть. Так вот, если отец хочет уйти, я не против. Ему же хуже.

– Я говорил с ним два дня назад. Сказал, что хочу домой, а он заявил, что если так, мне не надо было дурить и я… как он выразился, обуза. На меня нельзя положиться.

– «Обуза»?

– Да плевать на него. Я сказал, что он может идти к черту.

В голосе мертвенная пустота, от которой у нее свело желудок. Он храбрился, но такое отношение Карла к сыну наверняка оставит шрам, который никогда не исчезнет.

– Ты точно в порядке, сынок?

Долгое молчание.

– Рэй?

– В последнее время не очень.

– Насколько не очень?

Он не отвечал.

– Ладно, скажи, насколько тебе грустно, по шкале от одного до десяти, – такой совет дал ей предыдущий психиатр для случаев, когда говорить о чувствах слишком сложно.

Короткая пауза, а затем Рэй ответил:

– Ну, где-то на восемь.

У нее упало сердце.

– Я не хотел тебе рассказывать, потому что так и понял, что у вас там что-то происходит. Не хотел нагружать.

– Рэй? Рэй… Я в полном порядке, честное слово. Я вытащу тебя из той школы, как только смогу, хорошо? Купим себе небольшую квартирку и заживем вдвоем. Где захочешь.

– Серьезно?

– Если захочешь.

– И мне не придется больше тут торчать?

– Нет. Я откладывала деньги, чтобы мы с тобой снова были вместе. Проблема в том, что мне сейчас некуда тебя забрать, в буквальном смысле. Нужно уладить с твоим отцом финансовые вопросы, и тогда мы встретимся.

– Мам, пожалуйста, разберись с этим побыстрее. Мне тут не нравится. Здесь ужасно. Мне начинает казаться, что я реально ненормальный.

– Ты абсолютно нормальный, – ее глаза наполнились слезами. – Ты замечательный, такой, какой есть. И всегда был.

Ниша вытерла щеки ладонью.

– Ты правда не расстроен из-за папы?

– А с чего мне расстраиваться? Он придурок. Ужасно обращается с тобой, делает вид, что я вообще не существую. Ты вечно ходишь вокруг него на цыпочках, словно он Господь Бог. Если переключится на кого-то другого, честно говоря, я только за. Пусть просто оставит нас в покое.

Слышать, как об их отношениях в браке говорят с такой безжалостной честностью, было больно почти физически.

– Боже, Рэй, прости, что не нашла для тебя отца получше.

– Мне все равно, – он шмыгнул носом. – Я уже сказал. Ему же хуже. Так когда ты приедешь?

В том-то и проблема. Ниша сказала ему, что пока застряла в Англии, так как они улаживают финансовые вопросы. Она понимала, что сразу все взваливать на сына нельзя, он с этим просто не справится.

– Я над этим работаю, но тебе пока придется потерпеть. Ты же знаешь, с папой бывает сложно.

– Что за финансовые вопросы? – похоже, психотерапевт Рэя хорошо потрудился.

– Это… ну… В общем, Карл… хочет, чтобы я кое-что ему вернула, и тогда он выплатит компенсацию. Ведет какую-то свою игру. Я над этим работаю.

– Что? Чего он хочет?

– Одну вещь, которой на данный момент у меня нет.

– Мам!

– Пару туфель.

– Пару туфель?

– Понимаю.

– Зачем ему твои туфли?

– Моя подруга, Джесмин, считает, что это какая-то уловка. Он же прекрасно знает, что их украли у меня в тренажерном зале. Наверняка просто тянет время, а сам ведет какие-то манипуляции с деньгами или еще что.

– Какие именно туфли?

В этом весь Рэй.

– Сделанные на заказ, работы Кристиана Лубутена. Красные босоножки из крокодильей кожи.

Она ждала крика, сердитых возражений. Но Рэй молчал.

– Я решу эту проблему, сынок, обещаю. Если надо будет, закажу подделку. Он просто хочет усложнить мне жизнь, вот и все.

– Но это и есть подделка.

– Что?

– Те туфли. Если я правильно понял, о чем идет речь… вряд ли это настоящие «лабутены».

– Папа заказал их специально для меня, мой хороший. Конечно, они настоящие.

– В прошлом марте я был дома и помню, как сидел в гардеробной рядом с его кабинетом.

Отец кому-то звонил. Я услышал, как он сказал: «Кристиан не согласился. Тебе придется что-то придумать». А потом через пару недель подарил тебе туфли. Я запомнил, потому что отец сто лет тебе ничего не покупал, и потом я на них взглянул. Выглядели точно так же, но мне показалось, что какие-то детали отличаются. Логотип на подошве немного другой. И оттенок красного иной, не такой, как на настоящих «лабутенах». Он немного… ярковат.

– Что? Да быть того не может! С чего отцу покупать мне поддельные туфли?

– Не знаю. Я еще тогда подумал, что это странно. Но тебе они понравились, да и он все время просил тебя их надеть. Я решил не портить тебе удовольствие, поэтому просто выбросил эту историю из головы.

И вдруг Ниша вспомнила кое-что странное. Когда Карл подарил ей туфли, они лежали не в коробке с фирменной бумагой. И не в мягкой сумочке, как другие ее «лабутены». Они были упакованы в черный шелковый мешок, без маркировки. Ниша тогда сочла, что это потому, что их сделали на заказ.

– Все это какая-то ерунда, малыш. Зачем твоему отцу покупать фальшивые «лабутены»? Он мог бы скупить целый магазин, если бы захотел. И зачем они ему понадобились теперь?

– Не знаю, мам. Но ты можешь выяснить это побыстрее и приехать за мной? – Его голос стал тише. – Пожалуйста. Я очень по тебе скучаю.

– Я по тебе тоже, мой хороший. Я во всем разберусь. Обещаю. Пожалуйста, береги себя. Я очень тебя люблю.

– Мам?

– Да?

Пауза.

– А у тебя-то все хорошо?

С губ сорвался приглушенный всхлип, и Ниша зажала рот ладонью. Подождала несколько секунд и, когда голос вернулся, произнесла, стараясь говорить уверенно:

– Сынок, со мной все в полном порядке.

«ДолларСейв». Полмагазина отводили под корм для скота и инструменты, вдоль рядов висели шланги, люминесцентные лампы, резиновые коврики. В другой половине магазина были собраны предметы первой необходимости: пакеты с супами и рисом, картонки пастеризованного молока, стопка бумажных полотенец высотой с дом. Пахло какими-то нефтехимикатами и беспросветностью. Ей было семь лет. Тогда отец впервые заставил ее сделать это. Анита вошла в светло-зеленом пальто для детей девяти-одиннадцати лет, которое было ей безнадежно велико, и вышла, поддев несколько свитеров и спрятав под ними бутылку бурбона Jim Beam.