Она вдруг превратилась в незнакомого человека.

Как он мог не замечать, что происходит? В глубине души Фил понимал: между ними что-то изменилось, что-то шло не так. Но ему казалось, с этим он просто не справится. Поэтому старался об этом не думать, пока дочь не вынудила его взглянуть правде в глаза.

Был один вопрос, который Фил себе не задавал, – почему. И так ясно. Что он в последнее время мог предложить Сэм? Фил несколько месяцев был пустым местом, не в силах делать хоть что-то. Он не мог ничего ей дать. Бесполезный и бесхребетный. Конечно, рано или поздно она нашла бы кого-то другого.

Эти мысли крутились в голове всю ночь, и рассвет он встретил с покрасневшими глазами, взвинченный до предела. Его мутило, он не находил себе места, и при этом был вымотан. Фил слышал, как Сэм поднялась, приняла душ и оделась – думала, что надеть для него, достала особое белье или наряд, который этот человек когда-то похвалил? – а потом легко спустилась вниз. Она больше не тянулась на другой край постели, чтобы поцеловать его, как раньше.

Прежде Фил думал, что Сэм не хочет его беспокоить, но теперь считал, что, вероятно, ей просто больше ничего от него не нужно. Наверное, она его презирает. Он слышал, как закрылась передняя дверь, как завелась машина, и закрыл глаза ладонями, желая, чтобы все прекратилось. Чтобы его душа покинула это тело, эту жизнь, и оказалась там, где не придется справляться с кошмаром.

***

Он пролежал так невесть сколько – тридцать минут? Два часа? В руках и плечах какое-то странное ощущение, словно нарушилась связь между телом и разумом. Не выдержав, Фил поднялся с постели и принялся шагать по комнате. Он выглянул в окно спальни на улицу, которая вроде такая же, как всегда, но при этом навсегда изменилась. Затем повернулся к гардеробу, открыл его и посмотрел на черную сумку, которую вчера показала дочь. Фил разглядывал ее, чувствуя, как дыхание застревает в груди, словно внутри находилось что-то радиоактивное. Затем, медленно, он присел и расстегнул молнию. Вот они, выглядывают из недр, сексуальные красные босоножки на высоком каблуке. Они словно принадлежат совершенно незнакомому человеку. Фил поднял одну туфельку, рассматривая, а затем, подчиняясь неведомому порыву, прижал к носу, чувствуя, как перекосило лицо. Из горла вырвался беззвучный крик.

Она надевала эти туфли для другого мужчины. Вот он, общий секрет его жены и ее любовника.

Наверняка он трахает ее в них… Слово словно ввинчивается в мозг, хотя вслух он его почти никогда не произносил. Руки начали дрожать, и Фил запихнул босоножку обратно в сумку. Он ходил по комнате вперед-назад, тихо постанывая от беспокойства. Затем снова сел и обхватил голову ладонями.

Наконец поднялся, подошел к сумке, схватил туфли и засунул их в пустой пластиковый пакет, который лежал на дне шкафа. Фил понятия не имел, откуда он там взялся, просто валялся внизу столько, сколько он помнит, как и многое в этом доме. Держа пакет перед собой на вытянутой руке, с перекошенным лицом, он быстро спустился по лестнице, словно в сумке полный подгузник или собачьи какашки. Затем остановился в коридоре, не зная, что делать дальше. Фил ощущал одно: эти туфли не должны оставаться в доме. Они не могут находиться здесь, оскверняя все, что он знал и любил. Почти не сознавая, что делает, Фил вышел во двор, затем распахнул дверцу фургона (они перестали ее запирать давным-давно, когда Сэм начала втайне надеяться, что кто-то его угонит) и забрался внутрь, вдыхая затхлый запах плесени, пренебрежения и гнильцы. Затем открыл один из ламинированных буфетов над мягкой кушеткой, засунул туда туфли и захлопнул его. А затем сел, тяжело дыша и пытаясь рассеять красную пелену перед глазами.

Даже будь Фил человеком, который не прочь поговорить о чувствах, у него не было друга, с которым можно обсудить происшедшее или попросить совета.

Он подумал о докторе Ковице – а что бы он сказал?

Наверняка бы не удивился, учитывая все, о чем Фил поведал ему на сеансах. Посоветовал бы открыто поговорить с женой? Разозлиться на нее? Может, это более мужественно? Сказать Сэм, что ему все известно и пусть выбирает, с ним она или нет? Однако Филу было страшно. Не только потому, что в этом споре придется решить, что нужно ему самому, а он и сам пока этого не понял. Все куда хуже. Если он ей все выскажет, Сэм может собрать вещи в сумку с туфлями и уйти к этому мужчине, кем бы он ни был.

Фил сидел не двигаясь, глядя на свои трясущиеся пальцы, а затем понял, что замерз в пижаме и футболке. Он поднялся, растирая руки, и вдруг заметил стопку старых журналов, которые кто-то, видимо, перенес сюда из дома в ожидании дня, когда их можно будет сдать в переработку. Или, может, в баках места не было. Он уже и не помнил. Фил смотрел на стопку, а затем наконец сделал пару шагов и поднял верхнюю половину. Подпирая ношу грудью, он плечом толкнул дверь, осторожно спустился по ступенькам, направился по короткой дорожке к бакам для вторсырья и выбросил журналы. Затем вернулся и забрал остатки, глядя на чистый квадрат на пыльном полу.

После заглянул в мусорный пакет, стоявший позади журналов, где они когда-то оставили разное старье из отцовского сарая. Матери тогда не хватило духу все выбросить, хотя на самом деле эти вещи никому не нужны – затупившиеся инструменты, старые инструкции к машинам, лампочки, ключи для канувших в Лету крепежей… Фил забрал все это, щадя ее чувства. Но для чего? Что ему делать с этим хламом? Мужчина выволок мешок и поставил его рядом с черным контейнером для отходов. А затем вернулся в фургон и продолжил перебирать содержимое, ни о чем не думая, подчиняясь неведомому порыву, методично перерывая все в салоне и вытаскивая то, что когда-то было туда отправлено «на время». Он выносил разный хлам и складывал возле мусорных баков. Через два часа салон был чист, Фил взмок от пота, а пижамные штаны измазаны пылью и грязью.

Стиснув челюсти и сжав губы в тонкую линию, он вернулся в дом и поднялся наверх, долго озирался и наконец нашел теплую толстовку с капюшоном, под грудой нестираной одежды. Он натянул ее через голову поверх футболки, надел носки и ботинки и снова вышел из дома. Фил решил копаться во внутренностях двигателя, когда Сэм вернется домой, и не возвращаться, пока она не заснет.

21

Ниша никогда не становилась жертвой физического насилия, но каждый раз, когда видела Шарлотт в какой-то из своих вещей, в груди вспыхивала острая боль – должно быть, такая же, как при ударе ножом. Эта вертихвостка дважды напяливала ее дубленку от Chloé, один раз тогда, в коридоре, а потом в субботу, когда прошествовала в ней по фойе, словно в собственной. Через два дня Шарлотт посмела нацепить серебристое платье Ниши от Александра Маккуина, с разрезом набоку – они с Джесмин засекли ее в самом конце смены, когда проклятая секретарша вышла в переулок и села в ожидающую ее машину. Ниша с огромным трудом сдержала полный боли крик.

Однако и этого, похоже, было мало. Во вторник, направляясь в обед к подносу с сандвичами, она устало бросила взгляд в открытые двери кухни и заметила, как Шарлотт садилась за столик в ресторане. В белоснежном костюме Ниши от Ива Сен-Лорана.

– Нет! – выдохнула она, резко остановившись.

Кто-то из официантов ругнулся, едва не врезавшись в нее.

У плеча появился Алекс. Обед почти подошел к концу, и он, вытирая руки полотенцем, смотрел туда же, куда и она.

– Это та любовница?

– Она точно что-нибудь на него прольет. – Нише вдруг стало тяжело дышать. – Я бы ни за что не стала есть в этом костюме.

Еще мгновение Алекс смотрел в зал через двери и вздохнул. А затем его рука легла ей на плечо и мягко увлекла женщину прочь.

– Нет-нет-нет, – возмущалась Ниша, отталкивая его. – Ты не понимаешь! В этом костюме нельзя есть. Это все равно что… уплетать спагетти рядом с «Моной Лизой». Белоснежный костюм. Ив. Сен. Лоран. Семьдесят первый год. Наверное, единственный во всем мире, других не осталось. Я купила этот наряд у коллекционера, который приобрел его на эксклюзивной распродаже винтажных вещей во Флориде. Та женщина хранила его в ячейке с климат-контролем, на нем даже были ярлычки из магазина. Оригинальные ярлычки. Его никогда не носили! Понимаешь? Это винтажный костюм, нетронутый. Совершенно новый. Да она к нему даже прикасаться не имела права! Его нельзя трогать! Она не может… в нем нельзя есть. – В ее голосе слышалась настоящая мука.

Двери закрылись, и Ниша увидела, как Карл грузно присел за стол напротив Шарлотт, прижав к уху телефон.

– Нет, – произнесла Ниша. – Я не могу этого допустить. Я не…

– Рядом будет телохранитель, – тихо пробормотал Алекс ей на ухо. – Ты не сможешь к ней подойти. И сама это знаешь.

Ниша повернулась к нему. На его лице сочувственное выражение, но оно ясно показывало, что сейчас лучше отступиться.

– Разве это справедливо, Алекс? – спросила она, когда повар вел ее в глубину кухни. – А? Как им вообще такое может сходить с рук?

Чуть позже Ниша вдруг осознала, что Алекс обнимает ее за плечи, протягивая сигарету, и ждет, пока она немного отдышится и успокоится. Но прежде чем она успела определиться, как к этому отнестись, он сообщил, что позовет Джесмин, а ей велел ждать на этом самом месте и ушел.

Горничная скоро пришла, сразу заключила Нишу в объятия и сочувственно прошептала:

– Деточка… бедная моя малышка.

Ниша уже была не против.

Вечером она позвонила Карлу из квартиры Джесмин. Ее весь день сжигала изнутри едва сдерживаемая ярость.

– Карл. Я…

– Ты их нашла?

– Что? – переспросила она.

– Туфли! – нетерпеливо бросил он.

– Туфли, – фыркнула Джесмин ранее. – Ты же понимаешь, что он просто пытается заставить тебя побегать? Небось прекрасно знает, что их ты ни за что не отдашь, поэтому и пытается всячески показать, что это ты не хочешь выполнять условия сделки. Какой мужик будет так заморачиваться из-за женских туфель?

Поразмыслив, Ниша поняла, что в этом есть смысл. Может, какая-то юридическая заморочка требует, чтобы обе стороны выставили свои условия. И она могла бы прояснить этот момент, вот только у нее не было адвоката, потому что не было денег!

– Оставь эти игры, Карл, – бросила Ниша. – Отдай мне мою одежду и компенсацию, которую обязан выплатить, ты, вонючий кусок дерьма!

– А. Какие грязные выражения. Как с помойки. Я все думал, сколько пройдет времени, прежде чем ты опустишься до этого уровня.

Ниша на миг умолкла. Джесмин, стоя за гладильной доской, посматривая на нее с настороженностью и беспокойством. Она убеждала Нишу не звонить, выждать, заставить его понервничать, но та весь вечер копила ярость и не смогла сдержаться.

– На помойке окажешься ты, Карл! – крикнула она. – Я знаю, ты просто играешь в игры с этими дурацкими туфлями, лишь бы не отдавать то, что мне причитается. Но у тебя ничего не выйдет. Ни один судья в мире не позволит тебе так со мной обойтись.

– Удачи его найти, дорогая, – прохладно ответил муженек со смехом. Он имел наглость смеяться!

– Просто верни мне мою долю! Карл, ты не можешь так поступить! Я твоя жена!

– Верни мне туфли, потом поговорим.

– Ты же знаешь, их украли! Боже, да ты наверняка сам же их и забрал, чтобы оставить меня ни с чем! Что это за дурацкие детские игры?

– Ты меня утомляешь, – холодно бросил Карл. – Нет туфель – нет денег.

И повесил трубку. Ниша так и осталась стоять с телефоном в руке и открытым ртом.

Перед ней появилась Джесмин и молча вручила ей подушку.

Ниша посмотрела на нее.

– Что? – спросила она. – Это еще зачем?

– Покричи в нее, подруга. Если снова расшумишься, на нас опять будут жаловаться.

Иногда Ниша думала о человеке, забравшем ее туфли, почти так же, как о той утке, которую дал Алекс и которая, возможно, до сих пор катается по маршруту от Баттерси до Пекхэма, по-прежнему завернутая в муслин, под сиденьем автобуса. Вот и ее босоножки где-то там, лежат на дне гардероба вульгарно накрашенной тусовщицы. А может, уже упакованы для перепродажи и вот-вот отправятся к какой-нибудь моднице в Дубай. Карл, наверное, будет счастлив, если она их так и не найдет. Как же она его ненавидела, до зубовного скрежета!

– Знаешь, я все шутила, что ты по одежде тоскуешь больше, чем по своему мужику, – произнесла Джесмин, сидя перед телевизором, снимая последнюю прядь наращенных волос с головы Ниши. Они начали отваливаться, а у корней безнадежно спутались. Без них стало непривычно легко и свободно. – Но на самом деле так и есть? Верно? Я серьезно. Ты не плачешь, не рыдаешь, не проклинаешь эту бабу за то, что увела твоего мужика, но как же ты злишься на нее из-за одежды.

Сначала ее это удивило. Ниша посмотрела на Джесмин, задумчиво взяла кусочек из миски с чипсами из тортильи, разжевала его и проглотила.

– Думаю, эта одежда означает кое-что важное. Это та версия меня, за которую я боролась.

– Версия тебя?

– Ты же не знаешь, откуда я, – пояснила Ниша.

– И откуда?

Какое-то время Ниша смотрела на экран телевизора. Затем наконец произнесла:

– Из маленького городка на Среднем Западе США, где мы покупали одежду в «Долларсейв». Если попалась новая – тебе повезло.

– Где-где?

– Это вроде дисконтного магазина. Вроде вашего «Праймарка» или как там его. Только не такой престижный.

У Джесмин вырвался смешок.

– Ты меня разыгрываешь.

Ниша покачала головой. Она никому не рассказывала эту историю. С тех пор, как в девятнадцать лет села в тот автобус и оставила Аниту в прошлом.

– Мать ушла, когда мне было два. Я выросла с отцом и бабушкой. Они считали, что красивая одежда – проявление тщеславия, а следовательно, происки дьявола. По крайней мере, так мне говорили. Теперь-то я понимаю, что они просто предпочитали тратить деньги, которые мы получали, на дешевый бурбон. Мне приходилось выклянчивать самое необходимое, и то всю одежду брали в «Долларсейв», где все пахло дешевкой. К тому же вещи всегда покупали на два размера больше, на вырост. Отец с бабкой были жестоки и скупы. Если там ничего не находилось, мне покупали одежду со вторых и даже третьих рук в благотворительном магазине «Гудвилл».