Она счищала остатки лака, обнажая бледные перламутровые ногти. Такие открытые и хрупкие.

– Не знаю. Наверное, надо бы отцу рассказать, но он и так в депрессии. Боюсь, станет только хуже.

– Я бы рассказала, – произнесла Коллин. – Я бы на его месте хотела знать правду, – она снова повернулась к зеркалу и взяла плойку. – Боже. Почему у взрослых все так сложно? Уж к сорока-то годам можно как-то разобраться в жизни!

Фил сидел на стуле и пил воду из стакана, который доктор Ковиц всегда оставлял на столике. Последние три сеанса он к нему не прикасался, но теперь обнаружил, что это неплохой способ собраться с мыслями после вопроса, на который сложно ответить.

– Нет, с ней совершенно точно что-то происходит. Ее… не бывает дома. Пару раз на этой неделе она приходила поздно и как-то вся… светилась.

– Светилась?

– Словно… от счастья. Светилась изнутри, – ему было больно даже просто произносить эти слова вслух.

– А вы спрашивали, где она была?

Фил сделал новый глоток.

– Ну… нет.

– Почему? Вы не хотите знать ответ?

Он покачал головой. Не отрицательно, скорее как бы говоря: «Сам не знаю». Воцарилось молчание.

Фил пристально смотрел на ковер, а затем доктор Ковиц произнес:

– Меня поражает ваше полное бездействие, Фил. Такое чувство, будто вы считаете, что ничего не можете предпринять. Не только в отношениях с женой, но по жизни в целом. Вы всегда были таким?

Фил помнил, что когда-то был совсем другим, полным планов, сил, жажды деятельности. Он помнил, как купил фургон, как представлял себе их будущее.

– Нет.

– Почему, на ваш взгляд, сейчас вы чувствуете себя так?

Фил снова сделал глоток воды. Он не мог придумать, что еще сказать, и решил помолчать. На какое-то время снова стало тихо.

– Я бы хотел вернуться к болезни вашего отца, если вы не против, Фил. Похоже, она оказала на вас колоссальное воздействие.

– Я не хочу об этом говорить.

– Что ж… Я мог бы задать вам пару общих вопросов. О нем. У вас были хорошие отношения?

– Конечно! – Фил слышал свой голос, слишком громкий, слишком эмоциональный. Он знал, что доктор Ковиц тоже это заметит. Этот человек ничего не упускал.

– Разумеется. Вы проводили много времени с ним в детстве?

– Когда он был дома – да. Только много работал. Он всегда трудился. Но был хорошим отцом.

– Значит, он был добросовестным человеком.

– Да. Он и в нас это вколачивал: что нужно душу вкладывать в свое дело.

– И вы его слушали?

– Да. В смысле, я был немного не таким, как он, больше думал о семье. Разные поколения. Мужчины тогда были другими, верно? К тому же… нам с Сэм не сразу удалось завести ребенка, и я иначе относился к семье. У Сэм были… выкидыши. Из-за этого она…

Доктор Ковиц ждал.

– В общем, она говорила, что чувствует себя неудачницей. Но я ее такой никогда не считал. У нас просто были тяжелые времена. Чувствуешь полную беспомощность, верно? Сэм раз за разом беременела, и только мы начинали верить, что на сей раз получится… как она теряла ребенка.

– И сколько раз такое происходило?

– Четыре, – произнес Фил. – Четыре раза. Последний – на пятом месяце.

– Мне очень жаль, – сказал доктор Ковиц. – Наверное, вам было очень тяжело.

– Ну, хуже всего приходилось Сэм. Она же вынашивала наших детей.

– Вам тоже было нелегко.

– В такой момент просто не знаешь, что сказать. Она плакала в ванной, а потом ходила такая подавленная… Даже не поймешь, что сделать.

– И что вы делали?

– Просто говорил, что все будет хорошо. Что у нас все получится.

– И получилось?

– Получилось, – ответил Фил и вдруг улыбнулся. – Сэм потом пошла на процедуру – ну, когда там все подшивают. Через несколько месяцев забеременела нашей Кэт. Она родилась такой красавицей… ничего прелестнее я не видел.

Это были лучшие месяцы в его жизни. Коллеги вечно жаловались из-за бессонных ночей, из-за того, что жены их даже не замечают, а в доме бардак. Фил же охотно вставал к кроватке, давая Сэм возможность поспать ночью. Ему нравилось держать Кэт на руках, убаюкивать ее, вдыхая детский запах, глядя в маленькое личико. Она была такой славной и хрупкой… Он впервые в жизни чувствовал, что сделал нечто удивительное, чего сам не ожидал от себя, и его глаза наполнялись слезами, стоило подумать о дочери. Его дитя. Их малышка. Они больше не пытались завести ребенка. Решили предоставить все матери-природе, а когда ничего не получилось, посчитали, что им и так повезло: у них появилась красавица-дочка, и желать большего – значит, проявлять черную неблагодарность, учитывая все, через что они прошли. А если кто-то из них и был не согласен, то просто держал свои мысли при себе.

– Что ж, это просто прекрасно, Фил. Вас можно понять, поэтому вы больше думали о семье, чем ваш отец. Вы через многое прошли, чтобы ей обзавестись.

– Да, да, – кивнул он.

– Сразу ясно, что семья для вас очень важна. Она необходима для вашего благополучия. И вы чувствуете, что потеряли одного из важнейших членов, к тому же ваша мать изменила свою роль в семье, превратившись вдруг в независимого человека. Жена, похоже, научилась быть счастливой и без вас, конечно, это… нарушает душевное равновесие. Это верное предположение?

Странно слышать подобную формулировку.

– Ну… думаю, да.

– Но я все равно хотел бы понять, о чем именно вам сложно говорить, когда речь заходит о смерти отца.

– Он же умер. Умер на моих глазах. Этого мало?

– Возможно, достаточно. Но некоторые считают привилегией оказаться рядом в этот момент, проводить человека, которого любят, в иной мир.

Фил ощутил, как живот знакомо свело судорогой.

Он не мог говорить. Захотелось уйти. Он оглянулся по сторонам, думая, можно ли подняться и покинуть кабинет.

– Фил?

– Все было… совсем иначе для меня.

– Может, вы слишком полагались на мнение отца, и вам показалось, что без него уже не к чему стремиться?

– Нет… дело не в этом.

– Но он же вас любил. Вы раньше рассказывали, что родители были очень близки и все внимание уделяли вам, единственному сыну. Такая забота может одновременно быть добром и злом.

Фил сжал голову руками и оставался в таком положении долго, даже забыв, что доктор Ковиц в кабинете. И когда, наконец, заговорил, то звучал тихо, высоко, почти неузнаваемо.

– Он хотел, чтобы я покончил с этим.

– Что?

– Хотел, чтобы я его убил. Оборвал его мучения. Ближе к концу, день за днем, он лежал в постели, хватая ртом воздух, но стоило матери выйти из комнаты, как он хватал меня за запястье и просил задушить его подушкой. Отца мучили страшные боли. Невыносимые. Он страдал из-за того, что мать видела его таким слабым, никчемным. И не хотел больше так жить.

Доктор Ковиц наблюдал за ним. Внимательный взгляд вдруг заставил Фила вспомнить непримиримое выражение в глазах отца, вес костлявой руки на запястье.

«Сделай ЭТО. СДЕЛАЙ ЭТО, ФИЛ!»

– И что произошло?

– Это было… ужасно. Я боялся к нему заходить. До безумия. Однажды мне стало плохо прямо перед дверью.

Сам запах в комнатке – дезинфектанта и приторная гнилостная нотка, неизбежность разложения, – часы в неподвижности, где единственным звуком остается неровное, хриплое дыхание отца и тихий шелест шагов медработников в коридоре…

– Я просил маму отдохнуть, пойти вниз и выпить чая. Она ведь все время была у его постели, изматывая себя.

– И мать оставляла вас там одного?

Фил кивнул. Растер лицо руками.

– Иногда у него на глазах выступали слезы. Из-за этого он злился. Приходил в ярость. Я никогда в жизни не видел его плачущим. Он ведь был сильным человеком. Главой семьи. Надежной скалой. Он не хотел… быть слабым.

– Сколько раз он просил вас… покончить с этим?

– В последние дни – всегда, когда я приходил. Каждый день, на протяжении трех недель. Плюс я потерял работу – сказали, что это «оптимизация», но я-то знаю, это потому, что я часто отпрашивался. Как можно было позволить матери нести это бремя в одиночку?

Снова долгая пауза. Снаружи ревел двигатель, словно кто-то проверял его исправность.

– Фил… когда ваш отец умер, вы были с ним наедине?

Он медленно кивнул, не глядя на доктора Ковица.

Врач сделал паузу. А затем мягким тоном произнес:

– Фил, если вы сейчас скажете, что помогли отцу перейти эту черту, я отвечу, что не обязан сообщать об этом как о преступлении, если вы не считаете себя угрозой для других. На этот счет вам не нужно беспокоиться.

Фил молчал.

– Это… вас так терзает? – доктор Ковиц отложил блокнот. – Я связан договором о конфиденциальности услуг. Вы можете рассказать мне все. Если именно к этому ведете, то у вас на душе страшная тяжесть. Может стать легче, если выговоритесь.

– Нет.

Фил поднял взгляд. И теперь, когда он начал говорить, слова потекли неудержимым потоком.

– Мама отошла попить чаю. Была четверть шестого. Он сказал… опять велел мне сделать это. Снова и снова. А я… не мог. Я начал плакать – сам уже был на грани. Каждый день приходил, зная, что меня ждет. То, как он на меня смотрел… Его голос, выражение лица… Я заплакал. А потом он сказал, что я бесполезен. Что я ненужный кусок дерьма, поскольку отказываюсь это совершать. Я не мог. Знаю, что ему так было бы легче, но не мог. Не мог убить человека. Я слишком слаб. Он умирал и все говорил, как сильно я его разочаровал. Что он всегда знал, что от меня не будет толка. Его голос звучал… хрипло и очень… зло. Он стискивал мое запястье так крепко, несмотря на слабость, что я даже пошевелиться не мог. Не мог двинуться. Он смотрел на меня широко раскрытыми глазами, и в них… только ненависть, он кричал, что я бесполезен, что он меня презирает, потому что я глупый, слабый мальчишка, и он никогда меня не любил. Потому что я слишком слабый. Слишком слабый, – Фил уже всхлипывал. – И тут вдруг запищали аппараты, что-то зашумело, прибежали медсестры, и его не стало. Его не стало.

Фил не знал, как долго плакал. Кажется, он никогда так не плакал, с длинными, протяжными рыданиями, рвущимися из груди, сотрясающими все тело. Ладони промокли от слез. Через пару минут он ощутил, как доктор Ковиц коснулся его спины, и увидел перед носом пачку бумажных платков. Он вновь и вновь вытирал лицо, извиняясь, поскольку салфетки мгновенно промокали и приходилось сразу брать новую.

Наконец рыдания стихли, гроза проходила. Фил сидел молча, потрясенный, измученный, чувствуя, как грудь содрогается от неровных вдохов. Доктор Ковиц, помедлив, поднялся и медленно вернулся на свое место на другом конце комнаты.

– Фил, – наконец произнес он. – Я сейчас кое-что вам скажу. Не знаю, правду ли сказал ваш отец в свои последние минуты или же это были метания тяжело больного и уставшего от жизни человека. Но я хотел бы, чтобы вы задумались вот о чем. Очень немногие люди из тех, кого я знаю, сумели бы справиться с тем, через что прошли вы. Сила – подлинная сила – заключается не в том, чтобы делать то, что тебе говорят. Она в том, чтобы каждый день оказываться в тяжелой, даже невыносимой ситуации, чтобы поддержать тех, кого любишь. Сила в том, чтобы оставаться в этой ужасной комнате, час за часом, хотя каждая клеточка в теле кричит, что вам с этим не справиться.

Фил снова начал плакать, но, помимо собственных рыданий, до него донесся голос доктора Ковица:

– И с этой точки зрения, Фил, вы проявили настоящую смелость.

С Нишей происходило нечто странное. Она все время думала об Алексе. Стала очень чувствительной к его присутствию, когда приходила на обед; ощущала каждый его взгляд, брошенный мимоходом, словно он обжигал затылок. По ночам почему-то начала размышлять, как его шея красиво переходит в плечи, как сужаются его глаза, когда он обдумывает ее слова, будто все они очень для него важны. Ниша никогда не встречала таких уравновешенных людей – никаких взрывов и перепадов настроения, чем грешил Карл, ни громкого хохота, ни приступов ярости. При ее появлении у Алекса на лице появлялась одна и та же улыбка, он вручал ей тарелку с очередным шедевром, от которого слюнки текли, а потом махал рукой или кивал на прощание.

Он всегда был обходителен и мил с ней, и совершенно непроницаем. Честно говоря, это бесило.

Во время обеденного перерыва у Ниши появилась привычка расспрашивать о нем, примостившись рядом, пока он работает, или во время перекура в переулке. Алекс приехал из Польши, но домом считал Англию, прожив здесь шестнадцать лет.

С бывшей женой расстался, но поддерживал хорошие отношения; поваром работал всегда и никогда не хотел сменить профессию. Руководство отеля оставляет желать лучшего, но бывало и хуже, здесь вполне комфортно. Хорошо работать там, где тебя ценят. Алекс бы хотел когда-нибудь открыть свой ресторан, но вряд ли удастся скопить денег. Лондон ему нравился, у него своя квартира, благодаря покойному отцу, и тридцать первого декабря он непременно бросит курить. Он говорил это так, словно достаточно просто решить, и все получится, а Ниша почему-то не сомневалась, что так и будет.

У Алекса была дочь, ей одиннадцать, и, когда у него выходные, он забирает ее к себе. Когда речь заходила о девочке, его лицо смягчалось, а взгляд становился глубоким, но непроницаемым, словно какие-то чувства он пока не готов был показать. На кухне он всем нравился, однако никогда не шутил и не оставался в комнате во время перерыва, чтобы пожаловаться на двойные смены или недавние истерики Мишель, как другие. Он всегда сам по себе, делал работу и исчезал. Никто не знал, куда. Постоянно читал книги о кулинарии. На телефон почти не смотрел, спортом не интересовался, как и выпивкой.

Он не пытался ни произвести на нее впечатление, ни усыпить ее бдительность, не флиртовал, вопросов тоже не задавал. Ниша не могла его разгадать.

– Я забыла твою утку в автобусе, – однажды сказала она, почти что надеясь его разозлить.

–Тогда я достану тебе еще одну, – ответил Алекс.