Всю дорогу до дома Грейс упорно молчала. Ниша даже не пыталась с ней заговаривать. Девочка сразу надела наушники, и они в полной тишине поехали на двух автобусах, а после шли бок о бок, игнорируя друг друга. В квартире Грейс бросила, что не голодна, так как уже поела у бабушки, и скрылась в своей спальне, громко хлопнув дверью.

С Ниши достаточно. Она сделала себе сандвич с сыром из остатков хлеба и давилась суховатым,

словно застревающим в горле бутербродом, пытаясь не думать об утке, которая, наверное, до сих пор куда-то едет. Горячей воды не было, поэтому она включила электронагреватель и через двадцать минут заперлась в ванной, налив туда шампунь вместо приличных масел или ароматических бомбочек.

Она лежала по подбородок в воде полтора часа, думая то о странствующих утках, то о «лабутенах», то о раздражающей загадке по имени Алекс, поочередно пытаясь подавить желание убить всех в этом мире и прикидывая, какими способами это можно сделать. У Ниши всегда было предостаточно поводов для злости, а теперь словно открылись глаза на то, как паршиво быть женщиной – все равно что получить при раздаче абсолютно никчемные карты, которые остальные даже не принимают в расчет. Она вспомнила юность, бесконечную череду мужчин, пытавшихся ее потрогать или похотливо пялившихся. Было сложно просто жить своей жизнью, не привлекая ненужного внимания. Как-то мужик в зоомагазине предложил дать ей доллар, если она разрешит ему сунуть руку ей под майку. Парень на заправке вечно делал неприличные жесты, когда она покупала бензин.

Разные типы в метро, мужчины, которые шли следом за ней до общежития, более ухоженные руки, которые так и норовили облапать ее за задницу, пока она работала в галерее. Ниша вспомнила, сколько раз ей приходилось соответствовать некоему мифическому идеалу, все эти бесконечные усилия, потраченные на то, чтобы просто остаться замужем: береги фигуру, создавай дома идеальный уют, будь интересной, каждый день укладывай волосы (и удаляй их отовсюду, кроме головы), надевай туфли, от которых болят ноги, кружевное белье, которое врезается так, словно вот-вот разделит самое ценное на две половины, будь порнозвездой в спальне (даже если муж считает, что его главный вклад – это стояк)… Она пыталась представить, как Карл удаляет лазером волосы на лобке, чтобы быть достаточно привлекательным для нее. Это настолько нелепо, что Нишу пробрал смех. А теперь, потому что она женщина и выполняла все, что ожидалось, ее променяли на модель посвежее, помоложе и помилее. И, конечно, тут осталось лишь посмеяться над обстоятельствами или прослыть скучной ведьмой. Эти мысли, подавляемые годами (что хорошего они могли ей раньше принести?), всплывали на поверхность, как пузырьки в ванной – необратимо, беспощадно.

Ниша лежала в воде, слушая музыку, которая, как обычно, доносилась из комнаты Грейс даже через запертые двери, и вскоре пальцы на руках и ногах сморщились, зеркало заволокло паром, а вода стала ледяной. Она как раз выходила из ванной, когда вернулась Джесмин. Хлопнула дверь, и хозяйка прошла в узкий коридор, разматывая шарф на шее. Наконец она заметила Нишу и направилась мимо нее на кухню.

– Дорогуша! Где сюрприз? Я так есть хочу, что у меня всю дорогу до дома слюнки текли!

Ниша резко остановилась.

– Ой… – Она нахмурилась. – Тут дело в том, что у меня возникла проблема в автобусе. Какая-то дура фактически села мне на колени и…

– Так что за сюрприз? Ты же велела мне прийти голодной. – Джесмин открыла дверцу духовки и подняла крышки на пустых кастрюлях на плите.

У Ниши упало сердце.

– Прости… С едой… не вышло.

Недолгое молчание.

– То есть… ты ничего не приготовила?

Джесмин смотрела на Нишу, затем медленно закрыла глаза, словно пытаясь предотвратить неминуемый взрыв.

– Ладно. Что ж, тогда сделаю себе тост с фасолью. Мне срочно нужно поесть, сахар в крови упал до минимума.

Ниша вдруг ощутила неловкость.

– Кажется… я съела остатки хлеба.

– Ты шутишь?

– Прости.

– А ты… не подумала, что можно сходить и купить еще?

– Мне нужно было принять ванну. Выдался очень скверный день. Я сейчас оденусь и сбегаю…

Взглядом Джесмин можно было резать стекло.

– А что ела Грейс?

– Сказала, что поужинала у твоей мамы.

– Мать сказала, она ничего не ела.

Джесмин закрыла глаза и вздохнула. Затем открыла, прошла мимо Ниши и достала из сушилки груду постиранных простыней. А затем остановилась.

– Секундочку. Кто оставил нагреватель включенным?

– Видимо, я? – произнесла Ниша.

– И давно он так стоит?

– Не знаю. Пару часов? Я про него забываю.

Джесмин хлопнула по подсвеченному выключателю.

– Боже! Ты хоть знаешь, во сколько он нам обходится? Девонька, нельзя про такое забывать! Боже мой … – Она захлопнула дверцу и развернулась на пятках. – Ни еды, ни горячей воды, зато огромный счет за электричество. Тут тебе отель, что ли? Думаешь, ты все еще в «Бентли»? Ниш, только потому, что тебе в жизни не приходилось думать о деньгах, не означает, что все живут так же! Ты издеваешься, что ли? Господи!

Сердито топая, Джесмин пронеслась по коридору на кухню, а Ниша осталась стоять там в одном полотенце.

Она оделась, не обращая внимания на нарочитые косые взгляды Грейс, натянула отвратительные брюки и футболку. Вышла из квартиры, игнорируя угрожающее хлопанье шкафов на кухне, и быстро направилась к круглосуточному магазину в десяти минутах от дома, слишком злясь на себя, чтобы думать о холоде, улюлюканье подростков на углу или воплях парней возле бильярдной. Когда через двадцать минут она вернулась, Джесмин уже сидела на диване в гостиной и ела что-то вроде лапши быстрого приготовления, заваренной в миске.

– Вот, – сказала Ниша, протягивая пакет с покупками.

– Что? – спросила Джесмин, отводя взгляд от телевизора.

– Хлеб, молоко, яйца, шоколад. Слушай, я… Извини меня.

Джесмин бросила взгляд на пакет.

– Ладно, – произнесла она и снова повернулась к экрану.

– И вот еще.

Джесмин вздохнула, вынужденная снова посмотреть на Нишу… И удивленно уставилась на протянутую стопку купюр.

– Это еще что?

– То, что я тебе должна. За жилье. Я бы дала больше, но мне нужно что-то оставить, чтобы вернуть сына.

– Что-что ты мне должна?

– Все, во что тебе обошлось мое проживание. За эти пару недель. Я сейчас соберусь и через полчаса уйду. – В горле материализовался странный комок. Незнакомое ощущение.

Джес снова посмотрела на протянутую руку, потом на лицо.

– Совсем сдурела?

– Что ж, – голос Ниши звучал отстраненно, шея была напряжена. – Довольно очевидно, что вы обе сыты по горло моим присутствием.

Еще мгновение Джесмин молча смотрела на нее, а потом поморщилась.

– Ниш. Да, я зла. Мне хотелось есть. Да. Но ты моя подруга! Я не вышвырну тебя на улицу из-за горячей воды! – Она раздраженно покачала головой. – Садись уже, женщина! Мне на тебя смотреть неудобно.

Ниша осталась на ногах.

– Но хлеб…

– Просто хлеб. На тебя что, никто никогда не сердился? Ясно же, что тебе в жизни не приходилось делиться! Надо думать хоть немного, прежде чем что-то сделать, раз мы все живем на одной территории, слышишь? Но это не повод разводить драму. Боже мой!

Джесмин покачала головой. Она ждала, пока Ниша осторожно сядет на другой конец дивана, затем доела остатки лапши из миски, и несколько минут женщины молча смотрели телевизор. Наконец она наклонилась ближе и ткнула пальцем в пластиковый пакет.

– А ты какой шоколад купила?

– Green & Black. Горький.

– Да! Ты хорошо меня знаешь! – улыбнулась Джесмин внезапно и заразительно. – Да бога ради, расслабься уже, женщина! Если мне придется ходить на цыпочках каждый раз, как испортится настроение, мы вообще здесь не выживем все вместе, понимаешь? Давай, ставь чайник, съедим его за чашкой чая.

В прежней жизни Ниша редко ложилась в постель раньше полуночи. Карл допоздна отвечал на звонки по работе, проверял какие-то данные, и ему не нравилось, если к его приходу она уже спала. Но в последнее время к десяти вечера Ниша валилась с ног. А сегодняшний вечер с его эмоциональными событиями вымотал ее окончательно. Она устало забралась на верхнюю койку, упираясь кончиками пальцев ног в ледяные металлические прутья, и ощущала, как все косточки в теле благодарно расслаблялись в объятиях дешевого матраса.

Внизу Грейс закончила читать и выключила ночник. Ниша вдруг обрадовалась, что с ней в этой комнате был кто-то еще, благодарна за смех по вечерам, за выражение удивления на лице Джесмин и ее хохот, когда она рассказала про Карла и туфли.

– Боже, дорогая моя, как ты вообще с ним жила?

– Так же, как лягушка в кипятке, верно? – ответила Ниша. – Брак никогда не начинается с плохого.

Просто к тому времени, как ты начинаешь осознавать, что происходит нечто странное, ты уже увязла в нем по шею.

Джесмин засмеялась. Искренне смеялась над Карлом. Ниша в жизни не видела, чтобы кто-то хохотал над ним или называл его чудаком. Было чувство, будто, что бы она ни сделала, эта удивительная женщина не перестанет считать, что она, Ниша, нормальный человек. Сейчас в гостиной Джесмин еще час будет гладить белье. Ниша предлагала помочь, но ее отослали прочь. «Я справлюсь, деточка. Посмотрю любимые программы по телеку. Много гладить не буду».

– Ниш?

Тихий голос выдернул ее из размышлений.

– Да?

Она слышала, как Грейс ерзала на постели.

– Прости.

– За что?

– За то, что так относилась к тебе. Мама рассказала, что с тобой стряслось. Я не знала. Я не против, что ты живешь в моей комнате. Прости, что не приняла тебя более радушно.

Ниша ощутила ком в горле.

– Это… очень мило с твоей стороны, Грейс. Спасибо.

В тишине они слышали пыхтение и постукивание утюга по доске, далекий рокот телевизора. В темноту вновь ворвался голос Грейс.

– Мама вечно позволяет кому-то здесь пожить. Иногда мне это надоедает. Она слишком добра к людям. Иногда они просто… садятся ей на шею.

– Знаю. Я не из таких, Грейс.

– И мама так говорит.

Ниша смотрела в темноту. И неуверенно спросила себя, точно ли она не из таких.

– А какой у тебя сын?

– Рэй? Замечательный. Добрый. Умный. Веселый.

– Сколько ему лет?

– Ему? Шестнадцать.

– Где он живет?

– В частном пансионе. В Америке.

– В Америке? – В голосе Грейс послышалось удивление. – Вы что, живете в разных странах?

– В данный момент – да.

– Ты по нему не скучаешь?

И снова это ощущение кома в горле. Ниша чувствовала, как слезы обжигали глаза, и радовалась, что в темноте их никто не увидит.

– Очень скучаю.

– Тогда почему ты оставила его в другой стране?

Она медлила с ответом.

– Видишь ли… у Рэя были кое-какие проблемы. А его папа… мы решили, что не стоит постоянно таскать его с собой. Из-за работы его отца мы постоянно в разъездах. Мы думали, ему будет спокойнее – и лучше, – если он поживет в пансионе, – а затем добавила: – Это очень хорошая школа. За ним присматривают. Там много разных возможностей.

Долгое молчание.

– Даже бассейн есть. И еда хорошая. Собственная танцевальная студия. У него отличная комната – большая, со своим телевизором и кухней…

Опять тишина.

– А он точно там счастлив?

Ниша смотрела в потолок. В гостиной Джесмин начала что-то напевать себе под нос. На кухне стиральная машина запустила очередной цикл.

– Эм… – Ниша вытерла глаза и сглотнула. – Это… видишь ли… кажется, мы ни разу его об этом не спрашивали.

20

Кэт сидела в спальне Коллин и счищала темно-зеленые блестки с ногтя большого пальца, пока подруга завивала ей волосы. Внизу ее мать занималась фитнесом по видео, и они слышали энергичный ритмичный топот, перемежаемый руганью.

– Ты уверена, что это была она? Не похоже на твою маму. – Коллин накручивала на плойку еще одну прядь, глядя на ее отражение в зеркале.

– Это было ее пальто. С меховым воротником. Я его заметила, присмотрелась, и там точно она. Обнималась с каким-то парнем. И почему вообще она могла пойти в боксерский клуб? Разве только чтобы с кем-то встретиться.

– Но ты уверена, что у нее роман?

– Посмотрим на ситуацию так. Она крепко обнимала этого парня, а он зарылся лицом ей в плечо.

Кэт до сих пор помнила, как екнуло у нее в животе, когда она проехала мимо на втором ярусе автобуса, как развернулась и встала на сиденье в надежде разглядеть получше, хотя женщина рядом смотрела на нее, как на ненормальную.

– Мать с июля не занималась волосами, я видела отросшие корни. И ее сумочку. Но что хуже всего… на ней были босоножки на шпильках. Такие… вульгарные.

– Вульгарные босоножки, – повторила Коллин.

Она выпустила длинную прядь, мягко пружинящую после завивки.

– Знаешь, такие туфли, которые надеваешь, когда хочешь выглядеть сексуально. Красные, сплошь из ремешков. Каблук минимум сантиметров десять. Мама ни за что бы такие не надела. Не в жизни. В обычной жизни.

А тут она даже привстала на цыпочки, когда мужчина обнял ее, словно пыталась прижаться к нему как можно крепче, даже каблуки приподнялись над землей. Он широко улыбался ей, как человеку, с которым тебя связывает какая-то тайна. Эти туфли резко выделялись на сером фоне парковки возле тренажерного зала. Кэт не видела, что было дальше, поскольку автобус ускорился, и она, потрясенная, так и осталась на сиденье. От ужаса зашумело в голове. Ее мама. Обнимала мужчину, который не являлся ее отцом. И выглядела так, что ее даже узнать сложно.

Коллин опустила плойку и отвернулась от зеркала.

– И что ты будешь делать? Скажешь ей что-то?

Это худший вопрос. Кэт не знала. Ее мама, добрая, верная, может, слегка уставшая, начала превращаться в какую-то вертихвостку, и это невозможно объяснить даже себе, не то что отцу. Кэт всегда считала Сэм немного слабой и бесхарактерной. Ее раздражало, что она спокойно терпит все неурядицы, которые подкидывает жизнь. Отец, по правде сказать, ничем не лучше. Но теперь она второй вечер складывала воедино все детали мозаики – мать поздно приходила с работы, красилась каждый день, а в прошлый раз, обняв ее, Кэт даже почувствовала запах парфюма. Ярость и ненависть желчью поднимались в горле. Как-то незаметно она начала постоянно следить за матерью. Больше ли та стала смеяться, когда смотрит телевизор? Ведет себя нежнее с отцом, будто все еще его любит? Почему берет вместо сливок обезжиренное молоко? Хочет похудеть? Как можно быть такой лживой? Как можно спать с другим, а дома делать вид, будто ничего не происходит? Кэт не говорила с ней с тех пор, как увидела с тем мужчиной, выходила из комнаты, стоило туда войти Сэм, а на все вопросы отвечала односложно, – да или нет. Она затылком чувствовала непонимающий взгляд матери, но ей было все равно. Зачем быть с ней вежливой, учитывая, что она натворила? Все шло неправильно, как-то криво, словно мир, который она знала, накренился на своей оси, и теперь Кэт чувствовала себя несчастной.