– Выглядишь хорошо.

Она помешивала свой напиток.

– Какого черта происходит, Карл? – произнесла Ниша.

И он засмеялся. Искренне, тепло глядя на нее, будто она удачно пошутила.

– Прости, милая, наконец, ответил Карл. – Я… проявил недостаточную гибкость в эти пару недель, мне следовало быть дипломатичнее.

– Дипломатичнее? Серьезно?

– Адвокаты дали мне неудачный совет. Я осознал, что это неправильный путь. Для нас.

Он потянулся ладонью к ее руке, и Ниша сперва не стала противиться – это прикосновение ей слишком хорошо знакомо, но затем наконец отдернула пальцы. Глядя на нее, Карл снова откинулся на спинку кресла.

– Ты обижена. И злишься. Я могу это понять. Я пришел… чтобы все уладить.

– Я к тебе не вернусь, – тяжело обрубила Ниша.

– Я знаю. Вероятно, мы достигли конца нашей совместной дороги. Но какой зато был путь, верно? Он нежно улыбнулся.

Ниша, хмурясь, смотрела на него. Это точно Карл? Или Ари нанял какого-то актера, чтобы тот сыграл его роль?

– Столько славных лет… Хорошие были времена. Поездки. Наш прекрасный сын. Думаю, мы неплохо справлялись. Наверное, мы сможем остаться друзьями, верно?

– Ты вообще никак не связан с нашим сыном. Ты с ним не разговаривал уже полтора года, только через своих шестерок.

Он провел рукой по волосам.

– Что я могу на это сказать, Ниша? Я тоже человек, и не совершенен. Я над этим работаю. Мы с ним связывались за эти пару недель и…

– Ты рассказал ему о том, что сделал?

– Нет. Подумал, что, наверное, мать сможет лучше ему все объяснить. Ты всегда хорошо с ним справлялась.

Она покачала головой. Кто бы сомневался: самые неприятные задачи он переложит на ее плечи.

Карл склонился к ней над столом, с серьезным и честным видом.

– Послушай, Ниша, я пришел, чтобы извиниться. Я очень скверно преподнес тебе эту новость. Без должного уважения. Но я бы хотел это исправить. Мне было бы приятно думать, что мы можем закрыть эту главу в нашей жизни в мире и гармонии.

Ниша не произнесла ни слова, инстинктивно понимая: ее лучшее оружие сейчас – молчание.

– Я бы хотел предложить тебе заключить соглашение.

Она ждала.

– Допустим.

– Я попрошу адвоката связаться с твоим, чтобы прийти к честному и справедливому решению для всех.

– У меня нет адвоката, Карл. Твоими стараниями.

– Я это исправлю. Тогда наши адвокаты пообщаются, и мы найдем приемлемый вариант. Ты сможешь жить, ни в чем не нуждаясь.

Ниша с любопытством посмотрела на него.

Может, за этим стоит Шарлотт? Она посоветовала ему все это сказать? Карл вроде бы искренен. Она украдкой окинула взглядом комнату, но не заметила ни Ари, ни наглой ассистентки, ни кого-либо еще за столиками. Только Джесмин поодаль подметала пол, посматривая на нее. Горничная чуть приподняла бровь, словно спрашивая: «Ты в порядке?». Ниша едва заметно кивнула и закинула ногу на ногу.

– В общем, я подумал, что нам следует… – продолжил Карл. А затем выдал: – Что это за туфли?

Он пялился на ее ноги.

– А, это… долгая история.

– Где твои «лабутены»?

– А зачем тебе мои «лабутены»?

Ее так и подмывало сказать: «Ты что, не знаешь, что на ноги этой кобылы они все равно не налезут?» но не хотелось показывать, что знает обо всем.

Карл сделал глоток из чашки, не глядя ей в глаза.

– Видишь ли, дело в том, что они будут частью соглашения.

Ниша посмотрела на него.

– Ты что, хочешь у меня последние туфли отобрать?!

– Их покупал я, Ниша. По сути, это… мои туфли. Как и все остальное.

– Ты подарил их мне. Поэтому, по сути, они теперь мои. Зачем тебе мои туфли?

«Hy, давай, – подначивала она его про себя. – Просто скажи это. Скажи, что хочешь подарить их большеногой подружке».

– Их сделали по моему заказу. Они… стоят больших денег.

– Ты странно себя ведешь, Карл. У тебя уйма вещей, которые стоят гораздо больше, чем эти туфли.

– У них есть сентиментальная ценность.

– Сентиментальности в тебе как в Берлинской стене. Не вешай мне лапшу на уши.

– Не упрямься, Ниша, – в его голосе просквозила угроза. – Я стараюсь проявить великодушие.

– Я не упрямлюсь, Карл. И великодушием тут и не пахнет. Пока. С тебя станется в обмен предложить мне на прощание чемодан с чечевицей. К тому же этих туфель у меня все равно нет.

– Что значит – у тебя их нет?

– Они были у меня в сумке. И кто-то их забрал.

– Забрал? В смысле украл?

– Вряд ли. Просто кто-то по ошибке взял мою сумку вместо своей. В тот день, когда ты любезно выдал мне бумаги.

– Что?! Кто это был? Почему ты их не вернула?

– Как тебе сказать, Карл? Ты оставил меня без денег, без одежды и без крыши над головой, и на этом фоне потеря пары туфель как-то не казалась мне большой проблемой.

Он всегда странно относился к тому, что покупал ей, словно считал, что эти вещи по-прежнему принадлежат ему. Взять хоть сумочку Gucci, которую она случайно оставила в ресторане вскоре после свадьбы. Карл четыре дня с ней не разговаривал.

– В таком случае, когда ты их заберешь?

– Хочешь верь, хочешь нет, я все это время пыталась как-то выжить без денег и крыши над головой.

Ты хотел показать мне, какой ты крутой и могущественный – браво, у тебя получилось. Ты в один миг лишил меня всего. Я прекрасно поняла, что ты хотел до меня донести: все карты и козыри у тебя на руках. Уж прости, если в процессе я потеряла какие-то твои вещички.

Похоже, он был в ужасе. Может, от своего поведения?

Подождав немного, Ниша продолжила:

– А что, по-твоему, я должна была делать, Карл?

Он пожал плечами:

– Не знаю. Я думал, ты останешься у кого-то из своих друзей.

– У меня нет друзей в этой стране.

– Ну, может, кто-то поможет тебе с билетом на самолет. Зачем тебе здесь оставаться?

– Так паспорта у меня тоже не было, верно? Он остался в пентхаусе, вместе со всеми моими вещами.

– 0, – рассеянно отозвался он. – Да, точно.

Как-то глупо. Словно они вдвоем вели нелепую игру, которая теперь, когда партия закончена, казалась странной и бессмысленной, как шутка, зашедшая слишком далеко.

– Послушай, – произнесла Ниша. – Дай мне денег на адвоката, мы разберемся с разводом и компенсацией, а потом можешь забирать любую пару моих туфель. Просто верни мне мои вещи и оставь меня в покое, хорошо? Без шума. Без огласки. Я хочу забрать лишь то, что мне причитается.

Но он вдруг навис над ней.

– Без туфель ты ничего не получишь, – ответил Карл. – Ни доллара.

– Что?

– Не смей терять мои вещи! Поняла? Не смей терять то, за что я платил! Будто это… ничто!

Теперь его глаза были холодны как лед, а челюсти стиснуты.

– Верни мне те туфли, а после поговорим.

– Карл? Что за… – крикнула Ниша ему вслед: – А как же мои деньги? Адвокат? Карл! Мне нужна одежда, мои вещи… Карл!

Но он уже отвернулся и прошествовал по лобби.

Из ниоткуда материализовался Ари, и они удалились плечом к плечу, спинами к ней, погруженные в разговор.

18

Сэм сидела в приемной и наблюдала из-за журнала NB «Woman’s Weekly» трехлетней давности за тем, как медсестра в пятнадцатый раз объясняла мужчине в инвалидном кресле, что его семья, включая четверых переругивающихся женщин в окружении целого выводка детишек, не может войти с ним в палату. Она ненавидела это место. Ненавидела почти стерильные приемные, где пахло страхом и поражением. Ненавидела приглушенные разговоры, то, как медленно здесь тянулось время. И больше всего ненавидела, что ей приходилось сюда приходить. В попытке отвлечься Сэм трижды играла в слова на телефоне с незнакомой женщиной из Огайо, дважды попыталась позвонить в тренажерный зал, чтобы вернуть туфли (трубку никто не брал), и ответила на четырнадцать рабочих писем, восемь из которых от Саймона.

– Мне очень жаль, но таковы правила. У многих наших пациентов иммунитет ослаблен, мы не можем рисковать распространением инфекции.

Сэм косилась на сопливых детишек и думала:

«Да это же настоящие рассадники бактерий в кедах».

Но старшую женщину с волосами, собранными в хвост, это не устраивало.

– Мой отец не хочет оставаться в одиночестве. Ему нужны близкие.

– Я хочу быть с семьей.

– Я понимаю, сэр, но это не займет много времени.

– Он хочет, чтобы с ним были родные. Нужно уважать его желания.

Ребенок начал яростно раскачивать кулер с водой возле Сэм. В тот момент, когда он опасно накренился и вот-вот готов был упасть, она протянула руку и остановила аппарат. Мальчишка замер и посмотрел на нее пустым взглядом. Одна из женщин сердито пялилась на нее, словно Сэм совершила преступление, не позволив ребенку уронить кулер.

Медсестра продолжала говорить, с нотками усталости в голосе:

– Мадам, у меня нет выбора. Это больница, мы заботимся обо всех своих пациентах. В правилах сказано, что никто, ни друзья, ни родственники, не должны входить во время процедуры. Можете подождать в столовой, мы сообщим вам, когда все закончится.

– Один он не пойдет.

– Я один не пойду, – старик непреклонно скрестил руки на груди.

– В таком случае, сэр, боюсь, мы не сможем провести лечение.

– Но ему нужны лекарства! Так сказал врач!

– Я уже объяснила вам правила, мадам.

– Нет. Это просто дискриминация. Вы должны уважать желания пациента, а вы игнорируете все его слова. Он же не овощ!

– Я не овощ, – подтвердил тот.

Сэм бросила взгляд на часы. Она провела здесь уже час сорок минут, и за это время медсестра успела разобраться с тремя не пришедшими, истерическим подростком и бесконечным потоком пациентов, считающих личным оскорблением отказ больницы выполнять их прихоти. Она на миг встретилась взглядом с медсестрой и попыталась улыбнуться, однако в этот миг попала в поле зрения той самой женщины с хвостом.

– На что пялишься? – бросила она.

– Ни на что, – ответила Сэм, краснея.

– Не суйся не в свое дело.

– Да, – встряла другая женщина – похоже, ее сестра. Она подошла ближе и остановилась в полуметре от Сэм, расправив плечи и выставив вперед подбородок. – Не лезь, куда не просят.

Сэм попыталась придумать достойный ответ, но тщетно, поэтому просто подняла журнал повыше в надежде скрыть неуместный румянец, окрасивший щеки. В этот момент мальчишка наконец свалил кулер, тот начал извергать воду, и у Сэм мгновенно промокли ноги. Вызвали охрану, начались вопли, воду пытались вытереть, кто-то начал рыдать, и в итоге мужчину проводили вместе со всем скандальным семейством в коридор. В этот момент появилась Андреа.

В лице ни кровинки, губы стиснуты. Сэм подскочила к ней, надевая маску.

– Как все прошло?

– Просто великолепно. Не терпится опять сюда вернуться, – ответила Андреа.

– Благодаря тебе я оказываюсь в лучших местах в городе, – отозвалась Сэм.

– Только не надо орать об этом на каждом углу. А то от желающих прийти отбоя не будет.

Она взяла Сэм под руку, и подруги медленно направились к парковке.

В машине Андреа молчала. Сэм сопровождала ее достаточно часто – и достаточно долго дружила с ней, – чтобы знать, когда оставить ее в покое, а когда попытаться поднять настроение. Но на полпути из больницы она заметила, что костяшки на пальцах подруги совсем побелели, и достала мягкий плед с заднего сиденья.

Остановившись на светофоре, она бережно укрыла им колени спутницы. Они молчали, но через несколько минут Андреа взяла ее за руку, сжала пальцы и не отпускала, пока Сэм не попыталась включить поворотник. На глазах вдруг выступили слезы. Сложно понять, это жест благодарности или утопающего, который хватается за последнюю соломинку.

– Все будет нормально, – произнесла Сэм. – У меня хорошее предчувствие.

На прощание она отдала Андреа семьсот сорок фунтов, чтобы оплатить закладную за этот месяц.

Та ничего не сказала, лишь смотрела на чек, после чего закрыла бледной рукой рот и покачала головой. Она бережно положила чек на полку в буфете и крепко обняла подругу.

Они обе знали: у Андреа нет денег, банк уже несколько месяцев отказывался подтвердить предоставление кредитного отпуска, а пособия не покрывали даже самых скромных расходов.

Только одна из них знала, что это почти все сбережения, оставшиеся у Сэм.

«У меня не было выбора, – говорила она сама себе, пытаясь подавить страх, свивший гнездо в груди. – Андреа бы сделала то же самое для меня».

Следующим утром Сэм как раз разговаривала по телефону со строителем о том, что Фил так и не убрал фургон, когда ее нашел Саймон.

В середине беседы она обернулась, почувствовав чей-то взгляд, и увидела, что босс стоял в паре метров, постукивая пальцем по своим огромным наручным часам, с мрачным видом.

– А вы сами можете его убрать? – пробормотала Сэм в телефон. – Если муж не открывает, возможно, его просто нет дома. Послушайте, ключ спрятан под колесной аркой. Фургон не заперт. Я знаю… я знаю, что колесо спущено. Но вам нужно просто вывезти его на улицу…

Саймон подошел, медленным, уверенным шагом, и вскоре остановился прямо перед ней. Сэм подняла взгляд, прикрыв рукой телефон.

– Мне очень жаль, я на работе. Отсюда я никак не могу вам помочь. Пожалуйста, не надо… я попытаюсь связаться с ним и заставить убрать фургон. Прошу, не уезжайте. Уверена, он все… Алло? Алло?

Саймон жестом позвал ее в свой кабинет и закрыл за ней дверь. Стены были стеклянные, так что все видели, как тебя песочит начальство. Сэм оглянулась и увидела парочку коллег, которые неловко поглядывали на нее со своих рабочих мест. Они знали. Все знали.

Саймон сел, с тяжким вздохом, словно этот разговор причинял ему боль.

– Сэм, боюсь, дошло до того, что я больше не могу игнорировать твою неспособность выполнять свои обязанности.

– Что?

Он не предложил ей сесть.

– Дело в том, что ты не командный игрок.

– Что? Почему вдруг…

– Я дал тебе множество шансов. Но ты не справляешься. На тебя нельзя положиться.