Их окружала тяжелая, давящая тишина.

«Я не люблю сыр? – задумалась она. – И с каких пор?»

– Ясно, – ответил он после паузы. – Я просто хотел… на тебя взглянуть. Убедиться, что все в порядке.

– В полном. Со мной все хорошо. Не нужно за мной приглядывать. Я взрослая женщина! – Сэм наконец подняла голову с пугающей натянутой улыбкой на лице, и увидела в его глазах выражение, от которого в животе словно завязался тугой узел. – Правда. Это очень мило с твоей стороны. Но тебе лучше уйти. Тебе лучше уйти, – повторила она, гораздо жестче, чем намеревалась.

Еще мгновение Джоэл медлил, а затем забрал так и не тронутые сандвичи и вышел из машины.

16

Джесмин не было. Сверившись с графиком, Ниша отметила, что у той несколько отгулов – видимо, за работу в выходные. Хотя ей не хватало веселых разговоров, она порадовалась отсутствию Джесмин. Гнев и чувство вины за то, что из-за нее чуть было не влетело горничной, пропитали душу настолько, что казалось, она сгорит со стыда в буквальном смысле.

Ниша закончила смену в порыве безмолвной ярости, преодолевая череду препятствий в виде грязных ванн и туалетов и бросая убийственные взгляды на любого, кто посмел попросить дополнительный рулон бумаги или пузырек с кондиционером для волос.

Зная, что гости могут на нее пожаловаться, она притворялась, будто не знает английского, одаривая всех угрожающей полуулыбкой и всем видом намекая, что может вернуться и убить любого прямо в кровати.

Ниша успела позвонить шести экспертам по бракоразводным процессам в Нью-Йорке, лишь трое

ответили на ее звонок, причем двое сказали, что их уже нанял Карл. Она звонила в свой банк, и Джефф, специалист по связям с общественностью, обещал связаться с ней, но так этого и не сделал. Четыре раза. Карл. Ниша пыталась оформить кредитку, чтобы жить хотя бы на что-то, но банк отказал, так как у нее не было жилья в Британии.

Карты, выпущенные в США, могли прислать лишь на ее домашний адрес в Нью-Йорке. Почту оттуда, разумеется, ей никто не перенаправит. Карл.

Она звонила Рэю каждый день и болтала с ним о мелочах – что он ел на обед, что он уверен, будто один из его соседей – мормон, но скрывает это; и сын в отчаянии из-за того, что не может отучиться грызть ногти, а Ниша не находила слов, чтобы объяснить, что произошло в их семье. Ее мальчик. Ее славный, хрупкий мальчик, за которого сердце отчаянно болело, остался так далеко, за восемь тысяч километров. Скоро придется обо всем рассказать, однако Ниша боялась причинить ему боль, когда ее нет рядом, когда некому утешить. Слишком скоро после того инцидента.

И за это она ненавидела Карла больше всего.

Во время обеденного перерыва Ниша пряталась на кухне, и Алекс всегда оказывался там – то готовился к вечерней смене, то сидел в углу и читал очередной потрепанный томик, чаще всего про еду. Он не разговаривал с ней, но, едва увидев, откладывал книгу, шел к рабочему месту и готовил, к примеру, омлет с лесными грибами и fines herbes9 под майонезом с трюфелями.

Поставив перед ней тарелку, повар уходил, чтобы дать ей спокойно поесть, всегда ненавязчиво, словно понимал: в душе женщины бушует пламя ярости, и она пытается сдержать его с помощью тонкого пожарного шланга. У него всегда прическа, будто он только что проснулся, глаза вечно казались уставшими, а на теле ни грамма жира.

Не то чтобы Ниша специально присматривалась, просто привыкла краем глаза замечать, в какой физической форме находятся другие, и Алекс был вполне… подтянутым. Вечно уставшим, как все повара (сказывались длинные смены и адские условия на кухне, из-за которых люди старели вдвое быстрее), но подтянутым.

– Чтоб ты знал, я не собираюсь с тобой спать, – сказала Ниша, когда он вручил ей великолепный сандвич со стейком.

Алекс спокойно посмотрел на нее и слегка улыбнулся, словно услышал что-то забавное.

– Хорошо, – ответил он, словно даже не думал о подобном. Это одновременно смущало и злило.

Ниша долго лежала без сна в своем отвратительном номере, и мысли сгущались у ее головы ядовитым черным облаком. Она просыпалась такой разбитой, что лишь чуть поблекшая ярость способна была вынудить ее вернуться в отель «Бентли». Дважды, между двумя и четырьмя часами утра, когда казалось, что в мире не осталось ничего, кроме нее самой, воя сигнализации и воплей ссорящейся парочки в соседней комнате, Ниша хваталась за телефон и набирала один из немногих номеров, которые знала наизусть: Джулианы. Но каждый раз останавливалась, смотрела на слова, удаляла сообщение и откладывала телефон.

Прибавив зарплату к остаткам денег, полученных от Рэя, Ниша поняла, что ее дни в этом отеле сочтены. А затем произошло следующее: «Тауэр Примавера» сообщили, что она больше не может там оставаться. Ниша шла на завтрак к шести тридцати и встретила в коридоре администратора.

– Миссис Кантор, на следующие две недели все комнаты забронированы. Боюсь, завтра утром вам придется освободить номер.

– Куда же мне тогда идти? – спросила Ниша.

Девушка только посмотрела на нее непонимающим взглядом, словно в жизни не слышала такого вопроса.

Направляясь на работу, Ниша гадала, не окажется ли в итоге на улице, как почти потерявшие человеческий облик мужики с посеревшими лицами, спящие в картонных коробках, мимо которых она проходила каждое утро. Теперь никто не отвечал на ее звонки. Ни одна из тех женщин, рядом с которыми она сидела на различных мероприятиях последние восемнадцать лет. Ни одна из так называемых подруг. Карл – а может, Шарлотт – наверняка сообщил обо всем, и теперь она стала неприкасаемой. Представляя, что о ней говорили, Ниша чувствовала унижение, даже находясь по другую сторону Атлантического океана.

«Обычно я бы сказала, что все это просто ужасно, но она всегда была так холодна, что ей как-то даже сложно посочувствовать». – «Мелисса! Как так можно?!»

Ниша шла вдоль реки, пытаясь что-то придумать, и искренне ненавидела этот город. Она ненавидела стоящие машины с пассажирами, чьих лиц не разобрать за стеклами, по которым без устали скользили «дворники». Она ненавидела пустые взгляды тех, кто, как и она, направлялся на работу, проклиная велосипедистов; ненавидела коляски и толкающих их мамочек с вечно поджатыми губами, которым нет дела до собственных детей; ненавидела свистящих вслед строителей и хитрые, оценивающие взгляды мужчин помоложе, кучкующихся возле баров. Ниша ненавидела тот факт, что больше не защищена от всего этого. Теперь она лишь крошечный невидимый атом, падающий во вселенную, полную грязной работы и хаоса.

Ниша шла, подняв воротник, чтобы хоть как-то защититься от холодного и промозглого воздуха, и повязав на шею довольно приличный шерстяной шарф, который не успела сдать в комнату для забытых вещей. К счастью, она не из тех, кто склонен к самоанализу, иначе сказала бы, что Ниша Кантор ни разу в жизни не чувствовала себя настолько несчастной.

– Нам нужно поговорить.

Джесмин появилась под конец ее смены. Как всегда, в нерабочее время, на ней была дутая куртка рубинового цвета и леггинсы, через плечо переброшена сумка на цепочке, а ногти накрашены блестящим, переливчатым голубым лаком.

– Клянусь, я не могла думать ни о чем, кроме того, что случилось во вторник.

Ниша выдернула куртку из шкафчика и захлопнула дверцу.

– То есть о том, как ты вынудила меня вернуть мои же вещи? Ты это хочешь сказать?

Джесмин скорчила рожицу.

– Брось, не надо так. Я же тебе не враг.

Ниша вопросительно посмотрела на нее, но Джесмин уже шла по коридору.

– Живей надевай куртку, – произнесла она. – Ты едешь ко мне.

Они села на первый из двух автобусов, и пока тот с утробным урчанием пробирался через пробки, Джесмин расспрашивала Нишу о ее жизни и о том, что с ней случилось.

То есть ты вплоть до недавнего времени жила в пентхаусе?

Погоди, несмотря на то, что у тебя здесь был дом?

Свой дом? Что, не один? Да сколько же у тебя было домов?! * Серьезно, ты каждый месяц жила в новой стране?

А где вообще был твой дом? В смысле – повсюду?!

А как вышло, что все те шмотки принадлежали тебе? Он давал деньги на расходы каждую неделю?

И сколько? СКОЛЬКО?! У тебя что, никогда работы не было? Так это же не работа… М-да-а…

Что, буквально никто из твоих друзей даже не позвонил? Даже чтобы помочь? Да что это вообще за женщины такие?! (Вот тут было обидно).

А что обо всем этом думает твой сын? (А это еще обиднее).

И когда ты собираешься ему рассказать? Девуля, скрыть такое не выйдет. Кого ты защищаешь? Предателя-муженька, который тебе изменяет?

И вообще, что за ведьма сейчас с ним спит? Ты хоть знаешь эту бабу? Ха! Конечно. НУ, КОНЕЧНО!

И что ты будешь с этим делать?

Джесмин задавала вопросы открыто и без малейшего смущения. Мнение тоже высказывала, не стесняясь в выражениях. Ниша была так поражена подобным способом ведения диалога – в противовес вечным намекам и полутонам, к которым привыкла за годы общения с женами друзей Карла, с бессмысленными улыбками и взглядами искоса, – что злость, в последнее время сжигавшая ее изнутри, начала рассеиваться. Она вдруг обнаружила, что отвечает честно, не думая, может ли собеседница извлечь из ее слов тайную выгоду и использовать их против нее же.

От остановки они десять минут шли пешком, по-прежнему погруженные в беседу, даже не заметив начавшегося дождя. Многоквартирный комплекс, по которому они шли, – Джесмин назвала его микрорайоном – просто огромен, изрезан пустыми тротуарами и оттенен оранжевым светом фонарей.

Ниша держалась поближе, сомневаясь, что сможет выбраться отсюда, если вдруг отстанет от спутницы.

– Просто обалдеть, – подытожила Джесмин, сунув руку в сумочку. – Я, конечно, слышала немало дерьма, но это просто новый уровень.

Она открыла дверь квартиры, и до Ниши запоздало дошло, что эта женщина только что два часа тряслась в лондонских автобусах, просто чтобы найти ее.

Такого крошечного жилья она никогда не видела. у каждой стены, на всех свободных поверхностях громоздились аккуратные пластиковые ящики, битком набитые одеждой, часть которой сохла на всевозможных приспособлениях. Вещи повсюду – висели на дверях или лежали аккуратными стопками на стульях и комодах.

– Грейс? – Джесмин жестом пригласила Нишу на маленькую кухоньку и сразу же оттуда вышла.

–Ты сделала домашнюю работу?

Из другой комнаты, перекрывая шум телевизора, донесся голос:

– Да.

– Просто сделала или это был осмысленный процесс?

– Кто там с тобой?

– Ниша.

Ниша села на край одного из табуретов возле складного стола и сняла куртку. В квартире пахло домашней едой и сладкими мускусными духами.

На газу томилось что-то мясное, и на окне оседала ароматная дымка. Это заставило Нишу осознать, как она привыкла к безликому, выхолощенному, химическому запаху в номере отеля. Затем вспомнила, что больше не сможет там жить. У нее был план – можно ночевать на кушетке в комнате возле прачечных в «Бентли», но вряд ли ей это будет долго сходить с рук.

– Будь повежливее, Грейс! Хоть поздоровайся!

Из-за двери выглянула девчушка лет тринадцати-четырнадцати. Она смотрела на Нишу, и та неуверенно помахала рукой.

– О! А ты симпатичная.

Было слышно, как хохочет Джесмин, приближаясь к кухне.

– Она хочет стать дипломатом.

– Да я в хорошем смысле! Та гречанка, которую ты приводила, выглядела так, словно ее грузовиком переехало.

– Я что, так тебя воспитывала? Учила грубить гостям в моем доме?

– Прости. – Но на лице Грейс не было ни малейших признаков раскаяния. – Ты работаешь с моей мамой?

– Да.

– А, так это ты не знала, как чистить унитаз?

Ниша задумалась.

– Вероятно.

– Ты забросила рис, как я просила? – спросила Джесмин, поднимая крышку на одной из кастрюль.

– Он в духовке, под крышкой.

– Слава богу. Так есть хочется… Грейс, убери свои вещи со стола, будь добра.

Джесмин принялась суетиться на кухне, доставая тарелки из шкафов и протискиваясь мимо Ниши в комнату, где накрывала небольшой столик возле телевизора. Грейс принесла приборы, бросая застенчивые взгляды на гостью, которая сидела посреди суматохи, не зная, что делать.

– Ты из Америки, да? – спросила Грейс. – А в Диснейленде была?

– Я ездила туда с сыном, когда он был в твоем возрасте, но ему там не понравилось.

– Почему?

– Он не любит аттракционы. Предпочитает фильмы и компьютерные игры.

– Всем мальчишкам нравятся игры. Мама не разрешает мне их покупать.

– И правильно делает. Его мозгоправ говорит, что на них подсаживаются, как на наркотики.

– Кто такой «мозгоправ»?

– Психотерапевт. Человек, который помогает вылечить голову.

– Твой сын сумасшедший?

Ниша помедлила с ответом.

– Ну… Возможно, слегка. Разве не все мы такие? – улыбнулась она.

– Нет, – сообщила Грейс и взяла посудное полотенце.

В комнате небольшой диванчик и кресло, на котором покоилась большая стопка постельного белья.

Все углы так проглажены, что, кажется, можно о них порезаться. Рядом гладильная доска. Грейс принесла стаканы и кувшин с водой, а Джесмин раскладывала чистые вещи в пластиковые пакеты, явно позаимствованные из отеля, заклеивая каждый маленькой полоской скотча. Ниша пристально смотрела на монограмму «Бентли».

– Их выбрасывают после первого использования. Я предпочитаю считать это переработкой.

– А я думала, у меня много одежды, – заметила Ниша.

– Так это не мое, – Джесмин жестом позвала за стол. – Мне приносят вещи на глажку и для перешива.

– Что?

– Это моя подработка вне отеля. Глажка и перешив одежды.

Ниша пораженно смотрела на женщину. Она-то, закончив смену в «Бентли», обычно валится с ног, сил хватает на то, чтобы дойти до номера и принять душ. Сама мысль опять взяться за работу, невыносима.