Джесмин смотрела на нее, не в силах уловить смысл сказанного.

– Ты замужем за тем типом в пентхаусе?

– Да. Уже восемнадцать лет, чтоб его! Была, пока на прошлой неделе он не решил выбросить меня вон.

Джесмин покачала головой.

– Ты вошла туда за своей одеждой? Но как…

– У меня не было ничего. Ничего. Пришлось надеть одежду с чужого плеча! – Порывшись в кармане, Ниша нащупала пропуск и вернула его горничной. – Держи. Я забрала то, за чем пришла.

– Так нельзя.

– Это не воровство. Это мои вещи.

– Ниша… это плохая идея. Остановись.

– Прости, Джес. Была рада с тобой познакомиться. Ты очень хороший человек. Ты мне нравишься, а это бывает редко. Но свою одежду я заберу.

Джесмин посмотрела на карточку.

– Нет-нет-нет, только не это! Ты вошла туда по моему пропуску! Он именной. Если ты украдешь одежду, все это повесят на меня.

– Я скажу им, что ты ни при чем. Позвоню. Что угодно.

– Ниша. Я черная мать-одиночка из Пекхэма. Только что ты вошла по моему пропуску в комнату, откуда вынесла одежду на сколько – десять тысяч фунтов?

– Скорее, на тридцать, – оскорбленно поправила Ниша.

– Нам нужно быстрее все вернуть. Мы с этим разберемся, девонька. Но не так.

– Нет! – упрямилась Ниша, однако Джесмин крепко схватила ее за руку.

– Не поступай так со мной. У всех будут неприятности, если ты настоишь на своем. Мне нужна эта работа, Ниш. Отчаянно нужна. И я трудилась как проклятая, чтобы добиться этого места. Вдвое больше, чем большинство людей. Ты просто не знаешь, каково это. Не можешь знать. Не вздумай теперь все испортить.

В голосе Джесмин сквозила стальная решимость, за которой проскальзывало искреннее беспокойство. Ниша ощутила укол сомнения. Она вспомнила, как горничная отдала ей двадцать фунтов – почти незнакомому человеку.

У нее вырвался низкий стон.

– Прошу тебя, Джес. Ты не представляешь, через что я прошла. Он отнял у меня все. Мне нужны мои вещи. Необходимы.

– Если все так, как ты говоришь, мы разберемся, – тихо убеждала ее Джесмин. – Но не таким способом.

Две женщины смотрели друг другу в глаза.

И вдруг все закончилось. Ниша знала, что не сможет поступить так с единственным человеком, который отнесся к ней с душой.

– Гр-р-р! Да чтоб его! – закричала она.

– Знаю, милая. Я все понимаю. Пошли, – произнесла Джесмин. Ее тон вдруг стал резким. – Идем со мной. Надо все вернуть до того, как пропажу заметят. Боже правый, как же живот болит… Вот что ты со мной делаешь?

Когда они поднимались, в лифте царила тишина, но Джесмин то и дело поглядывала на нее, словно пытаясь переосмыслить все, что раньше считала истиной. На седьмом этаже женщины вновь обменялись взглядами. А когда лифт остановился, услышали голоса. Громкие мужские голоса. Кто-то вернулся в номер.

Не медля ни секунды, Джесмин хлопнула ладонью по кнопке спуска. Лифт замер – двери уже начали разъезжаться, и машина не понимала, с чего вдруг такая резкая перемена. Затем они снова закрылись, и кабинка устремилась вниз.

Они вышли на шестом этаже. У Ниши голова шла кругом.

– Что нам теперь делать?

Джес подняла палец, словно нашла решение. И нажала кнопку на рации.

– Виктор? Сделаешь мне одолжение, дружок? Мне нужно… пятнадцать-двадцать вешалок.

С пакетами. Да, да. Как можно быстрее. Спасибо, приятель. Я возле номера шесть-два-шесть. За мной должок.

Не прошло и двух минут, как Виктор, высокий литовец с грустным взглядом, принес вешалки, едва ли не бегом.

– Развесь на них одежду. Живей. Поможешь нам, Вик?

Ниша послушно цепляла свои наряды на пластиковые вешалки. Работали молча. Негнущимися пальцами она пыталась разгладить воротнички на вешалках, неловко проталкивая проволочные каркасы через крошечные отверстия в прозрачных пакетах. Вскоре на тележке лежала огромная груда одежды. Джес вновь завезла ее в лифт и махнула рукой Нише.

– Надень маску. И опусти голову.

Двери открылись на седьмом этаже. Джесмин жестом велела Нише остаться в лифте.

– Обслуживание номера! – громко объявила она.

Какой-то человек (Стив, что ли? Ниша послушно опустила голову и толком его не видела) появился в дверях.

– Что это?

– Ваш заказ из химчистки. – Джесмин сняла с тележки завернутую в полиэтилен одежду.

– Из химчистки! – обернувшись, крикнул Стив.

Она услышала из кабинета голос Карла.

– Что за химчистка? Я не заказывал.

У Ниши замерло сердце.

Но Джесмин вышла вперед.

– Ваша жена договорилась, чтобы ее одежду забрали в химчистку, сэр. Мы возвращаем заказ.

Оставайся здесь, – прошептала она Нише уголком губ.

– Моя жена? Я же сказал Фредерику, что платить за нее не буду!

– Насколько я знаю, заказ был сделан заранее, сэр. Я просто привезла одежду сейчас.

В голосе бывшего послышалась злость.

– Я сказал ему, что она не имеет права делать что-либо за мой счет. Никаких услуг. Он должен был отменить все заказы!

Джесмин исчезла. Ниша слышала шелест, когда вешалки возвращались на прежнее место. Голоса теперь звучали приглушенно.

– Мне очень жаль, сэр, – спокойно говорила горничная. – Видимо, произошла какая-то накладка с прачечной. Я прослежу, чтобы услугу исключили из счета.

Она зашла в лифт, забрала вторую часть вещей и снова скрылась из вида.

– Вы что, все почистили?

– Очевидно, это ошибка нашего отеля, сэр.

Я позабочусь, чтобы чистка этих вещей не вошла в счет.

Тон голоса Карла слегка изменился. Он любил халяву. Словно считал, что бесплатные услуги ему причитаются, будто сама вселенная посылала ему то, чего он достоин. Ворочал миллионами, но, если вдруг получал что-то просто так, радовался, как ребенок бесплатной конфетке в магазине.

– Хорошо. Сделайте пометку, что любые заказы, сделанные до того, как она отсюда ушла, нужно отменить. Ясно? Чтобы больше подобного не повторялось.

– Разумеется. Считайте, уже сделано. Благодарю вас за понимание, сэр. Мне действительно очень жаль.

Джесмин зашла в лифт, и Ниша отвернулась на случай, если вдруг материализуется Карл.

Но горничная уже нажала на кнопку, и лифт, вздрогнув, направился вниз.

***

После этого Джесмин не говорила ни слова. Они завершила уборку в полной тишине. Ниша была потрясена до глубины души. Столько дней она думала, что произойдет, когда она наконец вернется в пентхаус – и каков итог? Они вернули все вещи до последней! Сами привезли их в руки той ведьмы!

А ее саму при виде одежды настолько ослепил гнев, что она напрочь забыла, что пригодилось бы куда больше – драгоценности, деньги в столе…

Наступило время перерыва, однако Нише не хотелось идти в раздевалку. Она не желала отвечать на расспросы Джесмин и остальных, как и думать о том, что произошло. Вместо этого она направилась по коридору на кухню. После обеда там почти никого не было, шеф-повары и помощники пользовались возможностью отдохнуть между обедом и ужином: кто-то спал, кто-то украдкой курил на улице. Ниша весь день ничего не ела и теперь подошла к столу, на котором обычно лежали сэндвичи. Там пусто, на подносе лишь несколько крошек.

Крошки. Вот все, что осталось от ее жизни. Она подняла стальной поднос, пристально посмотрела на него и, не успев даже задуматься, швырнула на пол. Раздался грохот. Обернувшись, Ниша схватила стопку чистых фартуков и бросил туда же.

Потом пластиковые миски. Они отскакивали от нержавеющей стали.

– Гребаная хрень! Что за хрень творится в моей жизни?! – Она зажмурилась, сжала кулаки и зарычала. Рык получился глубинным, звериным, вырвавшимся словно из самой глубины. Ниша согнулась пополам и упала на колени, обхватив себя руками, словно у нее разболелся живот.

Когда наконец открыла глаза, все еще не в силах отдышаться, то поняла, что за ней кто-то наблюдает. Обернувшись, она заметила высокого человека у кулинарной станции. Алекс. Он стоял, прислонившись к плите, скрестив руки. На форменных клетчатых брюках остались мелкие пятнышки после утренней смены.

– Что? – с вызовом бросила она. – Что?

Ниша смотрела на оставшийся после нее бардак.

Затем встала на ноги и, помедлив мгновение, начала собирать фартуки, складывая их на место, сердито прихлопывая рукой. С лицом, по-прежнему перекошенным от злости, она подбирала миски, собирая их в стопку на ходу, а следом и стальной поднос.

Волосы выбились из хвоста, и Ниша убрала их с лица, а потом завязала узлом на затылке.

Обернувшись, она обнаружила, что Алекс по-прежнему наблюдал за ней.

– Что? – спросила она, скривившись. – Никогда не видел, как кто-то бесится?

Не изменившись в лице, но чуть помедлив, он спокойно произнес по-английски с сильным акцентом:

– Ты очень красивая женщина. – А потом добавил: – Очень сердитая. Но очень красивая.

У Ниши отвисла челюсть. Алекс повернулся к плите и достал небольшую сковородку. Затем подошел к огромному холодильнику в углу и вернулся с охапкой разных ингредиентов.

Она стояла столбом, не понимая, что именно видит. Алекс, повернув голову, кивнул на стул в уголке.

– Сядь, – скомандовал он.

Ниша подошла ближе не без сомнения и села, по-прежнему прижимая к груди поднятый с пола поднос. Алекс больше ничего не сказал. Он смешивал что-то в миске, орудуя венчиком со скоростью и мастерством человека, для которого это рутина, и на покрытом татуировками предплечье ясно прорисовывались мышцы. Ловко порубил зелень острым ножом и бросил ее в миску, затем потянулся к тостеру и извлек на свет божий два идеально поджаренных кусочка хлеба, чтобы тут же смазать их сливочным маслом. Повернувшись к ней спиной, достал тарелку из низкой духовки и поколдовал над ней. Затем подошел и вручил ее Нише.

– Ешь, – снова скомандовал Алекс, достал салфетку и подал ей. Не дожидаясь благодарности, он вернулся на рабочее место, размашисто протирать столешницу и очищать сковородки, которые затем отнес в мойку. На несколько минут он скрылся из вида; было слышно только грохот мисок и журчание воды. Алекс вернулся, когда Ниша уже подбиралась к половине второго тоста.

Таких восхитительных яиц Бенедикт она никогда в жизни не ела. От наслаждения по телу растекалась слабость. Ниша способна была лишь молча смотреть на повара, не в силах перестать жевать, и он легонько кивнул, словно понимая ее чувства.

– Сложно сердиться, когда ты вкусно поел, – произнес Алекс.

Дождавшись, пока она покончит с тостом, он без слов забрал тарелку. К тому моменту, как к Нише вернулся дар речи, повар уже развернулся и исчез.

15

Сэм вошла и увидела, как отец и мать стоят на четвереньках среди разбросанных газет.

Он изо всех сил давил на какое-то неведомое устройство, отжимая влагу из бруска папье-маше.

Их гостиная всегда была завалена книгами и стопками газет, на всех поверхностях лежало что-то, что ни в коем случае нельзя убирать, ведь они и так прекрасно знают, где что находится. И вот, теперь мать скармливала газеты шредеру, а отец, покряхтывая от натуги, выжимал струйки воды в старую детскую ванночку. Из-за шума шредера родители явно не услышали, что она пришла. Сэм пробралась через груды газет и наклонилась, чтобы помахать ладонью перед лицом отца. Тот уже побурел от натуги, в волосах застряли мелкие обрывки газет.

– Привет, милая! – произнес он одними губами, без звука.

Меррин остановила шредер на середине листка.

– Мы делаем дрова из бумаги! – громогласно объявила она, словно шредер по-прежнему работает, хотя сейчас тишину нарушало лишь тяжелое дыхание мужчины.

– Твой отец увидел один ролик на «Ютубе». Мы спасаем планету!

– Ты положила «Нейшенал Джеографикс» не в ту стопку! – воскликнул отец, отклонившись от темы.

– Вовсе нет, Том. Эти журналы лежат там, потому что в бумаге содержатся вредные вещества. Мы

умрем во сне, если будем их жечь, и все из-за глянца. К тому же, по словам трубочистов, на стенках камина будет скапливаться смола. Так что только газеты. Том, в этом брикете слишком много влаги. Так он у нас будет сохнуть не один год.

– Я знаю.

– Так нажми посильнее!

– Сделай сама, раз такая умная!

– Я заварю чай, – сказала Сэм и направилась через гостиную к кухне.

Много лет она ощущала странное успокоение при виде контролируемого хаоса на кухне у родителей – с наклейками «Гринпис» на досках и старыми фотографиями времен их молодости. Банки и специи толкались боками на всех столешницах, куда их ставили во время готовки, а потом так и забывали. Но в последнее время она начала замечать явные признаки пренебрежения гигиеной: на столах обнаруживались старые то яблоки, то вчерашние йогурты.

Тревожные звоночки, предупреждающие о грядущих хлопотах и ответственности. Об уборщице родители и слышать не хотели, это против их социалистических убеждений. Зато вполне устраивало, что дочь два раза в неделю кое-как выкраивала время, чтобы прийти и прибраться. Надев мамины резиновые перчатки, Сэм начала складывать грязную посуду в раковину, краем уха прислушиваясь к продолжающемуся спору.

– Я отжал его уже раз двадцать, не понимаю, откуда берется вода!

– Ты же не залила чайник доверху? Это не экологично. – С этими словами на кухню вошла мать,

вытирая руки о джинсы. На ней малиновый джемпер, поверх него другой, серый, но оба протерлись на локтях, и сквозь дыры проглядывает светлая кожа.

– Нет, мам. Я отмерила три чашки.

– Возимся с обеда, а сделали всего два брикета. Как отапливать ими дом, ума не приложу. Честное слово. У нас сарай битком набит старыми газетами, я все время твержу твоему отцу, что таки до пожара недалеко.

Иронии в этом она явно не замечала. Сэм мыла посуду, пока мать заваривала чай и снимала крышки с разных банок, тихо вздыхая, когда там, вопреки ожиданиям, не оказывалось сладостей или печенья. Из комнаты то и дело доносились ругательства пополам с кряхтением – отец явно не оставлял попыток дожать брикет из папье-маше.