– Но мы не платили за него дорожный сбор.

– Значит, придется оплатить. Дес не доберется до стены, если фургон будет стоять на том же месте.

Или, может, у кого-то из твоих друзей есть гараж? Вдруг они согласятся его приютить?

– Как-то неудобно просить ребят.

Сэм на мгновение прикрыла глаза.

– Мы с ними давно не общались. Будет как-то… – он умолк.

– Фил. Милый. Фургон надо убрать. Любым способом. Было бы здорово, если бы ты его нашел.

У меня здесь дел по горло.

Долгая пауза.

– А нельзя немного отложить? Вряд ли сейчас у меня хватит на это сил.

В этот момент в Сэм начал закипать гнев.

– На что? На то, чтобы сдвинуть фургон на пару метров?

– На все эти налоги с техосмотром. И… Я честно не знаю, куда его поставить. Я сейчас не могу с этим разбираться.

– Придется что-то придумать. Потому что скоро придет строитель.

– Перенеси на недельку. Я об этом подумаю.

– Нет, Фил. – Сэм и сама слышала, что голос стал выше и громче, еще немного – и она сорвется на крик. – Я не буду ничего переносить. У меня ушло несколько месяцев на то, чтобы его найти, за это время он возьмется за другую работу. К тому же та стена в аварийном состоянии, это опасно. Ты и сам знаешь. Если кто-то залезет на нее и упадет, то может серьезно пострадать. А отвечать будем мы. Так что разберись с этим дурацким фургоном и сдвинь его. И мы продолжим оба жить своей жизнью, хорошо?

Ответом стало долгое молчание.

– Не нужно так злиться, – мрачно ответил он. – Я делаю все, что могу.

– Правда? Нет, серьезно? – В душе Сэм словно распахнулась неведомая дверца, и она не смогла сдерживать слова – они рвались наружу, как катящиеся камни. – Я работаю на износ, кручусь по дому, пытаюсь приглядывать за Андреа, Кэт и нашей дурной собакой, терплю гребаного Саймона, а ты по шестнадцать часов в день валяешься на диване и еще шесть часов в кровати. Когда ты в последний раз ходил в магазин? А гулял с Кевином? Хотя бы подметал на кухне? Что ты делаешь, помимо того, что старательно жалеешь себя? Да ничего! Ты ничего не делаешь! Только упиваешься своими страданиями! Больше ты ничего не делаешь.

Тишина. А потом Фил ответил:

– Восемь. Восемь часов в кровати.

– Что?

– В сутках двадцать четыре часа. Шестнадцать часов на диване. Значит, еще восемь на сон.

– В самом-то деле, Фил! Ты знаешь, что я имею в виду. Просто уже сделай что-то, а? Я знаю, тебе тяжело, кажется, что жизнь – сложная штука, и это так и есть. Господи, я сама это понимаю. Но иногда надо встать и как-то идти дальше! Именно этим я занимаюсь уже несколько месяцев и больше не могу тащить все одна. Слышишь? Не могу!

На сей раз Сэм не стала дожидаться ответа. Она бросила трубку и уставилась в стену, под бешеный стук собственного сердца.

И в тот момент, когда Сэм обернулась, она увидела в дверях Саймона.

– «Терплю гребаного Саймона», – кивнув, медленно цитировал босс со странной ухмылкой на лице. – Интересно. Я как раз собирался сказать, что тебе нужно повторно обговорить заказ Биллсона. В главном офисе считают, что поля слишком малы.

Он развернулся и ретировался. Сэм смотрела на размякший сандвич в обертке, который лежал у нее на коленях. В ушах отдавалось биение сердца, и она, толком не сознавая, что делает, изо всех сил швырнула бутерброд через всю комнату в стену так, что только ошметки полетели.

Через семь минут Сэм поправила пиджак, поднялась и собрала бумажным полотенцем все до единого зерна кукурузы с ковра, протерла влажной тряпкой со стены майонез и сливочное масло, а затем осторожно отправила все это в мусорку.

12

—Так… что мне делать?

– А что вы хотите сделать?

Фил смотрел на собеседника, пытаясь понять, это вопрос с подвохом или нет. Если он сядет вплотную к нему, будет ли выглядеть жалко? Или странно? Но ложиться, пожалуй, не стоит. Он побаивался, что в этом случае сразу же заснет.

В последнее время он часто засыпал. Не примут ли его тогда за сумасшедшего?

Мужчина словно читал его мысли.

– Кому-то комфортнее сидеть, другим – лежать. Вопрос в том, как удобнее лично вам. Поколебавшись, Фил сел на край плетеного диванчика из ротанга, на некотором расстоянии от врача. Тот смотрел на него и ждал. Фил подумал: может, прямо сейчас подняться и уйти? В конце концов, его здесь ничто не держит… Но Кэт настаивала, чтобы он пошел на прием, а с дочерью на удивление сложно спорить.

– Говорить должен я? Или вы?

– Можете начать, а потом поговорим вместе.

– Я не знаю, что сказать.

Долгая тишина.

– Что привело вас сюда, Филип?

– Фил. Лучше Фил.

– Как скажете.

Фил смотрел в пол.

– Мой врач. Точнее, он не привел меня сюда, но сказал, что, если я не хочу принимать антидепрессанты, лучше попробовать разговорную терапию, – и почесал в затылке. – Еще моя дочь. Она… обо мне беспокоится. Глупо, конечно.

– То есть вы не хотели приходить?

– Я британец. – Фил попытался улыбнуться. – Мы не очень щедры на чувства.

– С этим я бы поспорил, – сообщил доктор Ковиц. – Думаю, британцы очень даже щедры на эмоции. А вот выражать их умеют не так хорошо, – улыбнулся он.

Фил выжал ответную улыбку. Похоже, от него ждали именно этого.

– Хотите поговорить о том, что изначально привело вас к врачу?

Фил ощутил, как в груди все сжалось – рефлекторно, как и всегда, когда речь заходила о событиях прошлого года.

– Для начала, обрисуем ситуацию самыми простыми словами. Вы сказали, у вас умер отец. Это произошло неожиданно?

Некоторые чувства слишком сложно облечь в слова. Последние месяцы жизни отца были таким тяжелым испытанием, а воспоминания о них так мрачны, что Филу стало страшно. Вдруг, если он вновь обратится к ним, его, как маленькую планету, затянет в черную дыру? В огромный, пугающий вакуум, откуда не будет выхода?

Он легонько кашлянул.

– Да и нет, – ответил Фил, ерзая на диванчике. – Да, так как он был в хорошей форме для своих семидесяти пяти. И нет, потому что, узнав о диагнозе, мы несколько месяцев наблюдали, как он угасает.

– Рак?

– Да.

– Вы были близки?

– Э… да.

– Мне очень жаль. Должно быть, вам было очень тяжело.

– Я-то в порядке. Он прожил хорошую жизнь. Дело… в моей маме. Они пятьдесят лет прожили вместе. Больше всего я волнуюсь о ней.

– И как у нее дела?

В том-то и дело. С Нэнси все в порядке. Первые полгода после смерти отца он собирался с силами перед каждым вечерним звонком. Каждый разговор мать начинала дрожащим голосом, пытаясь храбриться, говорила о разных мелочах – мол, разобрала ящик с вещами, что-то выбросила из сарая… а потом теряла самообладание: «Мне так его не хватает, сынок…»

Фил научился бояться этих мгновений, ощущения бессилия и грусти, неспособности облегчить чужую ношу. Они с Сэм каждые выходные приезжали к Нэнси, выбирались с ней в паб на обед или готовили дома жаркое, болтали, все вместе мыли посуду… Она казалась такой потерянной, словно физически не могла существовать без отца. Мать ни разу в жизни не платила по счетам, не ездила на техосмотр, не ела в кафе или ресторане без мужа. Она утратила интерес к еде, перестала выходить. Жила одними воспоминаниями, разговаривая лишь о событиях последних месяцев. Может, следовало что-то сделать иначе? Может, она что-то упустила? Фил даже подумывал, не предложить ли матери переехать к ним. Казалось, одна она никак не справится. Их остановило только то, что в доме не было лишней комнаты.

Потом вдруг все изменилось. Мать горевала, горевала, а как-то раз он пришел – и она спокойно сушит феном волосы, уже накрасив губы.

– Я хорошенько все обдумала и решила, что Рич не хотел бы, чтобы я все время сидела и плакала.

Думаю, он бы на меня рассердился. Покажешь, как заливать в машину масло?

На этом все. Два месяца назад она стала волонтером в региональном центре для беженцев, каждый вторник вела кулинарные занятия по выпечке. Фил не знал, правда ли кому-то из этих бедняг жизненно необходимо научиться делать торт «Сэндвич Виктория», но Нэнси сказала, что дело не в еде: «Людям нужно занятие и общество друг друга. К тому же от кусочка торта всем становится лучше, верно? Это факт».

Она сообщила, что ей самой так легче, она чувствует себя полезной. Слушая рассказы беженцев, мать благодарна за свою мирную жизнь, в которой было так много любви. Она – женщина, много лет избегавшая чеснока, так как он «слишком чуждый нам», – даже прониклась блюдами, которые для нее готовили ученики.

– Все такое острое, Фил, честное слово! У меня щеки были как свекла! Но довольно-таки вкусно.

Он радовался за мать, и при этом его странным образом тревожил факт, что она смогла жить дальше своей жизнью. Филу не удалось. По ночам снилось, как он сидит у постели отца, который стискивает исхудавшей рукой его ладонь – на удивление крепко. Задыхаясь, он с яростью посмотрел на Фила поверх кислородной маски – так, словно ненавидел собственного сына. Эти пронзительные глаза он видел каждый раз, стоило закрыть свои.

– У нее все хорошо, – ответил Фил. – Так сказать… учитывая обстоятельства.

– Вот оно что, – отозвался доктор Ковиц. – Это серьезное событие. С ним сложно справиться. Есть еще что-то, что доставляет вам беспокойство?

«Я потерял работу, жена утратила всякое уважение ко мне, дочь считает, что я тюфяк, который не видит смысла в том, чтобы переодеваться и даже мыться. Я больше не встречаюсь с друзьями, кому охота тратить время на несчастного человека?»

«Я слишком устал, чтобы выходить из дома. Снаружи все напоминает о том, что я так и не сделал. Даже мусор вынести не могу, поскольку, когда мою пластиковые поддоны, это кажется глупым. Какой вообще смысл мыть одноразовую посуду из-под куриных бедрышек, когда Китай выбрасывает в воздух миллиард тонн углекислого газа в минуту? Я не могу смотреть новости, от них хочется спрятаться с головой под одеяло, а при виде наводнений и пожаров мне становится страшно за внуков, которых у меня пока даже нет. Поэтому я остаюсь на диване, где безопасно, и смотрю передачи, в которых люди покупают и продают антикварные штучки вроде жука-денщика7, чтобы заработать пару фунтов, или в которых женщины в ярких платьях обсуждают диеты и мыльные оперы. Единственная причина, по которой я смотрю все это, – тишина для меня невыносима. Просто невыносима».

«И да, жена страшно устала от меня, но каждый раз, когда я пытаюсь помочь, она лишь вздыхает или тихо цыкает, ведь я все делаю не так. Раньше она меня любила, а теперь взглядом ясно показывает, что я бесполезен. Так что я притворяюсь спящим, чтобы ей не мешать, а потом дочь, которая умнее нас обоих, заходит и говорит: "Пап, тебе надо встать. Сейчас же". Можно подумать, она – мать подростка или главный добытчик в доме. Но я не могу ей объяснить, что хочу только спать. Как минимум раз в день я понимаю, что единственное, о чем могу думать, – это кровать, которая так и ждет, когда я наконец заберусь в нее. И я вновь и вновь дожидаюсь, когда все уйдут, чтобы пойти наверх и еще на несколько часов погрузиться в забвение».

«Да, врач велел изменить рацион, но, по правде говоря, у меня нет сил компоновать питательные завтраки, обеды и ужины. Поэтому я ем печенье и тосты с маслом. А потом вижу, как бока все больше округляются, и презираю себя еще и за это».

– Беспокойство? – произнес Фил вслух. – Да так, по мелочи. Обычные дела.

Доктор Ковиц смотрел на него поверх блокнота. Фил заметил на столе две коробочки с платками и рассеянно думал, сколько человек каждый день плачут в этом кабинете. Может, доктор Ковиц после каждого сеанса выбрасывает груду бумажек из корзины, чтобы его кабинет не казался самым грустным местом на земле? Интересно, что бы сделал врач, если бы он, Фил, сейчас улегся на диван и разрыдался?.. Беда в том, что если бы он позволил себе дать слабину, то, наверное, уже никогда бы не успокоился.

– Обычные дела, – задумчиво повторил доктор Ковиц. – Интересная концепция. На ваш взгляд, есть такое понятие, как обычные дела?

– Как сказать… Если серьезно, на что мне жаловаться?

Он улыбнулся врачу. На что? Это просто смешно. По сравнению с большинством других, Филу дано многое. У него довольно здоровый организм. У него есть дом, хотя к нему и прилагается солидная закладная. Есть жена. Есть дочь. Наверное, однажды он снова найдет работу. Он не убегает от вооруженных террористов и не ходит за водой за сорок миль от дома. Ему не приходится голодать самому или успокаивать плачущих от голода детей.

Да и вообще, что может сделать этот человек со своей плетеной мебелью и коробками платков? Какой толк от говорильни? Судьбу его отца этим не изменить. Сэм тоже легче не станет. Новую работу он не найдет, да и дочь не перестанет смотреть так, словно он стал каким-то замученным мутантом в зоопарке. Это смешно. Это все просто смешно.

– Пожалуй, мне стоит уйти.

– Уйти?

– Есть люди, которым помощь нужна гораздо больше, чем мне. Я… кажется, это не для меня. Извините.

Доктор Ковиц не пытался его остановить. Только наблюдал.

– Хорошо, Фил, – произнес он. – Как скажете. Я оставлю для вас окно на следующей неделе и буду надеяться, что вы вернетесь.

– В этом нет нужды.

– А я думаю, есть.

Доктор поднялся прежде, чем Фил успел сказать, что провожать его не нужно, первым прошел к двери и открыл ее. А затем тихо произнес:

– Надеюсь увидеть вас на следующей неделе.

Путь домой занял у Фила двадцать три минуты.

Войдя, он закрыл за собой дверь, погладил пса и, тяжело поднявшись по лестнице, направился к кровати.

13

Тренажерный зал закрыли на неопределенный срок. Вчера Ниша прошла туда по пути домой и долго смотрела на объявление, чтобы как-то примириться с этим фактом. Одежда, вещи, которые делали ее собой, никогда к ней не вернутся. Ниша сама не знала, почему так беспокоилась из-за этих туфель – может, потому что это последний подарок от него, символ их брака. Карл подарил их красивым жестом, восхищался ею, хотел, чтобы в самые важные поездки она отправлялась в них.