В 7.15 утра мы отправились из Прокопи в долину Суганли. По своим монолитным церквям это второй по значимости центр Каппадокии после Корам. Местные жители рассказывали о стоявших здесь некогда трехстах шестидесяти пяти церквях. Число это принадлежит сказанию, которое можно слышать иной раз и в Греции. Тем не менее, мой путеводитель сообщает, что видел здесь так много часовен, что даже не стал пытаться составить их перечень.

Мне хотелось, чтобы мы двинулись мало-помалу по тропам прямо на юг: Синас, Архангел, Тамис, Совес вплоть до Потамий, однако этого не произошло. Из Прокопи мы поехали по широкой дороге, которая охватывает с востока территорию до Кара-Гисар (ныне Есиль-Гисар), куда мы прибыли через полтора часа. Говорят, что это древняя Кизистра, о которой упоминает Птолемей. Пол Люка (Paul Lucas), побывавший в этом поселке в начале XVIII века, пишет, что видел здесь всюду множество развалин храмов и дворцов. Я же не увидел ничего, что напоминало бы об этом.

Мы оставили автомобиль на центральной площади и отправились в Суганли на джипе. Дорога очень плохая: за час чуть более 10 километров. В начале всюду были сады: ореховые и абрикосовые деревья, ягоды. Растительность закончилась у небольшого селения с быстрой проточной водой, и начался подъем на крутую гору. Всюду были крупные камни. Два-три раза приходилось выходить, что-бы помочь джипу двигаться. От развилки мы двинулись направо. Первые прорезанные скалы черноватого цвета, поржавевшего сверху до рыжеватого с вертикальными монолитными сторонами, гладкие, становящиеся на вершине трубчатыми, словно трубы церковного органа. Здесь другой вид. В Корамах пейзаж, хотя и насыщенный духами, обладает розовой мягкостью, танцующим разнообразием, а здесь он неподвижен и дик. Стороны скал возвышаются грозно, словно запертые крепости. И при этом всюду прекрасное сиреневое небо.

У подножья горы, справа от нас обитаемые конусы, затем поля с сеном и на расстоянии голоса дорога, по которой мы проезжаем. Дорога проходит под аркой, которая примыкает к жилищу: внизу – лесистая долина, а напротив – столь же крутая гора. Естественно, дорога, жилище, арка – все это единая скала. После арки слева открывается лесистая долина Балек-Дере.

Суганли – селение с несколькими домами хорошей постройки с краеугольными камнями, высеченными из песчаника из лавы Аргея. Я зашел в один из них с двумя-тремя просторными комнатами, в одной из которых мне показали исполинский пифос старых времен: несмотря на то, что им пользовались, он был все еще закопан на месте его находки. Собравшиеся вокруг крестьяне разглядывали нас с удивлением. Нас спросили, не немцы ли мы. Мы ответили, что мы греки. Они сказали, что вот уже восемь лет не видели иностранцев. Люди были гостеприимны. Был байрам, и нас угостили традиционным напитком – айраном: это йогурт, растворенный в воде. Они добросердечно согласились показать нам церкви. Некоторые из них они называли «джинивиз» (генуэзскими): возможно, это название стало означать вообще «франка», иностранца. Нам сказали, что в прошлом ромеи из Нев-Сехира (Нового Города) приезжали сюда на отдых. Возможно, они были из Потамий, не знаю.

Первая церковь – небольшая, близнечная, Балек-Килисе. Она высечена в боку скалы справа от нас: взобраться к ней трудно.

Церковь располагает двумя параллельными крыльями: первое выходит к алтарю, который видно справа и отделен от глубинного крыла грубыми квадратными колоннами неправильной формы и арками. Краски здесь темнее, чем в церквях Корам – темно-зеленая и черепичная. Лица представляют собой ярко выраженные анатолийские физиономии. Нетрудно поверить, что здесь потрудились руки армян, как предполагает мой путеводитель. Искусство здесь неумелое, грубое. Линии без изящества в складках тканей, на запавших мужских лицах или в круглых женских. Сразу за входом – Распятие. Фигура Христа уничтожена: белая штукатурка указывает на очертания его тела. Кажется, что его изъяли целиком. И вообще живописные изображения очень пострадали. Кое-где видны примитивные линии первоначального декора – прямо на скале. Так же уничтожена небольшая фигура справа под Распятым с надписью «Ο ΕΣΟΠΟΣ» («иссоп»). Как я уже отметил выше ложное толкование «αγραυλούντες» при изображении пастухов, также и здесь этот небольшой часто встречающийся «έσοπος» появился из цитаты из Иоанна: σπόγγον οὖν μεστὸν τοῦ ὄξους ὑσσώπῳ περιθέντες «напоив уксусом губку и наложив на иссоп, поднесли к устам Его». Трость уксуса стала человеком. Есть и другие примеры такого рода, которые следовало бы рассмотреть вместе с чувством языка этих монахов. Рядом с «έσοπος» – длинный ствол дерева, с кистью на вершине – возможно кипарис. Разбойник распят на соседнем кресте со связанными за деревом руками. На притолоке входа хорошо просматривается конь, который скачет и тащит привязанного к его хвосту за волосы маленького человечка. Мой путеводитель уточняет: «Ο ΑΓΗΟΣ ΟΡΕΣΤΗΟΣ» «святой Орестий» и добавляет, что это единственное в монолитных церквях изображение этой сцены, о которой сообщают жития. В крыле в глубине довольно пострадавшее изображение: два запряженных в плуг быка вспахивают желтое поле. Нигде больше не видел я такого или аналогичного «мирского» изображения. Словно даритель был крестьянином или же речь идет о скромном изображении великолепного весеннего изречения Назианзина: «Уже земледелец водружает в землю плуг, возводя взор горе и призывая в помощь Подателя плодов; уже ведет он под ярмо вола-оратая, нарезывает пышную борозду и веселится надеждами»[17]. На тимпане глубинного крыла – «Вода испытания». Захарий – треугольное азиатское лицо с бородой и опущенными вниз усами, которые завершаются клином, в пирамидальной митре подает чашу Марии, стоящей справа от него, тогда как слева – церковь, похожая на церковь Димитрия Лумбардиариса[18] с колокольней сверху. Впрочем, неизвестно, является ли то, что названо мной «колокольней», неудачно нарисованным куполом. Снова отмеченная мной мысль о декорации.

В другой часовне, которую я видел Белек-Дере, фресок не было. Было только несколько украшений зеленого и оранжевого цветов. Эта часовня того же типа, что и предыдущая. Внешнее крыло отделяют от внутреннего три арки. На голых стенах видны царапины, оставленные рубившими скалу орудиями. Множество больших и малых могил. На одной из них, слева у входа, у над головой и у ног высечены кресты.

Затем нас повели чуть дальше, чтобы показать глубокий вертикальный шрам, около пятнадцати метров у нас над головой, все на той же стороне скалы. От поверхности и до нижней части расселины вонзившиеся толстые куски дерева и вырубленные в скале углубления, чтобы вскарабкаться. Нас сказали, что там внутри находится келья, в которой устроены ульи. Старшие люди помнят, что вот уже двадцать пять лет, как из этой «раны», словно ручьем струился мед.

Мы возвратились обратно в селение, чтобы отправиться дальше по северному ответвлению лесистой долины Суганли, которое идет к Бели-Килиси. Посредине пролегает русло оврага, а параллельно, выше находится монастырь. Ивы, груши, виноградники и все желто от абрикос, которые «освещают» землистую скалу Каппадокии. Пользоваться автомобилем невозможно: мы пошли пешком. Справа от нас и здесь тоже – монолитные стены лесистой долины с их волнистым венцом из трахита: они все в дырах, обрамленных асбестом, – это голубятни. Голубиный помет – драгоценное удобрение для этих бедных земель. Невозможно сказать, во сколько памятников вот уже годы превратились гнезда, в которых собираются птицы, чтобы накапливать здесь свой столь ценный продукт. Шум от них доносится из скалы, словно рокот далекого моря.

Мы миновали древнюю плотину: до сих пор сохранилось несколько тщательно высеченных камней, которые свидетельствуют, что в этой пустыне обитало когда-то довольно значительное население. Белой Церкви, единственной построенной, а не высеченной церкви в этой местности, уже не существует: крестьяне, бывшие нашими проводниками, показали нам дом, построенный на том же месте из ее остатков.

Мне хотелось задержаться в этих местах: вечером нужно было быть уже в Анкаре. Все выезды оставалась незавершенными: неодолимая ностальгия по труду, совершаемому без будильника, который нужно таскать с собой.

Внезапно мы увидели небольшой купол Бели-Килисе. Это единственная увиденная мной монолитная церковь с архитектурной формой снаружи. Ее купол похож на мятую заостренную камилавку. Здесь тоже армянское влияние? Весь ее корпус имеет вид изготовленного из глины макета или строений, которые сооружают дети из песка. Осмотреть ее изнутри мы не успели. Мы даже не смогли добраться до находившейся так близко от нас церкви святой Варвары.

Мы только очень торопливо вошли внутрь Карабас-Килисе. Это странная связка: церковь с часовнями, монастырь. Фрески сильно испорчены. Однако просматривается ли до сих пор, не знаю, насколько пострадавшая надпись, которую мой путеводитель прочел следующим образом:

ΕΚΑΙΕΡΓΗΘΙ Ο ΝΑΟΣ ΟΥΤΟΣ ΔΗΑ

ΣΥΝΔΡΟΜΙΣ ΜΙΧΑΗΛ ΠΡΟΤΟΣΠΑΘΑΡΙΟΥ

ΤΟΥ ΣΚΕΠΙΔΙ ΚΕ ΕΚΑΤΕΡΙΝΗΣ ΜΟΝΑΧΗΣ

ΚΕ ΝΥΦΟΝΟΣ ΜΟΝΑΧΟΥ ΕΠΙ ΒΑΣΙΛΕΟΣ

ΚΟΝΣΤΑΝΤΙΝΟΥ ΤΟΥ ΔΟΥΚΑ ΕΤΟΣ ,ςφξθ’

ΗΝΔΙΚΤΗΟΝΟΣ ΙΔ

Υ ΑΝΑΓΗΝΟΣΚΩΝΤΕΣ ΕΥΧΕΣΘΕ

ΑΥΤΟΥΣ ΔΗΑ ΤΩ ΚΥΡΙΟΝ ΑΜΗΝ

(,ςφξθ’ = 6.569 = 1060/1061)

Теперь, когда я пишу, память мне не помогает: осталось только чувство циркуляции в жилах последнего виденного мной монолита.

Нить Каппадокии прерывается для меня здесь – в монастыре, который высек в скале вместе со своей могилой Авва Вафистрокос, а через сто пятьдесят лет расписал «за свое вспоможение» протоспафарий Михаил Скепид. Могила Аввы находится в последней часовне, а могильная надпись гласит:

ΕΓΟ Ο ΒΑΘΥΣΤΡΟΚΟΣ ΑΒΑΣ Ο

ΠΟΛΑ ΚΑΜΟΝ ΗΣ ΤΟ ΝΑΟΝ ΤΟΥΤΟΝ

ΚΕ ΜΕΤΕ ΤΑΥΤΑ ΑΠΟΘΑΝΟΝ ΕΝΘΑ

ΚΑΤΑΚΗΜΕ ΕΤΕΛΘΟΗΝ ΜΗΝΗ…

Эти строки начертал он сам. Но после его смерти никто не подумал начертать также и дату.

Поздно после полудня мы возвратились в селение. Мы были голодны. Нам предстояло ехать еще час до Кизистр и 80 километров до Кесарии, где можно было поесть. Когда мы отправились в путь, какой-то крестьянин предложил мне медную монету, и я ее купил. Это была монета Иоанна Цимисхия, самых спокойных лет для Каппадокии. На оборотной стороне – крест, а по четырем углам – монограмма: «Иисус Христос побеждает» (ΙC-ΧC-ΝI-KΑ). Монеты волнительны: они заставляют задуматься о руках и страстях иных времен. Когда мы отправились в путь, я думал о монахе, который держал ее в руке. Мне казалось, будто он подал мне милостыню.