Мы прибыли сюда вскоре после полуночи в воскресенье. Все эти дни из головы у меня не выходили лесистые долины с дырявыми скалами, «наполняющими очи», словно звери Апокалипсиса. Иначе представлял я себе эту поездку: мы не пишем книги по собственному желанию, не совершаем поездки по собственному желанию. Что же, «τὰν δ᾽ ἔμπρακτον ἄντλει μαχανάν»[19]. Итак, подведем краткий итог.

В монолитах Каппадокии не обнаружено дохристианских следов. Однако поролит (πουρί) Аргея настолько мягкий, что годы могли стереть их. Неизвестно также, когда начали высекать монастыри. Возможно, во времена святого Василия и продолжили до времен арабских набегов и позднее. Существует текст, написанный в Каппадокии в VI или VII веке о жизни святого Иерона, в котором упомянута искусственная пещера, в которой скрывался мученик из Матианы. «И где-то рядом с этим жилищем (περιοικίδος), обнаружив в подземелье холма сильно укрепленную пещеру, которую скрыл умением каменоломни полого грота, укрывшись в нем, спасался в течение некоторого времени».

С середины VII века для этого края наступают очень неспокойные времена. Арабы завладели Киликией и держали в своих руках перевалы Тавра. Очень часто, а иногда и ежегодно, они вторгались в Малую Азию. Их набеги были дикими и стремительными: целью было не завоевание, а грабеж. Тяжкие времена, неподходящие для украшений и росписей. Тем не менее, монастырская жизнь шла своим путем, насколько это было возможно. Это была эпоха, когда монахи измыслили закрывание монастырей массивными жерновами: закрывшись в своих пещерах, они пережидали, когда минует ураган, чтобы снова выйти на свет к солнцу. Не обнаружено ни одной расписанной церкви, которая закрывалась бы жерновами.

Этот край начал успокаиваться во времена правления Михаила ΙΙΙ и Василия Ι. Византийские армии завоевывали все новые земли: Константин Багрянородный, Роман Лекапин, Роман ΙΙ. Никифор Фока завоевал Киликию, Иоанн Цимисхий одержал победы в Месопотамии и Сирии. До 1060 года царил мир, способствовавший великому расцвету. К этим временам относятся виденный мной декор и вообще большинство настенных росписей в Каппадокии. Тогда появляются сельджуки, разгромившие в 1071 году Романа Диогена в битве при Манцикерте, которая стала первым из трех смертельных ударов, нанесенных империи.

Владычество сельджуков отличалось относительной мягкостью, однако расцвет, хотя и в меньшей степени, наступил вновь в начале XIII века благодаря победам Феодора Ласкариса. Этот расцвет постепенно угасает и медленно тлеет еще несколько лет после ΧΙΧ века. Так в Малом Синасе говорится:

Храм был построен от основания в 1729 году и реконструирован в 1850 году.

Затем все мгновенно погрузилось в прошлое. Образцы анатолийского византийского искусства предоставляют не только монастыри Каппадокии, однако они предоставляют самые значительные образцы.

Это искусство характеризуется стремлением к живому, реальному, конкретному, осязаемому и всегда предпочитает отрешенному изяществу или неукоснительному иератическому символизму драматическое изображение, постановку. Оно стремится к живой детальности, любит останавливаться на второстепенным моментах описания: оно повествовательно, «циклично», как песни Дигениса Акрита. Это искусство, развивавшееся на окраинах и, следовательно, не закрытое, но охотно принимает и умеет перерабатывать идеи, приходящие со всех четырех сторон мира. Впрочем, не будем забывать, что вся Греция во многих смыслах окраина.

Прошу прощения у тех, кто считает, что, когда я пишу о Макрияннисе, то словно расхаживаю на Масленицу в фустанеле: я готов утверждать (думаю, этого не понадобится), что эти признаки присутствуют в двадцати четырех картинах Панайотиса Зографа. Если бы я позволил себе перейти на мгновение в область литературы, то сказал бы, что те же признаки я усматриваю в писании старца Акрополя и что их я имел в виду даже тогда, когда писал, что его слова функционируют.

Нужно добавить вот еще что. Как Евангелие мы считаем одним из памятников нашего теперешнего общего живого языка, так и происхождение этой живописи следует искать не в больших эллинистических космополитических городах – Александрии, Эфесе, Антиохии, но в самых незначительных уголках тех мест, которые видели Святые Страсти, в произведениях народного, демотического воображения. Такие произведения стремятся к легенде, к устной традиции. Канонических Евангелий им мало: они ищут также апокрифов. Я отметил сцену «испытания водой», взятую из Протоевангелия от Иакова. Подобных сцен множество. Следует ли сказать, что и «Неписанное» Сикельяноса относится к традиции Корамских Монахов? Такие произведения настолько порывисто стремятся к олицетворению (προσωποιϊα), которое создавало персонажей даже из ложной этимологии того или иного слова: флейтиста (αυλήτης) от «αγραυλούντες», Эзопа от трости с уксусом (ύσσωπος).

Эта демотическая традиция из неизвестных до совсем недавнего времени уголков Палестины и Сирии переходит в Каппадокию, где она пускает корни и получает большое развитие в вырубленных в скалах монастырях.

Другая великая ветвь христианской иконографии, эллинистическая, наследие Древней Греции не без некоторых знаков контакта с Востоком, сохраняет настрой благородства, меры, изящества. Отсюда начинается раннее христианское искусство Запада. Конкретность не занимает его особенно: оно стремится более передавать идеи. Это интеллектуальное искусство, схематично символическое, абстрактное. Каждый видит, насколько легко оно может отдаться своим порывам, замерзнуть в неподвижной условности.

Оставляя в стороне подробности, можно сказать, что непрестанно до самого конца эти два течения старается соединить Византия, которая угасла, дав нам Палеологовское Возрождение. Монастыри Каппадокии объяснили мне, почему последним Возрождением было то, которое принимает во внимание больше нас, современных. Действительно, его учение переходит границы живописи и предоставляет мне mutatis mutandis решение вечного эллинского поединка между схоластической и поверхностно идеалистической нашей традицией и нашей демотической традицией.

Думаю, что для того, чтобы прикоснуться осязаемо к типу этой идеи, достаточно обратить внимание на два момента византийской иконографии – на Церковь Венцов в Корамах около X–XI веков и на монастырь Хоры в Константинополе XIV века. В первой нетрудно заметить местное анатолийское искусство и византийский вклад в движении. Высокие тела Новой Церкви снова и снова напоминают мне о том, что может создать наша традиция длительного культивирования, когда она замешана на мощном и столь же старинном народном выражении. Во втором случае, в мозаиках монастыря Хоры (для меня они самые прекрасные и волнующие из всех известных мне) становится понятно, что может произойти, когда обе наши традиции, не перестававшие бороться друг с другом на протяжении двух тысяч лет, достигнут когда-то совершенного равновесия, – традиция Соломоса и традиция Кавафиса, как говорил я некогда. Этот диалог я встретил снова в монолитных монастырях Каппадокии. Кто бы мог подумать?

Уже со времени Комнинов византийская иконография показывает, какую пользу получила она от контакта с «демотическим» искусством Востока. Она дышит более упорядоченным дыханием. Однако, когда Царьград освободился от латинян, государство было таким бедным, что не могло больше содержать официальных школ, которые основали македонские императоры и содержали Комнины. Искусство переходит в руки монахов, которым очень близка манера монастырей Востока. Так создается новое искусство: упомянутое мной выше Палеологовское Возрождение.

Этот последний свет, посланный миру Византией, – пучок, исходящий из двух источников. Один из них, источник Константинополя, дает благородство и изящество, сохраненный еще с древних времен язычества. Другой, источник монастырей Каппадокии, дает содрогание и свежесть осязаемой жизни. Возможно, я сказал бы еще, что были счастливые совпадения, давшие такое единение очень рано – во время, когда обе традиции были еще живы. Иначе, если бы они продолжили свой путь порознь, вполне вероятно, что она из них дошла бы до пустых форм или риторического несогласованного поведения, как та, симптомы который, увы, появляются время от времени в современной Греции, а другая закончилась бы в одиночестве и пренебрежении примитивными произведениями народного ремесла.

Это не единственное, что дали монахи святого Василия. Мой путеводитель прослеживает их отблески вплоть до Гроттаферраты, до «византийской манеры» Венеции, до Джотто, до России и до других уголков мира. Нет смысла повторять это. Однако окраины Востока и перекресток Константинополя говорят мне также снова и снова, что для идей, для искусств, как и для людей, изоляция может привести только к увяданию и умиранию. Каппадокийские монахи были известными троглодитами: таковы были потребности на тех окраинах, где они укоренились. Однако, чем больше их изучают, тем больше восхищаются тем, что они так и не стали духовными троглодитами. Большой их недостаток заключается в том, что они были очень мало образованы, как показывает их страшная безграмотность. На это указывает и история литературы того времени, содержащая презрительное молчание о Каппадокии. Тем не менее, можно сказать, что у них, как и у представителей Критского Возрождения, было то преимущество, что они не были испорчены ученостью. Последняя получила сполна вознаграждение в Константинополе, где дала обильнейшие плоды. Разве можно забыть об этом?

Константинополь, 21 августа 1950 года.

«Христос, помоги» читаем мы в монограмме Креста, проходя через врата Святой Софии и слушая, как голуби хлопают крыльями под огромными сводами. «Господи, помоги рабу твоему… Господи, помоги…», говорили монолитные монастыри среди безлюдных лесистых долин. Дальше, у крепостных стен в монастыре Хоры мозаичный кипарис до сих пор играет с дыханием ветра. В квартале Никиты Хониата, в церкви святого Феодора цари израильские все еще дышат вокруг Богородицы с Младенцем. Думаешь, о соединении двух великих традиций в совершенстве одной единой, единственного нового творения: это волнительное явление, на которое указывает стройный кипарис. Думаешь, что только теперь, возможно, потому, что ты прибыл с Востока, начинаешь понимать Византию. Затем ты смотришь и на свое искусство: если бы у нас был и относительно литературы монастырь Хоры… Но относительно литературы, когда погибла Империя, остались две традиции – чужие и враждебные, как было всегда, чтобы ты тоже унаследовал их. Тебя охватывает горечь: ты чувствуешь, что до сих пор ступаешь где-то между Корами и монастырем Метохита. Путь далек. Господи, помоги!…