Прошу прощения у компетентных читателей. «Технические» строки, написанные выше и следующие, – не мой труд. Если я решил написать их, то только потому, чтобы свидетельствовать, что в 1950 году увиденное мной еще существовало, и это ничтожная часть из памятников Каппадокии. Пожалуй, мой вклад – испытанное в этих местах волнение, которое напоминает бутылку в море. Искренне надеюсь, что эти страницы смогут подвинуть кого-нибудь более достойного, чем я, совершить паломничество в монолитные церкви. Это не сложно. Всюду, где я побывал в Турции, встреченные мной простые люди испытали волнение, благодаря своему доброму сердцу и честности: это не трудно, и труд не пошел впустую.

Я говорил о долине Корам и о долине Спафий («Мечей»). Последняя находится совсем недалеко от первой, на расстоянии в 300–400 метров и называется так потому, что ее монолиты похожи на мечи. Кроме разрушенной часовни Никифора, я видел здесь только одноименную церковь. Другие четыре церкви, на которых я остановлюсь ниже, находятся в Корамах.

Церковь Спафий (Мечей) высечена в стене ущелья немного выше русла сухой реки. Если повернуться при входе и посмотреть назад, то на другой стороне ущелья виден комплекс разрушенных вырубок, которые поддерживают в воздухе стену, показывая двери и окна aggiorno. Архитектурный вид «вписанного креста». Нартекса уже нет. Четыре толстые колонны; тяжелые капители; массивные квадратные постаменты: вся система вызывает ощущение тяжести. Левая колонна спереди и правая сзади отсутствуют: края арок повисли в воздухе. Иконостаса нет. В конхе алтаря видна голая скала с двумя-тремя толстыми шрамами вдали, словно отпечаток разрубленного лба. На фресках много белых шелушений; краски темные, некоторые из них зеленые и коричневые: возможно, некоторые из них сильно потемнели от времени. Эпос о жизни Христа полностью разворачивается вокруг тебя кругами.

Мой путеводитель сообщает, что этот способ изображения можно сравнить с лучшими архаическими декорациями, то есть декорациями, принадлежащими старинной местной традиции. И действительно, здесь при прочтении этого повествования впечатляют местные физиономии. Большие живые глаза и квадратные черепа. Это особенно видно в находящихся на хорах изображениях «ПЯТИДЕСЯТНИЦЫ» с сидящими учениками или в изображении «БЛАГОСЛОВЕНИЯ УЧЕНИКОВ», где они склоняются, разделенные на два ряда, в хламидах прекрасного стиля по обе стороны от благословляющего Христа. Этот ритм до сих пор у меня перед глазами. Живописец, создавший такие изображения, умел наблюдать и выражать с живостью, точностью и хорошим вкусом. Закхей, такой вот человечек, стоит у дерева, в схеме воронки. Христос с благословляющим жестом (благословляющая рука более весома, чем дерево и Закхей вместе взятые) говорит ему: «ΖΑΚΧΕΑ ΣΠΕΥΣΟΝ ΚΑΤΑΒ… Ι» («Закхей, поспеши спуститься (?)».

Рождество представлено в обрамлении пещеры с огромными зубами. Сверху – хлев с младенцем, к которому опустили свои морды два ослика, изображенные с потрясающей живостью, а посредине лежит Богородица. Внизу изображен младенец на коленях в умывальнике. Держащая его повитуха «ΜΕΑ» сидит, скрестив ноги: несомненно, она взята из одной из сказок «Тысячи и одной ночи». Справа стоящая во весь рост «Салома» льет воду из кувшина. Еще правее стоят персонаж, почти юноша с обнаженными руками и обнаженными бедрами, а также лысый седобородый старик. Ангел Божий говорит им: «Παύσατε αγραυλούντες». Здесь нет, как на других фресках, третьего пастуха с флейтой, возникшей по причине неверного истолкования «αγραυλούντες».

Здесь я подумал о моей последней встрече с незабвенным почитателем памятников православия Томасом Уиттмором[14]. Это было в монастыре Хоры рядом с мозаиками, за спасение которых он упорно боролся. Мы отмечали очень примечательное родство некоторых изображений с театральными декорациями. И здесь в церкви Спафий было то же самое. В «Бегстве в Египет» выдавалась в обрамлении трехэтажного строения и дойниц женщина, принимавшая Богородицу с Христом. Надпись Η ΠΟΛΙΣ Η ΑΙΓΥΠΤΟΣ («Город Египет») словно выступает на авансцену. Столь же по-свойски изображен и Η ΠΟΛΙΣ ΗΕΡΟΥΣΑΛΗΜ («Город Иерусалим»). В «Тайной вечере» перед тобой находится макет декорации: позади Христа и учеников три окна или двери поднимают треугольные фронтоны. Можно было бы привести много других подобных примеров и не только из этой церкви.

Церковь Венцов получила такое название от каких-то рельефных кольцевых украшений на вершине свода. Это странная архитектура. В действительности здесь две церкви.

Первая, «Старая церковь», представляет собой широкий проход с арочным сводом, завершающийся низкой асимметричной апсидой.

Из этой апсиды стали затем высекать глубже в скале «Новую церковь». Пройдя туда, оказываешься в большем зале в форме параллелограмма, опять-таки с арочным сводом, перпендикулярном первому. Свод опирается в глубине напротив входа на четыре квадратные колонны. За колоннами находятся три апсиды. Справа и слева свод закрывают тимпаны, которые разделены на четыре части из конца в конец два рельефных креста. Их большие открытые «объятия» придают, воистину, ощущение широты и просторности всему пространству. Под основанием крестов – пояс, касающийся арок с квадратными колоннами. Колонны с левой стороны позволяют пройти в меньшую часовню. Напротив них – слепые колонны и арки, которые созданы только для симметрии. На левой колонне при входе в алтарь неумело начертанная надпись: «Завершен храм пятнадцатого июня. Господи, помоги мастеру».

Создавший храм мастер написал дату, но забыл написать год.

Фрески Старой Церкви представляют эпос всего христианства на параллельных лентах, которые, которые разворачиваются из края в край и до самого верха арочной стены. В глаза сразу же бросается насыщенность ритма этого повествования. Сцены цепляются друг за друга, образуя плотную массу. Это «народное» искусство, то есть неумелое, однако со всей свежестью непосредственности. Лица здесь – те квадратные лица, о которых я говорил выше. Здесь есть окаменевшие позы и жесты, есть тела, напоминающие куклу Карагеза[15], совершенно восточные, как, например, «Египет», принимающий Богородицу. В другом месте, фигура в углу заставляет задуматься о фресках Фаюма (святой Филипп, полагаю, рядом с Христом на осле при въезде в Иерусалим).

В Новой Церкви атмосфера совсем другая. Рассматривая изображения, испытываешь это ощущение широкого пространства и высоты, которое сообщают широкие «объятия» рельефных крестов на тимпанах. В «Благовещении» есть великолепный порыв Ангела перед Богородицей, которая стоит, завернувшись в хламиду, словно кариатида. Столь же примечательны позы тел перед источником «воды испытания» (ύδατος ελέγξεως)[16]. Теперь, когда я пишу эти строки, мне хотелось бы снова посмотреть на Волхвов перед Богородицей, которая сидит в иератической позе с Младенцем на коленях, и на два кораблика с апостолами в озере. Найдется ли когда-нибудь юноша, которому захочется написать монографию о фресках Церкви Венцов? Здесь более, чем в каком-либо другом памятнике, увиденных мной в этих местах, ощущается живое присутствие пересечения двух течений – Востока и Константинополя. Обычно мы воспринимаем их абстрактные идеи, а здесь к ним можно притронуться руками. В Старой Церкви Каппадокия все еще слушает голос, идущий из Палестины и Сирии, а в Новой Церкви примерно Х века – смешение с искусством Византии и это высокое биение тел в полный рост. У кого возникнет такое желание? Времени у него не будет особенно много. Боюсь, что не пройдет достаточно времени, когда живопись Старой Церкви исчезнет полностью. Исчезнут ли другие, неизвестно. С того времени, как эти фотографии были сделаны для моего путеводителя, порча произошла немалая.

И еще несколько слов. Из нескольких отмеченных мной надписей читатель, по-видимому, заметил, что орфография каппадокийских монахов неправильная и без исключения фонетическая. Нужно добавить, что их языковое чувство явно демотическое. Только в Новой Церкви Венцов можно упомянуть, кроме огромного множества всего прочего, такие формы, как απογραψατε, παυσαστε, συνπληρουστε, Κοσταντινου, Νικαντρος, εχ του, ι πύλες и, наконец, с окончаниями –ης вместо –ιος: Ταρασης, Παρθένης, Επιφανης, κατηβασαν вместо κατεβίβασαν, а также совершенно особенные: υπαοπισω вместо ύπαγε οπίσω, εχωπο вместо έχω υπό.

Х век, как было сказано, или около того. То же явление наблюдается во всех других монолитных церквях. Удивительно, что в этих местах не нашлось более образованных.

Конечно же, говоря очень кратко, и оставляя пока что в стороне особые различия, которые нужно когда-нибудь отметить, я не думаю, что очень ошибусь, если добавлю, что эти надписи в своей совокупности являются весьма значительным памятником средневековой демотики.

Три другие увиденные мной церкви – Темная (Σκοτεινή), Церковь Яблони (Εκκλησιά της Μηλιάς) и Церковь Сандалий (Εκκλησιά των Σανδάλων) относятся, как и Церковь Мечей, причем более явно, к типу «вписанного креста». Все три располагают иконостасом, в настоящее время разрушенным.

Мой путеводитель усматривает здесь решающее влияние Константинополя и полагает, что высечение этих церквей знаменует византийскую эпоху в искусстве Каппадокии. К такому же выводу приходит и исследование их иконографии. Фрески уже не разворачиваются по повествовательным циклам, как было отмечено выше, и не располагаются, следуя хронологическому ряду. Они представляют основополагающие Таинства, соответствующие великим праздникам христианства, преимущественно трем – Рождеству, Распятию и Вознесению, которые занимают лучшие места. Рядом с ними находятся второстепенные сцены, затем меньшие Таинства – Крещение, Преображение, Тайная Вечеря и др. При этом редко встречаются некоторые святые, которых, как представляется, любило местное древнее предание – святой Акиндин, святой Евстафий, святой Никита, а также святые-всадники, а другие совершенно отсутствуют – святой Кандид, святой Каттадий, святой Афиноген, святой Леонтий, святой Фока и др. Наконец, мой путеводитель отмечает то же влияние и в каллиграфии: буквы надписей похожи на буквы мозаик XI века в монастыре Преподобного Луки и в Дафни.

Темная Церковь высечена в толстом зубе. Своим названием она обязана господствующему внутри нее полумраку. Однако во всех этих церквях нужен сильный искусственный свет, чтобы рассмотреть подробности, и сделать фотографии без магниевой вспышки невозможно. Эта церковь наиболее строгая в плане «креста, вписанного в прямоугольник». В ней было четыре колонны, три из которых разрушены: выпуклости апсид свисают, словно огромные сталактиты, причем ни на миг не возникает ощущения, что это влияет на стабильность постройки. Действительно, во всех этих монолитных сооружениях разрушение – это то, что заставляет почувствовать, что эти творения и были созданы согласно законам физики, отличным от тех, к которым мы привыкли, поскольку эта большая церковь возникла без единой трещины, без единого соединения, внутри одной единственной глыбы скалы, словно вырезанная трубка.

Темная Церковь сохранилась лучше всех остальных, которые я видел. До сих пор не исчезли ее фрески, как опасался автор моего путеводителя во время приезда сюда в 1927 году. Ни ее, ни Церковь Яблони, когда я их видел, не использовали в качестве голубятен.

Церковь Яблони, хотя и менее симметричная, построена по тому же архитектурному плану. Говорят, что ее название происходит от каких-то яблонь у входа. Из четырех колонн, которые видел во время последнего посещения автор моего путеводителя, одна из них упала. Впрочем, кажется, и ее фрески тоже значительно пострадали с того времени.

Церковь Сандалий высечена в том же зубе, что и Темная, но в другой его части: мы поднялись в нее по наспех изготовленной веревочной лестнице. Все тот же тип вписанного креста, но только с двумя колоннами: кажется, будто мастер понял вдруг, что для еще двух других колонн у входа нет места. Такое название церковь получила от двух следов от сандалий на поверхности земли в правом выступе под иконой Вознесения. Мой путеводитель добавляет, что они должны подражать отпечаткам ног Иисуса, которым поклонялись в храме Вознесения в Иерусалиме.

*

Нужно суметь прожить с удобствами в течение некоторого времени в этих краях. Нужно увидеть и снова увидеть, нужно замедлить шаг, думать и измерять: нужно уметь противопоставлять и увидеть, что исчезло непоправимо, а что осталось от этих потрясающих посвящений богу исчезнувшего мира. А если это грек, у него должна быть страсть увидеть вблизи, чем мы обязаны и чем не обязаны, однако я думаю, что мы многим обязаны этому перекрестку у Окраины, которая сегодня вместе с тем несомненное для большинства горнило, где происходит соединение течений с Востока, Севера, Юга и Запада. Он должен обладать темпераментом, позволяющим увидеть то, что мы называем греческой традицией в движении, когда малое и забытое может иметь такое же значение, как и непревзойденные памятники искусства. Наш «бесславный византинизм», о котором мы так часто вспоминаем в последнее время, – не окаменевшая иератическая схема и не повод для уничтожения произведений, которые нам не нравятся, но непрерывное движение идей и инстинктов, фермент, рафинирование. В Византии, как и в Древней Греции есть столько вещей, о которых мы даже не подозреваем, которые мы считаем инородными (αλλόψυχα), потому что большинство из нас (увы, до сих пор!) считает эллинским то, что видно в Академии и на площади Конституции. Об этом задумываются с болью на здешних окраинах.

Если сесть на террасе Исмаила в час заката и посмотреть, как солнечные тона скользят вокруг тебя по монолитам, возникает впечатление, что весь пейзаж занимает неподвижное пространство, как хламиды апостолов в Церкви Мечей, что он обращается к тебе «безмолвным вздохом»: ты провел весь день с рассвета, стараясь заставить твои чувства вместить то, чего они не смогли вместить за столь малый временной промежуток. Испытывающая головокружение память связывает воедино рассеянные члены и почти страдает. Только обоняние еще удерживает настойчивый запах оливкового масла и свечей, который не желает уйти из опустевших церквей. Вокруг нет ничего, лишь изредка какой-нибудь крестьянин, словно святой Иерон, идет за навьюченным осликом по дороге из Ай-Прокописа в Матиану. Это, да еще хлопанье голубиных крыльев, соединяющееся в твоих мыслях с крыльями стольких ангелов, увиденных под большими сводами. Прикрыв глаза, ты чувствуешь, как оживает бескрайний некрополь монахов. Ты видишь, как там бродят миллионы рясоносных троглодитов, грозных или боговдохновенных в подземных переходах скал со своими страстями, нуждами, восторгами, со знакомыми жестами. И в постоянном страхе, не известили ли дозорные о появлении чужеземных всадников-грабителей, не пора ли катить к воротам огромные жернова и запираться в монастырях: «Вот пришел пылающий день! Помоги, Господи, пока не минует нас и это лихо!…» И еще одно, и еще. И нет конца человечеству. Ты видишь также, как безымянные «мастера» и живописцы, а вокруг них множество помощников трудятся в поте лица. Молодая луна кажется куском скалы, брошенным в небо резцом. Я произнес два стиха непогрешимого человека, познать которого мне было дано:

Остановлюсь здесь. Нет настроения переписывать все заметки, сделанные в этих трех церквях. Мой путеводитель описал их со всеми необходимыми подробностями: мои недостаточные и поспешные замечания не помогут никому. Добавлю только одно, что до сих пор не дает мне покоя, – «Предательство» в Темной Церкви. В центре находится Иисус в окружении обращенных к нему голов, а на заднем плане – копья солдат. Иуда очень молод, в белых одеждах, а его глаза кажутся тусклыми в сравнении с исключительно сильными устремленными на него взглядами других персонажей. Я не могу изгнать из памяти эти страшные глаза: возможно, потому, что в час, когда я видел их, мне подумалось, что сегодня я назвал бы предательство безразличием.