1921 г. стал самым насыщенным в работе нового учреждения. Идея объединения всех древневосточных коллекций еще витала в высших начальственных сферах и в связи с этой опасностью в апреле того же 1921 г. Викентьев направляет в Главнауку следующий документ:

«МУЗЕЙ КЛАССИЧЕСКОГО ВОСТОКА

В связи с предложениями относительно объединения всех московских древневосточных собраний и помещения их в одном здании с новопроектированным Музеем Западного Искусства, позволю себе высказать следующие соображения:

1. Все эти собрания носят в первую очередь историко-культурный характер, со значительным привходящим элементом эпиграфики (папирусы, надписи на камнях, дереве, клинописные таблетки и проч.). Второе место занимают памятники религиозного культа (большое количество статуэток богов, амулетов и проч.). Наконец, третье место занимают памятники художественные. Составители коллекций задавались, очевидно, целью представить общий быт народов, их обряды, язык и письменность, и, между прочим, искусство, в значительной части прикладное, поэтому среди вещей находится немало таких, которые или совершенно безразличны в художественном отношении или же носят определенно антихудожественный характер (погребения, ряд саркофагов, мумии животных и проч.). Суммируя вкратце: коллекции могут быть объединены в историко-культурное музейное целое, но не в художественное.

2. Из сказанного следует, что это музейное целое не может быть органически связано с каким бы то ни было музеем искусства, и тем менее с Музеем Западного Искусства. В последнем случае получилась бы троякая неувязка – по существу коллекций, по роду их и по методу их экспозиции.

3. Наиболее целесообразным мне представлялось бы, чтобы эти коллекции представили бы собою расширенный состав уже существующего МУЗЕЯ КЛАССИЧЕСКОГО ВОСТОКА, в рамки которого они вполне укладываются.

4. Однако, ввиду того, что помещение и часть служительского персонала у Музея Классического Востока и Музея Западного Искусства, окажутся общими, в случае их помещения их в одном здании, я считал бы полезным объединить их хозяйственную и хозяйственно-административную части, с пропорциональным представительством от каждого музея.

5. Ввиду указанных принципиальных различий между обоими музеями, следует сохранить научную и научно-административную часть Музея Классического Востока, и в его предполагаемом расширенном виде, вполне автономной, с особым заведующим Музеем, особой научно-административной частью (то и другое непосредственно подведомственными Главмузею) и самостоятельной сметой.

6. Только при этих условиях представляется мне возможным дальнейшее развитие Музея Классического Востока по тем четырем линиям, которые мыслились при его основании – по линии историко-культурной и общественно-социальной НАУКИ, чистого и прикладного искусства и сравнительного изучения древневосточных религий и философии.

7. Но самостоятельность обязывает. Объединяя все древневосточные коллекции в виде МУЗЕЯ Классического Востока, следует помнить, что дальнейшее развитие этого музея, задуманного как живой организм, как МУЗЕЙ – ИНСТИТУТ, немыслимо без пополнения его коллекций, библиотеки и без исследовательских экспедиций. Тому и другому делу следует оказывать всемерное содействие. В ближайшую же очередь следует предоставить Музею командировку на Запад для ознакомления с тем, что сделано по классическому востоковедению за годы войны и революции.

8. В связи с последней важнейшую проблему в истории культуры составляет обще – социальная проблема древнего Востока, который видел образование первой в истории централизованной власти, в виде ряда мировых монархий, и первые вспышки революции (социальный переворот в Египте, борьба с магами в древней Персии и т. д.). К изучению этих вопросов теперь впервые приступлено на Западе.

Заведующий Музеем Классического Востока

В. М. Викентьев.

15-го апреля 1921 года»[320].

Викентьев продолжает бороться за свой МИКВ, стараясь обеспечить себе независимость. Появляется и новая тема: он начинает добиваться командировки за границу.

В 1921 г. Викентьев одержал еще несколько побед: когда встал вопрос о помещении в Музей изящных искусств египетского собрания Румянцевского музея, он решительно запротестовал и получил 859 предметов для МИКВ (при том, что у МИКВ нет собственного помещения!)[321]. МИИ в лице Б. А. Тураева еще в начале 1913 г. ходатайствовал об уступке египетских памятников из Румянцевского музея и было достигнуто принципиальное согласие управления; но по неизвестным причинам передача не состоялась[322]. В сентябре 1919 г. на заседании Ученого Совета МИИ обсуждалось предложение Б. А. Тураева приобрести, в обмен на предметы этнографического характера, небольшую коллекцию египетских древностей, временно хранящихся в Румянцевском музее[323]. О какой именно коллекции идет речь, непонятно – возможно, о собрании О. Х. Горонович[324]. В протоколе № 26 заседания-совещания Главного Комитета по делам музеев от 24.06.1921 г. зафиксировано сообщение П. П. Муратова о протесте В. М. Викентьева против помещения египетских древностей из собрания Государственного Румянцевского музея в Музей изящных искусств ввиду сырости помещения. На этом заседании было постановлено «предложить Г.Р.М. разрешить поместить означенные предметы в Музей-Институт Классического Востока»[325]. Несколькими днями ранее (22.06.1921 г.) датируется заявление Викентьева, предназначенное, скорее всего, для Коллегии по делам музеев и охране памятников искусства и старины, где Викентьев укрепил свое положение. В тексте, как обычно у Викентьева, подчеркнуты особо значимые слова (в данном случае – курсивом):

К ВОПРОСУ О ПЕРЕВОЗКЕ ЕГИПЕТСКОГО

Собрания из Гос<ударственного>Румянцевского музея

Впредь до исправления [приписано от руки сверху – в Музее Из<ящных> Искус<ств>] системы отопления и совершенно своеобразной системы снеготаялок, впускающей весь таящий на крышах снег внутрь Музея, собрание из Г<осударственного>Румянцевского Музея никоим образом нельзя перевозить туда. В просыревшем за три неотапливаемых периода помещении должен вновь начаться процесс гниения, уже коснувшийся мумий в Рум<янцевском> Музее, но пока остановленный там.

Единственно куда можно перевести собрание, это в отапливавшееся все время помещение Музея-Института Клас<сического> Востока, – как в целях сохранности собрания, так и по существу коллекций, так и потому, что там они одинаковым образом будут открыты для публики. Кроме высказанных соображений надлежит принять во внимание следующее. Восточный Отдел Музея Из<ящных> Иск<усств> есть только Музей, тогда как Музей-Институт Класс<сического> Востока есть и музей, и научно-исследовательская лаборатория, в основу которой поставлено отныне [си]стематическое изучение древнеегипетской мысли, как таковой – отвлеченной и образной /иероглифика/, [от руки приписано: худ. особенности?]

Нужен новый материал и нужна непрерывность работы, ибо работников мало, заказы значительны. Прерывать работу на долгие зимние месяцы полярной стужи в промерзлых стенах Музея Из<ящных> Иск<усств> и на месяцы «весенних дождей» там же, вызываемых неизбежно оригинальной системой снеготаялок, это значит (не надо забывать еще летних отпусков и проч.) свести работу до размера, в лучшем случае 1/3.

Даже при объединении всех древневосточных коллекций в Москве под одним управлением, следует на мой взгляд сохранить за Музеем-Институтом Класс.<ического> Востока помещение в историческом Музее, как единственное пока место, где работа производится круглый год и где предметы не гибнут, а сохраняются.

Следует помнить фразу, которую можно прочесть во всех книгах и брошюрах, посвященных Египту – «Благодаря сухому климату вещи сохранились там и т. д.» – и не допустить вопреки здравому смыслу и чувству научной ответственности в вопросе, куда следует перевести египетские коллекции из Г.<осударственного>Румянцевского Музея.

/Подпись Викентьева/

22 июля 1921[326].

Примечательно описание в черных тонах ситуации в МИИ, но ведь, несмотря на проблемы, музей работал[327], а летние отпуска предполагались и для сотрудников МИКВ. Как мантру Викентьев повторяет слова о том, что МИКВ – не просто музей, а «научно-исследовательская лаборатория, в основу которой поставлено отныне [си]стематическое изучение древнеегипетской мысли, как таковой». Это изучение сводилось к составлению карточек с иероглифами, и не дало никаких результатов в виде публикаций.

Так или иначе, но в июле 1921 г. в МИКВ поступило египетское собрание отдела древностей Государственного Румянцевского музея[328]. Не исключено, что помощь Викентьеву оказали его старые знакомые, как раз работавшие тогда в Румянцевском музее (Т. Г. Трапезников, М. И. Сизов, Н. П. Киселев). Это было самое крупное приобретение МИКВ. Среди памятников были четыре мумии, все, за исключением одной, в саркофагах[329], мумии животных, маски саркофагов, рельефы, статуи, фрагменты лука, украшения (бусины), фаянсовые фигурки, фаянсовые, бронзовые статуэтки богов, амулеты, нилометры (11 штук), ушебти (среди них ушебти Сети I[330], см. илл. 13), кусок нильского ила[331], статуэтка Пасера, сосуды[332]. В Румянцевский музей памятники поступали из собраний А. С. Норова[333], Е. С. Сорокина[334], А. И. Барышникова[335], А. П. Бахрушина[336], Базилевского и т. д.[337] Румянцевское древнеегипетское собрание было хорошо известно, и некоторые памятники были опубликованы[338]. Это позволяет выявить часть предметов Румянцевского музея в коллекции ГМИИ. Хотя имеющаяся архивная опись коллекции лишь в редких случаях дает возможность отождествить вещи[339]. Показательный пример – мумии. Несмотря на их подробное описание, «обнаружить» удалось лишь две. Приведем цитату из описи:

«Мумия № 1. Саркофаг: окраска вместе с грунтом осыпалась почти целиком с головы, лица и ног; вдоль корпуса также имеются значительные выпадения. Мумия: покровы на голове и верхней части туловища грубо развернуты, ноги отломаны и покровы на них также развернуты. Вся мумия носит следы влажности. Мумия женщины, по-видимому, высокого сана, в деревянном расписном саркофаге, с картонажем этой мумии и деревянной статуэткой (раскрашенной), находящейся в ногах мумии (Фиванской эпохи). Плохое погребение. Имя оборвано, как на картонаже, та сцарапано и на саркофаге. Интересна сохранившеюся статуэткой, приделанной в ногах саркофага (делалась иногда полой для вложения документа). Судя по картонажу, погребение женское. Голову пытались распеленать, но крайне небрежно – она раздавлена и пелена растрепана. Статуэтка отломана. Картонаж находится отдельно в висячей витрине.

Мумия № 823[340]. Мумия. Саркофаг раскрашен грубо, так что с первого взгляда наводит на мысль о подделке. Формулы написаны также плохо. Охраняющие гении все одинаковы. Имя покойного написано лишь в одном месте и крайне неопределенно (золотых дел мастер Мессет)[341]. Ливийской эпохи, хотя по типу может быть и Нового царства (8 и 9 династий). Черный саркофаг с желтым рисунком был типичен в Саисскую эпоху (5, 6 и 7 династии). Голова плохо разбинтована. Картонажа нет.

Мумия № 824[342]. Саркофаг отсутствует. Мумия имеет процементированный внешний покров, у ног этот покров и находящийся под ним картонаж сорваны, обмотка вокруг ступней открыта и пальцев ног развернута. Мумия по всей нижней части от головы до ног обнаруживает влажность. Золоченая маска проломана со стороны затылка. Размер пролома: длина 14, шир. 9, 7, гл. 8 см. Мумия греко-римской эпохи. Без саркофага с картонажем. Не разбинтована. Голова позолочена. Вставлены эмалевые глаза.

Мумия № 839. Два саркофага. Наружный деревянный покрашенный имеет две продольных трещины через все дно, шириной в 1 см., левая стенка в месте скрепления в изголовье и ногах отошла. Внутренний саркофаг: крышка с правой стороны у головы отломана (обломок цел). Роспись, покрывающая грунтованный холст, отсутствует на голове, начиная от лба, на правом плече в месте соединения крышки с низом и на левом около конца головного убора. Саркофаг изборожден несколькими продольными трещинами вдоль груди и бедер. Роспись сильно осыпается и утратилась в правой части ожерелья, около изображения богини Нут и на месте надписи (Осирис) Хенти-Иментиу, также осыпалась на концах головного убора и в ряде других мест. Мумия сохранилась лучше других. Следы влажности минимальны. Мумия ливийской эпохи. Два саркофага. Наружный без всяких надписей и изображений, есть контурное (красное) изображение Нут на дне. Крышка отсутствует. На внутреннем саркофаге, среднего достоинства, одни формулы, имени же нет. Мумия не разбинтована. Пол с достоверностью угадать нельзя. Погребение лучшее, чем 823».

По этим описаниям отождествить мумии чрезвычайно трудно; не помогает и подробный Акт о состоянии сохранности мумий и саркофагов[343]. Поддаются определению только мумии 1,1а 1240 и 1,1а 1290. Последняя предположительно попала в Румянцевский музей в 1896 г. в качестве дара известного коллекционера Михаила Абрамовича Морозова. Мумия в саркофаге (см. илл. 9–10 а – b) была приобретена им в 1894 г. в Каире в Булакском музее во время путешествия по Египту, и некоторое время она находилась в парадном вестибюле его особняка на Смоленском бульваре. Затем ее «отпевали» и похоронили в саду особняка, спустя год вновь отрыли и уже тогда передали в Румянцевский музей[344].

Об основных приобретениях и достижениях МИКВ за 1921 г. говорится в написанном Викентьевым «Кратком Отчете. Поступления и Работы»[345]:

«Приобретено:

1. Коптские ткани – 3 шт.

2. Египто-эллинистические ожерелья с юга России – 4 шт/общее число; подвесок – 279 шт.

3. Отдельные подвески и амулеты – 24 шт.

Передано:

4. Египетское собрание из Отдела Древностей Гос. Румянцевского Музея – 859 предм.

ИТОГО 1162 предм».

Затем перечисляются покупки и поступления книг, диапозитивов, фотографий, рисунков и карт.

В следующем разделе «Краткого отчета» – «РАБОТЫ» даны интересные сведения:

«I. Перемещения и переустройство

1. В январе прошлого года Музей-Институт был переведен из одного помещения Исторического Музея (Зал Смутного времени) в более удобное и совершенно изолированное помещение в том же Музее (Б. Кабинет Председателя). Вход прямо из Вестибюля.

2. В связи с поступлением египетского собрания из Румянцевского Музея потом была произведена полная перестановка всех коллекций Музея /4.000 предметов/.

II. Консервационная работа.

3. В виду того, что мумия, поступившая из Гос. Румянцевского Музея оказалась со следами сырости, была проведена, поскольку это оказалось возможным, немедленная ее просушка».

Эта часть Отчета вызывает вопросы. Викентьев часто пишет о необходимости открытого доступа к памятникам для публики, но как можно было сделать экспозицию за короткое время при таком количестве постоянно пополняемых коллекций, при отсутствии значительных средств и рабочих рук?

«III. Научно-исследовательские работы и экспертизы:

4. Вследствие неблагоприятного состояния расписных саркофагов и картонажей, поступивших из разных мест, был произведен совместно с А. И. Анисимовым тщательный осмотр их, с целью выявления как степени их сохранности, так и необходимости закрепления и реставрации росписи[346]. Подробный протокол был препровожден в Реставрационный Отдел Главнауки. (Приписка от руки – с соответствующим представлением).

5. Были произведены пробные рентгеновские анализы мумифицированных объектов, для чего они возились в I-ую городскую больницу, где они были сняты известным рентгенологом Э. В. Лютером. Объекты эти были следующие:

1. Рука и нога человека.

2. 3 мумии священных ястребов.

3. (От руки) Мумия маленького крокодила.

4. (От руки) Мумия женщины эпохи Птолемеев.

Снимки установили: 1-й возраст, 2-й породу и пол, 3-й – полное анатомическое строение, 4-й – костный туберкулез ноги, в сильной степени, со смещением коленной чашки.

6[347]. Произведено вскрытие мумии женщины эпохи Птолемеев, в виду опасений относительно степени ее сохранности (мумия ранее находилась в неотапливаемом помещении Строгановского Уч-ща). Мумия найдена в сравнительно хорошем состоянии. Начинающийся процесс тления, вследствие благоприятных условий ее теперешнего хранения, именно отсутствие в помещении сырости и удовлетворительного его отопления, остановился. Потому внутренние покровы мумии оставлены нетронутыми. Подробный протокол вскрытия, с зарисовками, хранится при делах Музея-Института»[348].

Эта часть Отчета чрезвычайно любопытна: первый раз в нашей стране был осуществлен рентген мумий. Также в Отчете за 1923 г. говорится о проведении «естественно-научной экспертизы вскрытой мумии», а также об экспертизе тканей с нее. К сожалению, никакого подробного разъяснения не приводится и никаких рентген-снимков не сохранилось, что характеризует ведение документации в МИКВ.

Далее следует любимая формулировка Викентьева, перекочевывающая из отчета в отчет:

«7. Приступлено к систематическому изучению древневосточной /в первую очередь – древнеегипетской/ мысли. Составлено 712 карточек с египетской иероглификой, наполовину в красках и с лингвистическим комментарием».

По-видимому, перевод «Текстов пирамид», упомянутый в отчете 1919 г., как-то не задался, и было решено переключиться на перевод Книги Мертвых, что было выполнено примерно также – т. е. никак.

В «Кратком Отчете Поступления и Работ» МИКВ за 1921 год много говорится о сотрудниках:

«Истекший год представлял существенные затруднения в смысле функционирования и без того весьма ограниченного штата Музея-Института /3 чел./. Упорная и продолжительная болезнь легких сотрудника В. И. Авдиева и затянувшаяся вследствие затруднений по выезду, чинившихся местными властями командировка того же сотрудника в Киев и в Одессу, затем болезнь и отсутствие по независящим обстоятельствам сотрудника Е. Я. Кобранова, свели фактически штатную работу Музея-Института в течение первого полугодия почти целиком к работе одного Заведующего Музея-института. В летние месяцы большую помощь, особенно нужную в то время, в связи с поступлением большого собрания из Гос. Румянцевского Музея, перестановкой всех коллекций Музея-института, оказал слушатель семинария при Музее-Институте, С. М. Смирнов, и несколько позднее слушательница того же семинара – Е. Н. Краснушкина. По представлению Заведующего Музея-Института оба названных лица были зачислены в штат и последний таким образом был доведен до пяти человек, фактически до трех. С августа штатная работа по Музею-Институту сделалась регулярной и за отсутствием сотр. Кобранова и за болезнью сотр. Смирнова выразилась в постоянной работе 8 лиц. В настоящее время, штат Музея-Института определен в 8 человек, что кажется совершенно недостаточным, в виду расширения деятельности Музея-Института в сторону, как учено-учебную, так и популяризаторскую, что требует функционирование Музея-Института не только в будние, но и в воскресные и праздничные дни. Штат должен быть непременно увеличен в ближайшее же время и доведен хотя бы до своего недавнего размера, т. е. до 5 человек ученого персонала /и 1 складского служащего/».

Заведующий МИКВ предполагал штат из 5 сотрудников, причем все были научными по совместительству: за собой Викентьев оставлял руководство, классические языки и Древний Египет; В. И. Авдиев отвечал за библиотеку и Классический Восток; Е. Я. Кобранов – семитские языки; Е. Н. Краснушкина – делопроизводитель и Древний Египет; С. И. Смирнов – Древний Египет[349]. В этом составе Институт работал очень недолго. В марте 1921 г. по распоряжению В.Ч.К. был арестован Е. Я. Кобранов. Викентьев обратился в Главмузей Наркомпроса с просьбой об его «ускоренном освобождении»[350], возможно, ходатайство помогло – через две недели Кобранова выпустили, но вскоре арестовали опять и сослали; больше он в МИКВ не работал[351].

С музеем оказалась связана жизнь Евгении Николаевны Краснушкиной (1880–1961)[352]. Окончив Московские Высшие женские курсы в 1913 г., она в 1915 г. сдала государственные экзамены по историко-филологическому отделению[353], а потом работала секретарем Археологического отдела в Отделе по охране памятников искусства и старины. Возможно, именно там она познакомилась с В. М. Викентьевым[354]. Про С. И. Смирнова выяснить ничего не удалось.

Больше всего мы знаем о Всеволоде Игоревиче Авдиеве (1898–1978), выпускнике историко-филологического факультета Московского университета 1922 г., ставшего в последующие годы известным ученым: с 1951 по 1973 г. он заведовал кафедрой истории Древнего мира Исторического факультета МГУ имени М. В. Ломоносова, а в 1953–1954 гг. был директором ИВ АН СССР. До 1941 г. он проработает в ГМИИ. С Викентьевым Авдиев познакомился еще юношей: во всяком случае, в его архиве сохранилось приглашение на художественную выставку «7»[355]; их сближало обожание поэзии Серебряного века и, возможно, именно под влиянием Викентьева Авдиев переключается с истории Франции на египтологию. Вероятно, Авдиев занимался и у Ф. В. Баллода, преподававшего в Московском Археологическом институте с 1912 по 1918 г.[356], и, возможно, в университете. Авдиев и Кобранов в 1920 г. входили в Общество по изучению древних культур[357].

В «Кратком Отчете» очень неконкретно говорится об экскурсионной и лекционной работе:

«Поскольку дело касается демонстрирования коллекций, то здесь в истекшем году производились постоянные показы, как отдельные, так и групповые, сопровождавшиеся краткими лекциями перед наиболее интересными древностями […]

В текущем году эти летучие лекции, вследствие проявленного к ним интереса привели к организации и более подробных, двухчасовых лекций, по вопросам древневосточной культуры и искусства. Таковых лекций состоялось пять. Занятия языками продолжались. Работали две группы по изучению древнеегипетского языка и одна – по древнееврейскому языку. В конце года, вследствие появления новой группы неподготовленных слушателей, была образована 4 группа. Отвечая потребностям их просеминариев и семинариев начато, и теперь значительно продвинуто вперед, гектографическое издание египетско-русского словаря.

Наряду с вышесказанным, в 1921 году продолжались начатые в предыдущие годы работы по монтировке и инвентаризации коллекций, по составлению систематического каталога библиотеки при Музее-Институте, составление карт, подбор материала для занимающихся в Музее-Институте и проч.

Таким образом истекший и начало текущего года определили и при этом не отвлеченно теоретически, а совершенно конкретно физиогномию Музея-Института Классического Востока, как Исследовательскую лабораторию и как Музей нового типа, где предметы не воспринимаются пассивно, а где на них подлинно и систематически учатся».

Единственные занятия, которые велись в МИКВ – это занятия двумя древними языками. Древнеегипетский преподавал сам Викентьев[358], а древнееврейский – Кобранов, но насколько систематическими были эти занятия и кто их посещал – сведений нет.

Очень странно выглядит отчет Музея-Института Классического Востока «О деятельности за 1917–1921 гг.» на 7 листах, отправленный в Главнауку 16 декабря 1922 г., написанный В. И. Авдиевым. Он начинается с большого пафосного введения, совершенно в духе Викентьева, а завершается кратким и не менее пафосным описанием нескольких наиболее важных памятников МИКВ. Приведем только начало:

«Музей-Институт Классического Востока

Четыре года упорного труда, четыре года настойчивой работы создали Музей-Институт Классического Востока, этот единственный в Москве очаг научного изучения древне-восточных культур. Колоссальные трудности приходилось преодолевать той маленькой, но сплоченной группе московских востоковедов, которые, несмотря на глухое сопротивление внешних обстоятельств, сумели удержать в своих руках знания бескорыстного служения чистой науке. Их героические усилия создали Музей и дух их работы живет в стенах Института, ими призванного к жизни.

Уже само название „Музей-Институт“ обличает в этом научном организме оригинальность и большую самобытность, ибо в основу его работы положены не только собирание вещественных памятников древне-восточных культур, не мертвое их лишь коллекционирование, регистрирование и разнесение по определенным алфавитным и систематическим каталогам, а живое и всегда действенное изучение их, как реальных пережитков некогда великих, но не угасших еще культур. Таким образом, на строго музейном базисе вырастает грандиозное здание научной разработки материальных остатков древних цивилизаций. И в плане этой научной работы Музей-Институт Классического Востока пытается идти не проторенными путями изучения „реалий“, или лишь вещественных остатков, а пытается оживить их в родной им обстановке, придавая им логически-конкретный характер не „музейных экспонатов“ лишь в оживающих предметах, воскрешающих перед нашим взором вечно-трепетную и никогда не умирающую жизнь, проникнутых глубокой мистической идеей древних народов. Работники нашего Музея руководствуются в своей работе определенной дуалистической тенденцией, которая соединяет музейное собирательство с научным изучением, сухую регистрацию с осмысленной расстановкой, наконец этот исконный дуализм находит свое увенчание в двояком опять таки изучении памятников древности как остатков материальной культуры во-первых и, как отражение вечной основы ее в виде определенной стадии духовного развития человечества во-вторых.

В этой-то последней задаче заключается на мой взгляд самая интересная и самая ценная часть работы Музея-Института Классического Востока, ибо здесь впервые выдвигаются вопросы капитальной важности, до сих пор почти не разрабатывавшиеся в науке, как, например, вопрос об изучении характера античной мысли, психологии древнего человека, его мироощущения, т. е. преломление в его сознании всей совокупности окружающего его мира»[359].

Авдиев овладел стилем своего учителя в полной мере!

Авдиеву была поручена библиотека[360], комплектованию которой Викентьев всегда уделял особое внимание: книги поступали из упраздненных собраний, приобретались на государственные средства и к 1921 г. их насчитывалось свыше 800 названий. В Историческом музее хранилась и библиотека Общества изучения древних культур[361], куда дарили свои книги Б. А. Тураев, сами Викентьевы, А. А. Флоренский, Сабашниковы и другие[362]. Для заполнения «зияющего пробела в ориенталистической литературе», Викентьев затевает обширную переписку с зарубежными востоковедными центрами. Ему удалось получить издания Калькуттского университета, обещали прислать книги и журналы музей Метрополитен, Парижский университет, Лувр, Египетский музей в Каире[363]. Вероятно, уникальные книги привлекали в МИКВ ученых: И. Франк-Каменецкий делал здесь выписки из Демотического словаря Бругша; из Петербурга приехала целая группа молодых египтологов вместе с ученицей Б. А. Тураева Н. Флиттнер: М. Матье, М. Шер, М. Лаврова, Е. Крыжановская, В. Николаев[364]. Вероятно, им как-то показали собрание МИКВ и для них были сделаны краткие «летучие лекции», однако для публики памятники не были доступны и не могли быть доступны, ведь для экспозиции требуется соблюдение строгих условий музейного хранения.

Работая в Наркомпросе, Викентьев сориентировался в актуальности чуждой ему тематики (он всегда был абсолютно равнодушен к революционным идеям). Подобно В. В. Струве, он написал статью «Революция в древнем Египте» для первого номера журнала «Новый Восток». Этой революции, «наметившей все основные линии современного социального переворота», Викентьев посвятил одну из своих публичных лекций в МИКВ. В списке присутствовавших на ней в воскресенье 12 февраля 1922 г. – имена известных в дальнейшем ученых (В. И. Авдиев, Б. Р. Виппер, Д. Г. Редер, Р. И. Рубинштейн, И. Г. Франк-Каменецкий). Но разработка этой темы не могла его увлечь, ибо «основной и оригинальной проблемой Музея-Института» он считал «вопрос о сущности природы древней мысли, как отвлеченной, так и образной (художественной)»[365].

Планы на будущее у Викентьева были обширные: неслучайно 10 мая 1921 г. он сделал доклад о египетских провинциальных собраниях (просто по публикациям Б. А. Тураева[366]) на заседании Коллегии по делам музеев Наркомпроса, заявив в конце о необходимости командирования его и В. И. Авдиева для их изучения и фотографирования[367]. Викентьев явно претендовал на, как сейчас бы сказали, «кураторство» над древнеегипетскими коллекциями в масштабах всей страны. И при этом, в отличие от Б. А. Тураева, как раз совсем не стремился к изучению и публикации памятников, отдавая предпочтение литературе Древнего Египта. Неполный список его работ, вышедших в основном в ASAE и BIFAO, а также в каирских университетских изданиях, насчитывает 47 наименований[368]. Большинство их посвящены проблеме сравнительного изучения фольклора и литературы, публикации архаических египетских памятников, обзорам археологических раскопок.