О создании и деятельности Музея-Института Классического Востока известно прежде всего по корпусу архивных документов, хранящихся в Отделе рукописей ГМИИ[245]. Недавно удалось обнаружить новый блок архивных материалов, отражающий взгляд на становление МИКВ со стороны сотрудников Музея изящных искусств. Это – письма московского египтолога Тамары Николаевны Бороздиной (в замужестве Бороздина-Козьмина, 1886–1959)[246] к своему учителю Борису Александровичу Тураеву (1868–1920)[247] за 1912–1919 гг.[248] Б. А. Тураев, основатель русской науки о Древнем Востоке, профессор Санкт-Петербургского Императорского Университета, был создателем и хранителем Отдела Классического Востока Музея изящных искусств. Т. Н. Бороздина, одна из последних и любимых учениц Тураева, работала в Музее изящных искусств со времени его открытия в 1912 г., являясь практически единственной помощницей профессора.

В Историческом музее с 1915 г. работал египтолог В. М. Викентьев, амбиции которого простирались, по крайней мере, до уровня главы московской школы египтологии. За несколько лет работы в музее он понял, что работа «механического музейного хранителя», как он выразился в письме к Н. И. Романову[249], т. е. рутинная, но абсолютно необходимая музейная работа, ему не подходит. Поэтому он развил бурную деятельность по созданию всяких кружков и обществ, хотя по уровню своих талантов и знаний претендовать на ведущие позиции он все-таки в тот период не мог.

В мае 1918 г. В. М. Викентьева избрали членом Коллегии (Отдела) «По делам музеев и охране памятников искусства и старины» народного комиссариата по просвещению[250]. Викентьев оказался в этой коллегии неслучайно. Вместе с ним там были многие антропософы, видевшие в деятельности коллегии возможность реализовать свои идеи. Викентьев, вероятно, знал всех ее членов[251]. Так, искусствовед Трифон Георгиевич Трапезников (1882–1926) был хорошо ему знаком по кругу русских поклонников Р. Штейнера и Антропософскому обществу, они встречались на лекциях «доктора» за границей. Еще один член комиссии – искусствовед Н. Г. Машковцев (1887–1962) также в юности изучал антропософию. Вероятно, благодаря увлечению живописью, Викентьев мог знать искусствоведа и реставратора И. Э. Грабаря (1871–1960) и родоначальника конструктивизма В. Е. Татлина (1885–1953). Наконец, с археологом В. А. Городцовым (1860–1945) он работал в Историческом музее. Стоит подчеркнуть, что все члены коллегии разбирались в искусстве и музейном деле и благодаря им были спасены многие коллекции и памятники.

Викентьев быстро понял, какие перспективы карьерного роста ему открыло членство в коллегии и сразу начал действовать. В письме к Б. А. Тураеву от 14 июня 1918 г. Т. Н. Бороздина сообщает: «Кстати, приход<ил> Викентьев и говорил, что ему предложили место в какой-то организации по охране памятников и музеев, как видно с большевиками при Сов<ете> Раб<очих> и Сов<етских>Деп<утатов>, Музей тоже получил от него прошение. Я не понимаю, куда же он думает поступить»[252]. Викентьев, вероятно, присматривался к Бороздиной, в декабре 1918 г. он напрямую предложит ей сотрудничество, но тут у него ничего не получилось[253]. Похоже, в Коллегии Наркомпроса, напротив, Викентьев пришелся ко двору, т. к. уже 1 августа 1918 г. распоряжением за подписью народного комиссара по просвещению М. Н. Покровского он назначается Заместителем председателя этой коллегии с правом подписи (из-за командировки председателя коллегии Н. И. Троцкой и ее зам. – И. Э. Грабаря)[254]. Тогда же он добивается приличной суммы в 5 тыс. рублей для финансирования библиотеки Общества по изучению древних культур – т. к. Библиотечным отделом Наркомпроса заведовал знакомый ему поэт Валерий Брюсов[255]. Видимо, обретенный «административный ресурс» окрылил Викентьева, ибо в организуемых им кружках и обществах его не устраивала никакая роль, кроме главной. Скорее всего, и из Антропософского общества он ушел потому, что понял, что ведущую роль он в нем не получит.

26 августа 1918 г. датируется первый документ о создании Комиссии по организации Музея-Института Классического Востока (МИКВ) при Отделе по делам музеев и охране памятников искусства и старины в помещении Исторического музея. Причем, в тот же день эта Комиссия извещает Б. А. Тураева, что он избран в ее члены[256]. Понятно, что у Тураева, жившего в Санкт-Петербурге и работавшего в университете, практически не было возможности посещать ее заседания в ходе его кратких визитов в Москву, где он являлся хранителем голенищевской коллекции и преподавал на Высших Женских курсах.

30 августа 1918 г. Викентьев пишет программный документ, названный им «Объяснительная записка», пылкие формулировки из которого будут неоднократно использоваться в последующих текстах о МИКВ как самим Викентьевым, так вскоре и его заместителем, В. И. Авдиевым. Документ этот не раз нами публиковался, но приведем его здесь полностью, т. к. в контексте с другими текстами он характеризует стиль и методы работы Викентьева весьма отчетливо:

«Въ Музейную Секцию при Народном Комитете Просвещения

ОБЪЯСНИТЕЛЬНАЯ ЗАПИСКА КЪ ПРОЭКТУ ОСНОВАНIЯ

КОМИССИИ ПО УСТРОЙСТВУ МУЗЕЯ – ИНСТИТУТА

КЛАССИЧЕСКОГО ВОСТОКА.

Русскому самосознанию ближе Восток, чем Запад, и по существу, и исторически. Но до сих пор Восток воспринимается нами почти исключительно сквозь призму чувства и в виде мусульманского средневековья. Восходя несколькими своими истоками через Византию и Библию к древнейшим цивилизациям Сенаара и Нила, мы тем не менее способны все еще с удивлением вопрошать: „Что нам Египет?“ и „Что нам Вавилон?“ Почему так? Вспомним, сколько времени приходилось целой армии преподавателей греческого и латинского языка вколачивать в головы наших отцов „Гнев Ахиллеса“ и „Exegimonument“, чтобы мы осознали красоты эллинского и латинского гения! Но времена все же меняются. Люди делаются более чуткими, и зовы древности становятся для них все внятнее. Наряду с теми, кто не желает идти далее Гомера, появляются пылкие и в то же время вдумчивые энтузиасты, пораженные величием древнейших культур, перед которыми благоговели и сами богоподобные эллины во главе с Платоном.

Внешне это сказывается в том, что собрания по классическому Востоку начинают у нас изучаться, что научные пилигримы, насчитываемые хотя бы единицами, но все же начинают отправляться, пока позволяют внешние условия, к культурным очагам за границею, и т. п. При каких условиях происходила подобная работа, это, правда, еще никого не интересует. Русским востоковедам в лучшем случае не мешают выбиваться из сил в борьбе за нищенское существование и заболевать туберкулезом. Я говорю – в лучшем случае, ибо приходится отмечать в этом направлении и сознательное противодействие. Я напомню хотя бы непреоборимую помеху пионеру русской ассириологии, М. В. Никольскому, в его желании вести занятия по изучению древнейших языков в Московском Университете, позорный отказ от покупки исключительной по своему значению шумерийской коллекции Блау, отказ от предложения французского правительства обследовать северную Персию одновременно с обследованием южной ее половины экспедицией де Моргана, которому, как известно, удалось, наряду с целым рядом важнейших открытий, найти знаменитую юридическую стэлу современника Авраама, вавилонского царя Хаммураби, библейского Амрафела, и т. д. Следует заметить, что это случаи далеко не единственные в своем роде.

Следствием пассивности и отчасти враждебности явилось то, что собрания по древнему Востоку, завезенные в Россию несколькими чудаками – меценатами и затем пожертвованные ими в государственные хранилища, в дальнейшем не пополнялись и, кое – как обогащая знания отдельных ученых и любителей, не вели к насаждению и развитию у нас настоящей строго методологической науки классического востоковедения. И в то время как на Западе – не только в Германии, Франции и Англии, но и в Италии, Швеции и маленькой Дании – мы находим строго планомерную работу в области библейской археологии в широком смысле слова – в России мы можем назвать в данной сфере два – три имени и… никакой школы!

Задача дальнейшей работы в этом направлении сводится к созданию в России именно школы классического востоковедения. Для этого необходимо, с одной стороны, оборудование строго научного музея классического Востока, с другой – института для специального изучения древнейших языков – египетского, шумерийского, вавилоно – ассирийского и т. п., и культур соответствующих стран. Почин в деле основания Музея – института Классического Востока выпадает на долю Москвы, сохранившей для русской науки ценное собрание Голенищева (ныне хранящееся в Музее изящных искусств). И эта задача облегчена волею судеб приездом в Москву на долгое время двух выдающихся специалистов по древнему Востоку[257], из которых один находится к тому же в числе членов Музейной Коллегии. Я надеюсь, что Петроград со своей стороны также организует у себя систематическую постановку классического востоковедения, ибо я далек от мысли о необходимости монополизировать это дело в одном городе, будь то Москве или Петрограде. Надо учитывать жизненные условия, приковывающие ученых к одному или другому центру и не обескровливать последних сосредоточением науки в одном городе. Напротив, мне хотелось бы надеяться, что пример Москвы и Петрограда в дальнейшем подвинет в том же направлении Киев, Харьков и другие крупные средоточия просвещения в стране.

В. Викентьев

Москва, 30 августа 1918 г.»[258].

Институт должен был стать учебным и научно-просветительским центром изучения восточных древностей, «исследовательской лабораторией и музеем нового типа, где предметы не воспринимаются пассивно, а где на них подлинно и систематически учатся»[259]. Поражает размах: в круг изучения Викентьев включает кроме Переднего Востока, Крит и Микены, Кавказ, Юг России, Индию, Китай, Древнюю Америку и Океанию! По мысли его создателя, МИКВ должен был покоиться на 4 «устоях»: «наряду с наукой, древний Восток рассматривается в нем под углом зрения искусства, истории, религии и философии»[260].

Очень бойко написанный текст создает впечатление, что в России вообще не было академического преподавания науки о Древнем Востоке. Однако, это совершенно не соответствует действительности: на Восточном факультете Санкт-Петербургского университета работал Б. А. Тураев и его ученики[261], это была школа классического востоковедения, возглавить которую у Викентьева не было шансов, а именно этого ему хотелось. О занятиях со студентами Восточного факультета Петербургского университета в Эрмитаже Викентьеву писал М. А. Харузин, получивший в ходе их «многочисленные комментарии Б. А. Тураева и В. В. Струве»[262]. Поэтому лживо и нагло звучит следующее заявление Викентьева: «Я надеюсь, что Петроград со своей стороны также организует у себя систематическую постановку классического востоковедения». В Московском университете, действительно, такой школы не было, но занятия прямо в Египетском зале музея вел профессор Тураев для слушательниц Московских Высших женских курсов (возможно, на них бывал и Викентьев, по крайней мере, в одной из анкет он писал, что посещал семинар Тураева, есть фотографии, где он запечатлен с сотрудниками музея, его визиты в музей упоминает Бороздина в письмах Тураеву). Удивительно, что автор связывает «почин в основании МИКВ» с голенищевской коллекцией, к которой не имеет никакого отношения – видимо, уже набрасывая «проект» МИКВ, он думал об оснащении своего Института первоклассными памятниками. Об эрмитажном собрании древнеегипетских подлинников он молчит, как будто его и нет вовсе.

Стоит подчеркнуть, что Викентьев очень точно уловил веяния времени, а время требовало разрушить весь старый мир и построить новый. В частности, возникла идея организовать в Москве три крупных музея: Музей западного искусства, Музей русского народного искусства и быта и Музей восточного искусства. Нельзя сказать, что в принимаемых решениях не было логики: молодое государство национализировало частные коллекции, которые надо было где-то хранить и экспонировать. Но помимо этого было решено объединить разрозненные древневосточные коллекции московских музеев. Именно их памятники легли в основу древнеегипетского собрания МИКВ благодаря работе Викентьева в Музейной комиссии.

Процесс объединения собраний шел очень болезненно. В Москве оказалось два центра, которые претендовали на получение древневосточных памятников – Музей изящных искусств (МИИ) и новообразованный МИКВ, располагавшийся пока в Историческом музее. В 1918–1922 гг. удача была неизменно на стороне Викентьева, который занимал высокий пост в Коллегии по делам музеев и обладал нужными связями. Самым страшным для МИИ оказалось то, что Викентьев задался целью получить коллекцию В. С. Голенищева. Эта превосходная древневосточная коллекция подлинных памятников первого русского египтолога, приобретенная государством в 1909 г. для тогда еще строящегося Музея изящных искусств[263], имела особое значение. Ведь, в основном, музей обладал слепками, хотя и высокого качества. Ситуация осложнялась неблагоприятными условиями, в которых находился МИИ с осени 1917 г. и вплоть до 1924 г. Музей, расположенный в центре города, совсем недалеко от Кремля, оказался на передовой: в ходе революционных боев 26 октября – 3 ноября 1917 г. музейное здание было повреждено попаданием снарядов и многочисленных пуль. К преодолению общих для всей страны бедствий присоединилась необходимость заботы о физическом сохранении памятников в пострадавшем от боевых действий и неотапливаемом музее. В холодное время музей не отапливался вплоть до тех пор, пока летом 1923 г. не начался капитальный ремонт здания, завершенный в 1924 г. (подробнее см. Раздел 3.2 данной книги).

28 сентября 1918 г. Бороздина пишет Тураеву: «Вчера ко мне на квартиру являлась какая-то Иванова[264] (говорит ученица Зелинского и Ростовцева) от Комиссии по делам искусств с мандатом, приказывающим нашему и Историческ<ому> Музею оказать ей всяческое содействие для знакомства с Музеем, и кол<лекциями> и инвентарями. Мальмберг[265], конечно, направил ее ко мне – она произвела на меня гнусное впечатление, сыщик большевиков, глупа, хитра, наглая. Она заявляет, что в Комиссии сейчас разрабатывается план создания четырех больших музеев – восточный, западный, русский и еще какой-то, для чего она просит сообщить, какие у нас имеются памятн<ики> Востока помимо Голенищевск<ой> коллекции. Оказывается она будет об этом делать доклад в суб.<боту> (т. е. завтра), представляете, что это будет. В два часа она хочет со всем ознакомиться, ну и пусть. Буду держаться с ней крайне осторожно и постараюсь запутать. К Мальмб<ергу> она относится явно враждебно. Знакома с Шилейко – а он ничего не мог сказать, сидя в комиссии о таких „высоко-талантлив<ых> грандиозных“ планах. Как я в нем разочаровалась. Он дурной человек. Результат свидания сообщу Вам»[266] (письмо 28 сентября 1918 г.).

Письмо Бороздиной от 15 октября 1918 г. полностью посвящено «грандиозным» планам по изъятию коллекции Голенищева, причем Тамара Николаевна чрезвычайно взволнована происходящим и в спешке сокращает массу слов:

«Дорогой Борис Александрович!

Пишу Вам по собственной инициативе и по просьбе Вл<адимира> Конст<антиновича>[267]. Сегодня утром Шервинский прибежал ко мне прямо из кол<легии> по делам искусства и сообщил потрясающую по своей наглости и глупости новость – восточная ком<иссия> при кол<легии> по дел<ам> ис<кусства> постановила немедленно вывезти всю Голенищевскую кол<лекцию> из стен Музея дабы организовать Восточн<ый> Музей. Но куда, в какое помещение, это еще ничего не известно, выражается только стратегия, желание как можно скорее захватническим правом вырвать самое ценное нашего Музея, разорить наш восточный отдел, чтобы прикрываясь идеей создания грандиозного музея (а у самих два черепка и два ковра), самим пристроиться самым гнусным образом. Шер<винский> читал протокол заседан<ия>, кот<орое>, кажется, было в суб<боту>. Причем все это провели два лица: Викентьев и Шилейко, оба говорили, что надо скорее перевозить, и что не надо новое вино вливать в старые меха (вот какая гадость). Сейчас же об этом уведомили декана, котор<ый> более чем возмущен да ведь и просто это такое дело, что прямо не верится – ломать целый Музей, купленный государством для Университета, обслуживающий тысячи народа, разрушить то, что созидалось годами и все это уложить в ящики, кот<орые> неизвестно через и сколько времени будут стоять не разобранными, скрытыми от того народа, во имя которого они действуют. Я не могу хладнокровно об этом говорить – но теперь к делу. Пожалуйста, дорогой Борис Александрович, постарайтесь как можно скорее попасть на прием к А. В. Луначарскому[268] и все ему расскажите – Мальмб<ерг> Вас очень просит это сделать, как заведующ<его>Восточн<ым> Отделом нашего Музея. Необходимо отметить, что Голенищев<ская> кол<лекция> приобреталась государством (а не государем, как они думают) и передана нашему Музею, кот<орый> является Университ<етским>, следоват<ельно> обслуживаю<щим> студентов и курсисток, а также и широкие круги публики, кот<орым> также и Вы и я читаем лекции и даем объяснения. Десятки тысяч народа получают эти объяснения и объяснения специальные, поскольку они давались Вами и мной, как Вашей ученицей. За то недолгое время, кот<орое> открыт наш Музей Вы такую массу сделали в области научных изысканий, массу прочитали лекций, давали объяснения, предоставляли всем интересующимся заниматься, пользуясь Вашими советами, Вы подготовили меня на Голенищ<евскую> кол<лекцию>, теперь же я Вам подготовляю ряд молодых людей, будущих специалистов египтологов – и вдруг все это взмахом пера разрушить – все это В<ладимир> К<онстантинович> очень просит Вас сказать Луначарскому – в той форме, в какой Вы найдете нужным. Затем, что кол<лекцию>, которую Вы сами всю принимали и уставляли никоим образом нельзя тронуть без Вас – а Вы же скоро приехать в Москву не можете, Лунач<арский>. наверное знает о Вашем выборе в Академию и не сможет не считаться с Вами. Мы возлагаем большие надежды на Ваши переговоры – необходимо это сразу пресечь – в Москве мы тоже будем действовать, я постараюсь попасть к Покровскому, затем декан обо всем этом доложит факультету. Председ<атель> Вост<очной> Ком<иссии> Муратов, члены: Викентьев, Шилейко, Виппер (молодой), Иванов, блестящий состав. Председ<атель> же всей кол<легии> по делам искус<ства> Троцкая и Грабарь. С. В. Шер<винскому> Муратов сегодня утром дал прочитать протокол заседания, бумага еще нами не получена, наверное, завтра или послезавтра пришлют. Чтобы спасти нашу кол<лекцию>, чтобы спасти наш Музей, надо действовать как можно скорее, так как они страшно торопятся и действуют вовсю. Необходимо все это моментально остановить, пресечь в самом корне и заблокироваться всяко возможно.

Весь их план настолько абсурден, настолько не применимый в жизни, настолько не научен и юридически не прав (наша кол<лекция> не подлеж<ит> отчуждению как соб<ственность> государства), что хочется думать, что все это должно провалиться, все же я страшно взволнована и нахожусь в крайне напряженном состоянии. Завтра опять напишу.

Как мне не неприятно сообщать Вам такие кош<марные> известия, но знаю, что Вы все сделаете, чтобы спасти египетскую кол<лекцию>.

Всего, всего лучшего. Пишу Вам <неразборчиво> С искрен<ним> уважением, Т. Бороздина.

P. S. Да, еще позабыла Вам сообщить, что после Вас был Муратов, кот<орый> осматривал светло-запасн<ой> зал, намечая его местом хранения азиатских вещей, а памятн<ики> клас<сического> востока предполагал передать нашему Музею. И после такого решения предпринимает совершенно противоположное. Не к нам присоединить, а принять у нас даже не кол<лекцию>, а полный восточн<ый> Музей и присоед<инить> его к двум, трем предметам, котор<ые> у них еще будут (из Строгановского училища). Причем Муратов все время ссылается, что в сущности это не они так решили, а Викентьев и Шилейко. Муратов произвел на нас неприятное, неискреннее впечатление.

Созидать восточный музей не обращаясь к специалистам, т. е. к Вам, а орудуют <неразборчиво>, чтобы устроить свои делишки. Господи, как все это мерзко. Хочется думать, что Луначар<ский> должен понять, что создавать восточный музей не так просто и что это сделать может только специалист. Чем хуже положение, тем упорнее надо с ним бороться»[269].

Похоже, Бороздина смогла вмешаться и опрокинуть эти планы, поговорив с М. Н. Покровским, заместителем наркома просвещения Луначарского, о чем она сообщает Тураеву уже на следующий день[270].

В постскриптуме письма речь идет о собрании египетских и коптских древностей из упраздненного Художественного промышленного музея при Строгановском Училище (конечно, это не «два-три предмета», а гораздо больше, но по значимости оно несопоставимо с коллекцией Голенищева). Осенью 1918 года как раз решался вопрос, куда переместить эти памятники – в МИИ или во вновь образуемый МИКВ.

21 октября в Главнауке[271] на заседании Комиссии музеев восточного искусства (председатель П. П. Муратов, сотрудники подотдела Н. Д. Бартрам, Т. Г. Трапезников, Д. Т. Янович, А. М. Скворцов) вносится предложение об организации Музея восточного искусства в здании Музея изящных искусств. «Постановили: Поручить зав. подотделом И. Э. Грабарю переговоры с дирекцией МИИ о временном предоставлении помещения под Музей восточного искусства и о способах охраны коллекции»[272].

24 октября состоялось заседание Подотдела Центральных музеев, на котором вновь обсуждали судьбу МИИ и МИКВ. На нем, помимо председателя П.П. Муратова, присутствовали В.К. Шилейко, Б.Р. Виппер, Н.Д. Бартрам, Д.Т. Янович. По мнению В.К. Шилейко, «лучшим решением вопроса было бы изъятие Голенищевской коллекции и основание Музея в отдельном помещении; но если это по условиям времени невозможно, то следует оставить Голенищевскую коллекцию в Музее Изящных Искусств, выделив ее из состава Музея и, приняв в ведение Отдела (Музейного отдела Наркомпроса. – О. Т., Е. А.), свезти туда же другие восточные коллекции, оставить заведующим ТУРАЕВА и назначить ему помощника из Отдела»[273]. 26 октября 1918 г. датировано «Постановление Комиссии музеев восточного искусства» со следующими решениями:

«1. Образовать немедленно [курсив наш. – Е. А. и О. Т.] музеи: 1. Классического Востока и 2. Ars Asiatica.

2. Первый из них составить путем выделения Голенищевской коллекции и соответствующих отдельных поступлений из Университетского Музея изящных искусств и присоединением коллекций по Древнему Востоку, находящихся в других музеях.

3. Выработать положение о Музее Классического Востока, прося взять на себя работу эту В. М. ВИКЕНТЬЕВА, и о Музее Ars Asiatica, прося Б. Р. ВИППЕРА.

4. Принять действительные и неотложные меры к снабжению того и другого музея достаточно полными библиотеками и к выписке из-за границы шрифтов культур Востока, предвидя возможность научных изданий. Как временное пополнение последнего недостатка затребовать из типографии Троице-Сергиевой Духовной Академии небольшой иероглифический набор[274].

5. Просить о немедленном отводе самостоятельных, всесторонне годных помещений вне существующих музеев, как для Музея классического Востока, так и для Музея Ars Asiatica, предусматривая возможность, как временную меру, соединения этих двух музеев в одном помещении».

6. По получении и приеме означенных помещений, принять срочные меры к перевозке Голенищевской коллекции из Музея Изящных искусств, где, как показал опыт предыдущей зимы, она подвергается значительной порче от холода и сырости, оставаясь недоступной как для научной работы, так и для обозрения публики.

7. Голенищевское собрание, равно, как и позднейшие поступления идут в разрез с основным характером всего Музея Изящных Искусств, как музея слепков и копий. Исходя из этого, Комиссия выделяет оригиналы Голенищевского Собрания, оставляет в Музее Изящных Искусств все слепки в Отделе Древнего Востока и дополняет собрание их экземплярами пока рассеянными по другим музеям. […][275].

18 ноября 1918 г. Бороздина сообщает Тураеву о продолжении борьбы за коллекцию: «Гнусная банда продолжает орудовать, Мальмбергу сообщили, что к Вам едет мерзавец Викентьев предлагать быть Вам директором Восточного музея – сообщите мне, был ли он у Вас и какой результат? Теперь он старается действовать с другого фронта и всячески желает оттягать нашу кол.<лекцию> – надо этому как можно скорее и окончательно положить предел. Собр<ание> Голенищева не может и не должно уходить из стен нашего Музея – а если и перейдет, то только тогда, когда такие специалисты как Вы это найдете рациональным. Викентьев – это прямо гадина, котор.<ая> может внушать страшное омерзение. Шилейко тоже хорош. Все это меня очень и очень волнует. […]

Так мне хотелось приехать к Вам в Петроград – но теперь как это невозможно из-за всей этой истории, ведь Вы знаете, дорогой Борис Александрович, как М<альмберг> халатен и порой прямо невозможен, он так часто и так много портит Музею»[276] (письмо от 18 ноября 1918 г.).

Следующие новости зафиксированы в письме от 7 декабря 1918 г.: «Третьего дня ко мне в Музей является Викентьев „знакомить меня с планом устройства Музея класс<ического> Востока и приглашает меня туда сотрудничать“. Начало разговора у нас было резкое, это по поводу всего начала этой истории, я выразила удивление, что все это делают <неразборчиво>, скрыто, неизвестно для нас, он же, как видно, очень разозлен, что все сделалось известно Покровскому. Затем он стал меня знакомить со своими „блестящими идеями“ о создании Музея во дворце Юсупова (у Красн<ых> ворот) – сообщил, что и средства они получат, а помещение уже получили, что Вы согласились встать во главе Музея и многое еще другое, что он Вам, наверное, тоже говорил. Он говорил, что необходимо пользоваться настоящим моментом для создания такого института, что насильно они нашу коллекцию брать не будут, что устранять нас как Музей нельзя, что к нашему Музею плохо относятся, что нам средств не дадут, что при нашем Музее Восточн.<ый> музей не будет самостоятел<ен> (т. е. просто этим паразитам негде будет присосаться), что он очень просит меня обо всем подумать и дать ответ поскорее – на след.<ующей> неделе он едет в Петроград. Его интересовало мое мнение – я ему ответила, что очень сочувствую мысли создания Восточн.<ого> Музея, но что по многим соображениям его надо устроить у нас, что помещение найдется! Средства могут дать нам, самостоятельность может быть полная. Окончательного ответа я ему не могла дать и вот почему – без переговоров с Вами, дорогой Борис Александрович, я этого сделать не могу. Кроме того, надо нам держаться крайне осторожно, т. к. если дать окончат.<ельный> отказ, это может повредить Музею (увы „они“ красные[277]) и хоть он и говорил, что насильно они не возьмут, но, наверное, будут стараться, сделаясь злейшими врагами Музея. Что же делать, как все это уладить, я прямо не знаю. Держаться наступательной или примирительной тактики. Когда я подумала, что если бы просто организов<ать> такой Музей и Институт Востока под Вашим руководством с Вашими учениками – это было бы прекрасно – ответьте мне поскорее, дорогой Борис Александрович, и посоветуйте, как мне держаться и что делать. Думается мне, что следует быть очень и очень дипломатичными»[278].

Викентьев старался собирать вокруг себя людей, думая о штате будущего МИКВ. В конце того же письма Бороздина отмечает: «Вчера был Живаго, кот.<орый> приходил специально предупредить, что он поступает в Восточн.<ый> Музей, куда ему В.<икентьев>предлож.<ил> подать в эту суб.<боту> прошение. „Не сердит.<есь> на меня и Б.А. [Тураева] за это“, – сказал Живаго. Затем он же сообщил что В<икентьев> говорил ему о согласии Вашем и моем»[279]. Александр Васильевич Живаго (1860–1940), врач по профессии, увлекался Древним Египтом и коллекционировал памятники[280]; еще в 1915 г. Тураев предлагал ему стать ученым секретарем музея, но тогда он отказался из-за работы в Голицынской больнице.[281] Однако не терял связи с музейными сотрудниками и когда обстоятельства изменились, откликнулся на предложение Викентьева[282], хотя понимал, что тем самым может обидеть Тураева[283], которого высоко ценил. Но очень скоро Живаго отказался сотрудничать с Викентьевым, став весной 1919 г. ученым секретарем МИИ.

В конце 1918 – начале 1919 г. Викентьев перенес какую-то операцию на ноге и некоторое время занимался своим здоровьем, испросив себе отпуск[284]. Однако сдаваться он не собирался и раз не получилось «немедленно» захватить голенищевскую коллекцию, он активно перехватывал другие, параллельно пытаясь обрести помещение (в качестве последнего рассматривался Юсуповский дворец у Красных ворот по адресу Большой Харитоньевский, 17)[285].

Бороздина в очередном письме Тураеву от 9 февраля 1919 г. продолжает рассказывать о сложной для МИИ ситуации. «В Музее бываю, в эту субботу меня и В.<ладимира> К.<онстантиновича> Музей делегировал на собрание по вопросу об охране и распределении коллекций в ведение Национального Муз<ейного> фонда. Мы оба шли в очень мрачном состоянии – ожидали самое худшее. Совещ<ание> происход<ило> в кабинете Троцкой, председ<атель> Грабарь, были представ.<ители> Румянц<евского>, Историч<еского> и др. музеев и ряд наших врагов, как были представ.<ители> Восточн<ой> ком<иссии> во главе с Муратовым и Виппером, Викентьева не было. На собр<ании> было Грабарем сообщено, что произошел уже второй пожар, а именно в Музее Строгановского училища (первый был в особняке Берга) – и что он обращается к представит<елям> музеев с просьбой разместить памятники, находивш<иеся> в этих местах – между прочим к нам будут перевезены подлинные греческ<ие> вазы и памятники прикладного искусства Строгановского музея, причем характерно, что когда М<альмберг> и я предложили место и для Восточн<ых> памятн<иков>, то Муратов ответил, что в Музее холодно, не отапливается и что Восточн<ая> комис<сия> желает остаться в своем прежнем помещении (особн<як> Гиршмана – Восточн<ое> Искус<ство> – и особн<як> Юсупова для клас<сического> Востока[286]). <Неразборчиво> все равно пусть памятн<ики> сгорят, но будут в их руках – я думаю, что теперь на этих пожарах надо будет играть, а затем принять во внимание ту оговорку, о которой Вы мне писали – как бы они не были нахальны, все же надо с ними бороться. На этом собрании так ясно чувствовалось, что хоть бы сто пожаров произошло, они не отдадут к нам, а <неразборчиво>, как говорит Мурат<ов> – они организуют Вост<очный> Муз<ей> и Институт и хотят, чтобы все вещи из Строг<ановского> Муз<ея> были перевезены к ним (о голенищев<ской> кол<лекции> ни слова, очевидно, момент не совсем подход<ящий>). Знаю, что сегодня у них опять совещание Восточн<ой>комис<ии> с Викентьевым, кот<орый> приглашал туда Живаго. Он очень, кажется, поражен, что Ж.<иваго> попал к нам и отказался от них. Я теперь очень занята одним вопросом – это чтобы кол<лекция> Живаго перешла так или иначе к нам, в виду того, что он сделал неправильн<ый> шаг, испросив охранную грамоту у Викентьева – теперь надо ему нам дать бумажку, <неразборчиво> 3–4 года назад со своим пожеланием передать нам кол<лекцию> – это имело бы для нас значение, я уже с ним говорила на эту тему – и он как видно согласен с этим. Все эти дела меня очень и очень волнуют, не могу я никак примириться с мыслью, что наша ценность может быть расхищена и готова все сделать, что только можно»[287].

Упоминаемое в письме Бороздиной собрание египетских и коптских древностей из упраздненного Художественного промышленного музея при Строгановском училище легло в основу Музея-Института Классического Востока[288]. Решение о поступлении этих памятников в МИКВ было принято в конце 1918 г. Бороздина писала об этом Тураеву еще в середине октября 1918 г: «Не к нам присоединить, а принять у нас даже не кол[лекцию], а полный восточн[ый] Музей и присоед[инить] его к двум, трем предметам, котор[ые] у них еще будут (из Строгановского училища). Причем Муратов все время ссылается, что в сущности это не они так решили, а Викентьев и Шилейко»[289]. Скорее всего, именно так и обстояло дело.

Музей изящных искусств, не имеющий своего представителя в комиссии Наркомпроса под руководством Н. И. Троцкой, не имел оперативной информации, но пытался что-то получить. Протокол заседания комиссии по организации МИКВ от 28 февраля 1919 г. отвергает предложение МИИ о перемещении древневосточного собрания Музея при Строгановском училище «в виду того, что передача в него на хранение таких предметов, как мумии, картонажи, ткани и проч., входящих в состав собрания, ранее принадлежавшего Музею при Строгановском училище, при условии неотапливаемости и связанной с этим сырости помещений Музея изящных искусств, повлекли бы за собой их порчу. В целях наилучшей охраны собрания и принимая во внимание, что, вследствие бывшего в Строгановском училище пожара, перевозка собрания должна быть произведена в самое ближайшее время, поместить собрание впредь до надлежащего оборудования собственного помещения, если это окажется возможным, в Российском историческом Музее, как ближайшем к Строгановскому училищу, отвечающем всем требованиям хранения и уже вмещающем в себе часть собрания Музея-Института Классического Востока. В противном случае перевезти собрание в собственное помещение приняв в экстренном порядке меры к охране собрания»[290].

Протокол следующего заседания комиссии по организации МИКВ от 5 марта 1919 г. зафиксировал начало перевозки коллекции Строгановского училища и решение «в виду неудобств Юсуповского дома, выяснить возможность временного помещения Музея-Института Классического Востока в Российском Историческом музее»[291]. В результате стараний Викентьева такая договоренность была достигнута[292], но на этом этапе возникла проблема, т. к. Постановление Президиума Отдела по делам музеев «относительно устройства МИКВ в МИИ» [! – Е. А., О. Т.] гласит о «временном хранении собраний МИКВ в РИМ[293] в нераспакованном виде»[294]. Викентьева это категорически не устраивает: на заседании Президиума коллегии по делам музеев 20 марта 1919 г. он заявляет о невозможности устройства Музея классического Востока в помещении Музея изящных искусств «вследствие отсутствия в нем отопления; ожидание же теплого времени года обрекает на длительное бездействие, на что В. М. Викентьев не согласен». Однако Президиум оставил прежнее решение: «Устроить Музей классического Востока в МИИ и принять меры к освобождению в нем помещения для этой цели и обеспечению музея топливом на будущую зиму»[295]. На следующий же день, 21 марта 1919 г., Викентьев проводит через комиссию по организации МИКВ ходатайство об изменении решения Президиума, т. к. «нежелательно задерживать распаковку, описание памятников и доступ к ним специалистов и широкой публики»[296]. Последнее очень мало волновало Викентьева, он просто жонглировал аргументами. Заручившись согласием Н. И. Троцкой, заведующей Отделом по делам музеев Наркомпроса, Викентьев решает воспользоваться «синицей в руках» и базой МИКВ становится, что весьма символично, зал Смутного времени Исторического музея[297].

Итак, МИКВ обогатился коллекцией Строгановского училища – из него поступило 150 предметов. Это были памятники из собрания К. С. Попова (т. н. Музей К. С. Попова)[298] и Восточного отдела музея Строгановского училища. В коллекцию Попова входили три мумии, деревянные маски, ушебти, бронзовые статуэтки богов, украшения[299] и амулеты, сосуды, канопы, ткани и др. (всего 71 предмет)[300]. Из Восточного отдела музея в МИКВ перешли картонаж мумии, статуэтка кошки и 77 коптских тканей из Ахмима. В настоящее время не удается выявить в собрании ГМИИ памятники Строгановского училища, т. к. документация того времени содержит очень краткие сведения практически без описаний (не указывается даже размер). Обращает на себя внимание большое количество коптских тканей. Согласно инвентарной книге Отдела Древнего Востока ГМИИ в 1924 г. в ГМИИ поступило 80 коптских тканей из МИКВ: I,1а 319а – б, 320–369, 610–634, 738–740. Скорее всего, они происходят именно из музея при Строгановском училище, но точно определить их номера сейчас невозможно (см. илл. 7–8)[301]. В инвентарной книге отмечено, что многие из этих тканей происходят из собрания хранителя Эрмитажа Владимира Георгиевича Бока. Вместе с В. С. Голенищевым Бок совершил в 1888–1889 гг. путешествие в Египет, где приобрел большую коллекцию коптских тканей. Вернувшись в Петербург, Бок передал более двух тысяч фрагментов тканей в Эрмитаж[302]. Часть коптских тканей из собрания Бока оказалась у Голенищева и в 1911 г. поступила в Музей изящных искусств. Как именно ткани Бока попали в музей при Строгановском училище, пока выяснить не удалось.

Строго говоря, по документам, МИКВ еще не основан, а Викентьев не назначен его заведующим[303], но, опережая официальную фиксацию этих событий, действует комиссия по организации МИКВ и собирает памятники. Так, 26 декабря 1918 г., из Подотдела Центральных Музеев в Подотдел национального музейного фонда летит указание: «передать в Музей Классического Востока, находящийся в заведывании В.М. ВИКЕНТЬЕВА, древнеегипетскую стелу из собрания кн. Барятинских, находящуюся в хранилище фонда в д. Берга»[304]. В повестках заседаний комиссии по организации МИКВ от 12 марта говорится о задержке платежа за классическое собрание проф. Н. П. Лихачева, приобретенного Национальным Музейным Фондом для МИКВ[305]; 26 марта 1919 г. упоминается о покупке древнеегипетского собрания М. К. Морозовой (5 предметов)[306]. Известен только краткий список этого собрания: крышка деревянного саркофага, 2 бронзовых статуэтки богинь, деревянная египетская статуэтка (ушебти) на ящичке, ножка от египетского стула. Викентьев нашел эти предметы «интересными и желательными для пополнения собраний», а оценку отвечающей их действительной стоимости – в 3 тыс. рублей[307].

Наконец, свершилось: 27 мая 1919 г. В. М. Викентьев назначается заведующим Музея Классического Востока согласно Постановлению все той же Коллегии Отдела по делам музеев и охраны памятников искусства и старины Наркомпроса[308]. Сохранился отчет о работе МИКВ за май – декабрь 1919 г., очень характерный для стиля Викентьева, почему стоит привести его полностью:

МУЗЕЙ-ИНСТИТУТ КЛАССИЧЕСКОГО ВОСТОКА

/Май – Декабрь 1919 г./

I. Музей-Институт Классического Востока есть научное учреждение с академическим музейным и библиотечным аппаратом, цель которого – способствовать разработке и популяризации знаний о классическом и библейском Востоке под углом зрения: а/ историко-культурной науки /включая археологию/, b/ истории и теории искусства, с/сравнительное изучение религии, д/ и философии.

II. Для достижения этой цели в Музее-Институте собираются коллекции памятников древности, составляется специальная библиотека с исчерпывающим библиографическим аппаратом, ведутся занятия по вопросам древневосточной филологии, подбираются коллекции диапозитивов, издаются специальные учебные пособия и справочники и т. д.

1. В виду малой осведомленности в России в вопросах древневосточной лингвистики, без знания которой невозможно сколько-нибудь основательное познание культуры древнего мира, в Музее-Институте (вписано сверху от руки – в настоящее время) в первую очередь поставлено и учение языков /др. египетского, ассиро-вавилонского, древнееврейского и др./ и издание пособий /словарей палеографии и пр./.

2. Начаты в мае сего года семинарские занятия по древнеегипетскому языку, группы студентов, ранее занимавшихся в Университете у проф. Баллода, продолжаются непрерывно до сих пор. Закончена работа по хрестоматии Эрмана, в скором времени начнется чтение самостоятельных текстов.

3. Формируется группа для изучения древнееврейского яз.

4. Из числа предполагаемых к изданию пособий в настоящее время – а/закончено составление русско-египетского словаря, b/ значительно подвинулась вперед подготовка к изданию египетско-русского словаря, (вписано от руки сверху – закончен перевод и воспроизведение хрестоматийной грамматики), с/ начато для целей семинарских занятий копирование великого Нильского памятника – Текстов Пирамид.

5. Коллекция памятников в Музее-Институте находится в стадии первоначального собирания. В настоящее время имеется А. Коллекция древнеегипетских предметов, всех эпох, начиная с Древнего Царства и до эпохи Птолемеев и Византии /ценное собрание коптских тканей из Ахмима VI–VII в. по Р.Х. (151 номера). B. Коллекция клинописных таблеток с хозяйственной отчетностью, обнимающая многотысячелетний период, от времени правителей др. сумерийских городов-государств (патеси Энтемены) и до персидско-вавилонского периода (33 номера). С. Коллекция кипрских древностей, преимущественно финикийско-эллинистического периода (33 номера). D. Коллекция восточно-эллинистических и греко-римских монет (1654 номера).

6. Для целей популяризации составляются законченные собрания диапозитивов по отдельным культурам древнего мира. Пока изготовлены серии: а) по др. Египту (дв. диапоз. 99 ном.), б) по хеттской культуре (80 номеров), с) по сумеро-аккадской культуре и по д) культуре др. Вавилона (160 номер).

7. Библиотека Музея-Института, которая должна была бы составляться с особой заботой и настойчивостью, как один из его краеугольных камней, в силу внешних условий, именно невозможности получить книги из-за границы, находится и будет находиться впредь до открытия границ в зачаточном состоянии. Это обстоятельство в немалой степени задерживает развитие М.-И.

8. Составление библиографии ведется по целому ряду культур др. Востока. До настоящего времени заполнено свыше 3000 карточек.

/Подпись Викентьева/

Москва, 15 Декабря 1919 г.[309]

Викентьев отлично умел отчитываться, заменяя реальные сведения о проделанной работе громкими заявлениями о сути МИКВ и «громадьем» его планов. Занятия только начались, а из пособий ничего так и не было опубликовано.