Ярчайшим примером такой «пассивности и враждебности» является дело о покупке коллекции сиро-палестинских древностей Ближнего Востока Платона Устинова[820]. Учитывая, что в Отделе Древнего Востока ГМИИ им. А. С. Пушкина очень мало предметов из этого региона, можно сказать, что потеря этого собрания крайне негативно сказалась на формировании русских древневосточных коллекций.
Платон Григорьевич Устинов (1840–1918), владевший замечательным собранием восточных древностей, не был из тех коллекционеров, что прячет свои древние сокровища подальше от глаз посторонних людей. Напротив, он выставлял их на всеобщее обозрение в «выставочном зале» в своем помпезном доме в городе Яффо в Палестине, который назывался Hôtel du Parc, где Платон Григорьевич, окруженный разнообразными экзотическими растениями, а также попугаями и обезьянами, обитавшими прямо в саду, проживал с 1878 по 1913 г.
По словам самого П. Г. Устинова, его коллекция впервые заинтересовала Российское государство в начале 1900-х гг., когда с предложением о ее покупке к нему обратился российский вице-консул в Яффе Н. И. Стребулаев, но в тот момент сам коллекционер еще не собирался продавать ее кому-либо[821]. Осенью 1913 г. коллекционер вспомнил о предложении Н. И. Стребулаева, и написал ему письмо о готовности к продаже, но не получил ответа, и 6 (19) марта 1914 г. направил свое предложение Б. А. Тураеву как профессору Санкт-Петербургского университета[822], который в то же время был хранителем Музея изящных искусств при Московском университете.
Б. А. Тураев сразу обратился за советом по оценке потенциального приобретения к одному из наиболее известных русских коллекционеров восточных древностей В. С. Голенищеву. Ответ был дан в письме В. С. Голенищева Б. А. Тураеву 21 марта (3 апреля) 1914 г.: «Относительно коллекции Устинова, советую заглазно не приобретать ее, а потребовать, чтоб он ее выслал Вам на просмотр в Петербург или Москву. Я по опыту убедился, что, не повидав вещей, их со слов других никогда покупать не следует»[823].
Безусловно, из этого предупреждения не следует, что коллекция была не достойна приобретения, это всего лишь совет опытного коллекционера своему менее опытному в этом вопросе коллеге относительно проверки предметов перед покупкой. Трудно сказать, послушал ли Борис Александрович этого совета и затребовал ли выслать коллекцию для осмотра в Россию, однако Платон Григорьевич, первоначально ожидавший, что представители Музея изящных искусств сами приедут в Лондон для осмотра коллекции, как это делали до них сотрудники Лувра и Переднеазиатского музея в Берлине, ограничился отправкой в мае 1914 г., наряду с официальным прошением о покупке коллекции, ее описи, составленной сотрудником Британского музея Дж. Вордсвортом, и публикаций отдельных предметов коллекции в выпусках «Revue biblique»[824].
Судя по всему, еще в июне 1914 г. Министерство народного просвещения, которое уже было поставлено в известность о желании П. Г. Устинова продать коллекцию, запросило отзыв от Императорской академии наук, который был получен лишь 17 марта 1915 г.[825] Согласно отзыву, классические надписи не представляли особого интереса, а вот еврейские древности имели высокую археологическую ценность. Ученые высказали мнение, что сохранение данной части коллекции для пополнения собраний отечественных музеев крайне желательно. Оценку мог произвести Государственный Эрмитаж.
И действительно, в РГИА сохранились документы, датирующиеся 26 мая 1914 г. о том, что П. Г. Устинов подал прошение в Комиссию прошений на Высочайшее Имя подаваемых о покупке МИИ или каким-либо другим музеем его коллекции[826]. В свою очередь канцелярия ЕГО ИМПЕРАТОРСКОГО ВЕЛИЧЕСТВА отправила запрос в Министерство народного просвещения, а Министерство запросило отзыв у Императорской академии наук[827].
После того как Министерство получило отзыв Академии наук, оно обратилось к директору МИИ и попечителю Московского учебного округа 29 мая 1915 г.[828] 30 сентября 1915 г. в МИИ и попечителю Московского учебного округа поступает дополнительное отношение, к которому прилагаются 14 номеров «Revue Biblique», в которых были опубликованы вещи из коллекции П. Г. Устинова[829].
Первый документ дела о закупке коллекции П. Г. Устинова в ОР ГМИИ датируется 15 июня 1915 г. – это письмо директору МИИ В. К. Мальмбергу от попечителя (управляющего) Московского учебного округа[830]. Из него следует, что незадолго до этого (т. е. в мае 1914 г.!) проживающий в Лондоне П. Г. Устинов подал в Канцелярию Его Императорского Величества по принятию прошений прошение о приобретении в государственную собственность собранной им коллекции переднеазиатских древностей[831]. В письме сказано, что в прошении был затронут вопрос о продаже этого собрания «для этого именно Музея», хотя само прошение озаглавлено «О покупке Музеем Изящных Искусств имени Императора Александра III в Москве или другим, собранных коллекций Ближнего Востока». Вероятно, в ходе переписки с Б. А. Тураевым П. Г. Устинов, предлагавший свое собрание Санкт-Петербургскому университету[832], захотел, чтобы его коллекция попала именно в Музей изящных искусств: «каким событием казалось бы мне, москвичу, странствие коллекции в город моего рождения»[833]. Канцелярия Его Императорского Величества направила прошение в Министерство народного просвещения[834], а Департамент народного просвещения поручил ведение этого вопроса попечителю Московского учебного округа, а он, в свою очередь, приложив копию заключения по этому делу Императорской академии наук, отправил 29-го мая 1915 г. директору МИИ запрос о получении отзыва на данное предложение.
Судя по всему, решение вопроса о рассмотрении данного дела несколько затянулось, поскольку 30 сентября 1915 г. Департамент народного просвещения вновь отправляет запрос попечителю Московского учебного округа, а он, в свою очередь, повторно отправляет письмо директору МИИ 7 ноября 1915 г.[835], прилагая 14 номеров журнала «Revue biblique». В письме от 13 декабря 1915 г. директор Департамента народного просвещения прямо указывает попечителю Московского учебного округа на требование Канцелярии Его Императорского Величества ускорить подготовку отзыва[836].
Трудно сказать, была ли вызвана задержка в принятии решения сомнениями Б. А. Тураева в качестве коллекции П. Г. Устинова и необходимостью заручиться поддержкой и одобрением зарубежных коллег или же просто сезоном летних отпусков и археологических изысканий. Так или иначе, 15 декабря 1915 г. директор МИИ отправляет письмо попечителю Московского учебного округа, прилагая отзыв профессора Б. А. Тураева, с просьбой о приобретении коллекции, которая имеет серьезное значение для археологии и значительно расширит коллекцию Отдела классического Востока[837].
Сохранился и отзыв Бориса Александровича, в котором он решительно выступает за покупку коллекции в государственную собственность[838]. Из этого отзыва становится ясно, что если у профессора и были какие-то сомнения насчет ценности этой коллекции, они давно исчезли, поскольку, как он выяснил, эта коллекция «давно пользуется известностью в ученом мире», а «некоторые предметы коллекции удостоились воспроизведения на страницах трехтомной Histoire ancienne des peuples de l’Orient classique Масперо, другие постоянно появляются в издании и описании в книжках журнала „Revue biblique“ (в отделах „Melanges“ и „Chronique“), составляя предмет занятий ученых палестиноведов Vincent, Jausseu, Clermont Ganneau и др.»[839]. Более того, за приобретение коллекции Лувром выступает хранитель, известный специалист по сиро-палестинской археологии Рене Дюссо, который «еще в 1911 году завел по этому поводу переписку и высказывался, что место коллекции в Лувре „la place es là et non ailleurs“[840] и что имя содержателя будет там „associè à ceux de M.M. de Saulcy, Clermont-Ganneau etc.[841] и le Louvre possederait une collection incomparable“»[842].
Б. А. Тураев отмечает, что «Устинов не пошел на заманчивые предложения и предпочел видеть свое собрание на родине, в родной Москве, где оно было бы прекрасным дополнением к знаменитой аналогичной коллекции другого русского собирателя и ученого В. С. Голенищева», еще раз подтверждая предположение о том, что сам П. Г. Устинов хотел, чтобы его коллекция попала в Музей изящных искусств. Б.А. Тураев завершает свой отзыв сетованиями по поводу пробелов в русской науке, вызванными тем, что наше государство крайне пассивно в области археологических исследований в Передней Азии, и тем более в такой важной для нас с религиозной и культурной точки зрения стране как Сирия. Впрочем, в этом отношении мало что поменялось и по сей день.
Спустя два дня, 17 декабря 1915 г. В. К. Мальмберг отправляет попечителю Московского учебного округа еще одно письмо, с приложением отзыва о коллекции П. Г. Устинова хранителя Лувра Р. Дюссо[843]. К сожалению, копии отзыва в ОР ГМИИ не сохранилось[844].
В РГИА также сохранилось три документа, датирующихся началом 1916 г. В первом из них, из Министерства народного просвещения Главноуправляющему Собственною ЕГО ИМПЕРАТОРСКОГО ВЕЛИЧЕСТВА Канцеляриею, отправленном ему с отзывами Академии наук, профессора Б. А. Тураева и директора МИИ, сказано, что сохранение собрания «как национального достояния, для России в целом ли составе или в наиболее ценной части, представлялось бы безусловно необходимым, при чем желательно принять соответствующие меры к предотвращению возможной продажи коллекции чрезвычайно в ней заинтересованным иностранным учреждениям»[845].Министерство даже готово было организовать командировку ученых из Эрмитажа и МИИ в Лондон для ознакомления с коллекцией и ее оценки. Специалисты из МИИ, по мнению министерства, также могли бы принять решение о передаче всей коллекции в МИИ или распределению между отечественными музеями.
Получив данную докладную, Главноуправляющий Собственною ЕГО ИМПЕРАТОРСКОГО ВЕЛИЧЕСТВА Канцеляриею 25 февраля 1916 г. пишет прошение императору о разрешении на передачу прошения Устинова министру народного просвещения для доклада императору[846]. Император выдал на данное прошение положительный ответ, и на следующий же день главноуправляющий передал все документы министру народного просвещения[847].
Это все, что известно на сегодняшний день о попытках покупки коллекции П. Г. Устинова для Музея изящных искусств. Покупка в итоге не состоялась. Документы ОР ГМИИ сохранили для нас далеко не всю информацию, и мы не знаем, что происходило с этим собранием и переговорами о его судьбе после указанных событий начала 1916 г. Более того, из сохранившихся документов не известен даже его объем и состав.
На папке с делом № 188 указано, что коллекция Платона Григорьевича поступила в Университетский музей в Осло в Норвегии. Однако благодаря новой статье, посвященной коллекции П. Г. Устинова (авторы – Р. Карк, А. К. Лундгрен и Л. Берцей), а также некоторым более ранним исследованиям, опирающимся на ряд источников, включая скандинавские, становится ясно, что это не совсем так – путь коллекции оказался сложнее[848].
Известно, что за почти пятьдесят лет коллекционирования Платону Григорьевичу удалось собрать около 3–4 тысяч артефактов. Основу его коллекции составили печати, манускрипты, фрагменты архитектуры, монеты, сосуды и погребальные эпитафии, а также фрагменты костей мамонта, несколько саркофагов и латинские и греческие надписи[849].
О происхождении этой коллекции известно немногое. Как и многие другие коллекционеры, П. Устинов не стремился документировать предметы из своей коллекции и, по всей видимости, не вел путевых дневников, что значительно затрудняет исследование вопроса о происхождении артефактов из его собрания. Есть несколько исследований памятников, ныне хранящихся в Норвегии, в которых предприняты попытки установить территорию происхождения изучаемых объектов[850]. Считается, что Платон Устинов в основном закупал предметы своей коллекции не у владельцев антикварных лавок и перекупщиков, а у местных жителей (особенно в Яффе и Иерусалиме, в обоих местах, где у П. Устинова были дома). Какие-то из приобретений были результатом совместной работы с профессиональными археологами (например, Шарлем Клермон-Ганно)[851]. Л. Берцей даже отмечает, что П. Устинов однажды оказал финансовую помощь раскопкам Ш. Клермон-Ганно, в обмен на что получил некоторые вещи из раскопок, дополнившие его собрание[852].
Что касается научного исследования коллекции П. Устинова, то после публикаций конца XIX в. и пары публикаций предметов, попавших в Университетский музей в Осло, начала XX в. коллекция долгое время оставалась нетронутой[853]. В 1970-е гг. было предпринято изучение коллекции керамических предметов[854]. Некоторые предметы участвовали в разное время в выставках, посвященных региону Восточного Средиземноморья. В 2000-е гг. интерес к предметам из бывшей коллекции П. Устинова вернулся – появились исследования о монетах и римском стекле[855].
До открытия нами документов в ОР ГМИИ исследователям мало что было известно об истории продажи этой коллекции. Р. Карк, А. К. Лундгрен и Л. Берцей пишут в своей статье следующее: «Отъезд из Яффо в Лондон описан в автобиографии, написанной его внуком, известным британским актером сэром Питером Устиновым: „Он собрал свои вещи, в том числе свою завидную коллекцию греческих, римских и египетских древностей, и последние оставшиеся чемоданы, полные денег“. Эти события, несомненно, повлияли на то, почему Устинов стремился продать свои коллекции нескольким известным европейским музеям. После безуспешных переговоров с Британским музеем он переехал в Париж и Берлин и предложил коллекции возможным покупателям, но попытки продать ее не увенчались успехом[856]. После того, как царь Николай II дал специальное разрешение на возвращение, он решил отправить свою коллекцию в Россию, хотя точные детали, касающиеся движения коллекции Устинова, до сих пор неясны[857].
Все же, хранившаяся в ящиках между 1913 и 1917 гг. коллекция была продана в какой-то момент, когда барон предпринял поездку из Стокгольма в Санкт-Петербург. Поскольку артефакты оказались в Норвегии, можно предположить, что в Россию они так и не попали. Таким образом, информация, предоставленная его семьей, и другие подобные рассказы демонстрируют, что статус археологических объектов во времена Устинова еще не был определен. С одной стороны, они воспринимались как товар, а с другой – как предметы коллекционирования, представляющие академический интерес»[858].
Что касается русской и французской академической науки, то, как видно из отзыва профессора Б. А. Тураева, статус этой коллекции для науки был давно определен, оставалось только донести решение ученых до сильных мира сего. Судя по всему, именно это и не удалось сделать Б. А. Тураеву и В. К. Мальмбергу.
Так или иначе, коллекция была продана, однако как и где? Р. Карк и ее коллеги в упомянутой статье предлагают следующую (хотя и подкрепляемую не имеющей подтверждений моральной оценкой действий П. Г. Устинова) картину: «Понимая, что можно получить прибыль, продавая древнее палестинское наследие иностранным покупателям, Устинов удовлетворил спрос, возникший в результате растущего интереса Запада к объектам культуры. Сначала он попытался продать свою коллекцию Британскому музею, но, когда ему не удалось получить удовлетворительное по цене предложение, он решил испробовать Лувр в Париже. После этих неудачных попыток собрание древностей Устинова было куплено тремя норвежцами и перевезено в Христианию (нынешний Осло). В 1917 году британско-норвежский бизнесмен Карл Фредрик Кнудсен[859], банкир Йоханнес Зейерстед Бёдткер и юрист Арнольд Растад, по-видимому, встретились с Устиновым, когда он ехал из Стокгольма в Санкт-Петербург, для заключения сделки. К 1918 году предметы культуры были проданы с аукциона. Из 1521 предмета 420 были приобретены частными лицами. Остальные артефакты были либо потеряны, либо переданы другим культурным учреждениям. Насколько нам известно, Платон Устинов никогда не знал, что стало с его коллекцией древностей; он умер от голода во время осады Пскова в 1920 году[860]. С 1940 года коллекцию Устинова часто перемещали между различными хранилищами. В настоящее время большая часть коллекции хранится в Университете Осло[861]. Все же, некоторые избранные предметы представлены на текущих выставках в Музее истории культуры, что свидетельствует о важности и актуальности коллекций древностей Устинова»[862].
О. Шай пишет, говоря о том же периоде, что П. Устинов по пути в Россию из Палестины хотел продать коллекцию единым лотом в Лондоне, который в то время был главным центром экспонирования и изучения подобных артефактов, но осуществить этот замысел не удалось, так как цена, установленная владельцем, была чрезвычайно высока[863]. Далее О. Шай приводит некоторые дополнительные сведения о датах аукциона, на котором была продана коллекция: «Возобновившаяся тоска по России, своей родине, побудила барона просить у русского царя прощения и разрешения вернуться в Россию. Кроме того, он объявил о своем решении передать свою археологическую коллекцию в дар Родине. Разрешение было получено, барон отправил коллекцию в Россию и намеревался туда вернуться, но в результате начала Первой мировой войны коллекция застряла в Стокгольме, не имея возможности продолжить путь в Россию. (…) Накануне Первой мировой войны коллекция Устинова была вывезена за границу, а после хранения в Стокгольме была перевезена в Норвегию. (…) Ближе к концу Первой мировой войны Устинов привез коллекцию в Христианию, тогдашнюю столицу Норвегии, где в конце 1918 года коллекция была выставлена на продажу на аукционе, в выставочных залах, принадлежавших торговцу антиквариатом и предметами искусства. В преддверии мероприятия был напечатан каталог для информации о содержании коллекции (Berszelly 1997: 30–39). Наконец, часть коллекции была продана его женой и дочерью норвежскому магнату-судовладельцу по смехотворной цене (Ustinov 1978: 19). (…) Он [Устинов] иммигрировал в Россию со своей женой и дочерью Табитой в 1920 или 1921 г. Имущество семьи и ее земли были национализированы, и он умер от голода, в нищете в возрасте 87 лет, в Пскове (…)»[864].
Оба этих изложения (Kark, Lundgren, Berczelly 2021 и Shay 2009) частично основаны на уже упоминавшихся семейных легендах Устиновых, переданных со слов сына Платона, Ионы, женой последнего Надеждой Бенуа[865] и сыном ее и Ионы Питером Устиновым[866]. К сожалению, и Р. Карк и др., и О. Шай иногда противоречат этим своим источникам, в силу некоторой невнимательности при их передаче, а сами указанные источники не всегда сходятся друг с другом и историческим правдоподобием, что неудивительно для пересказов фамильных преданий. По словам жены Ионы, Платон Устинов приехал в Лондон еще до Первой мировой и тогда же, еще до войны, попросил разрешения вернуться в Россию при помощи российского посла в Лондоне. Однако он еще не успел воспользоваться этим разрешением, когда разразилась война[867]. Представитель следующего поколения, ее сын, сообщает, наоборот, что Платон отплыл в Лондон из Палестины уже после того, как разразилась война, так как хотел вступить в русскую армию (в свои 80 лет!)[868]. Версию его матери, однако, подтверждает тот факт, что покупка коллекции Платона Устинова обсуждалась в России еще весной 1914 г. (см. ниже). Заявление О. Шая о том, что жена и дочь Платона продали некоторые остатки его коллекции «норвежскому магнату-судовладельцу по смехотворной цене», со ссылкой на мемуары Питера Устинова, в действительности является неточной передачей того, что на самом деле сказано в этих мемуарах, а именно, что сам Платон Устинов продал этому «магнату» всю свою коллекцию целиком[869] (а это, несомненно, ошибка, несовместимая с другими сведениями об этой коллекции, приведенными самим О. Шаем). Вопреки пересказу повествования того же Питера Устинова у Р. Карк и др., Питер Устинов ни слова не говорит ни об «осаде» Пскова (ее в Гражданскую войну и не было), ни о дате смерти Платона, он заявляет только, что Платон «скончался, подкошенный голодом» в Пскове, и это случилось еще до того, как весной 1920 г. его сын Иона приехал в Россию[870]. Что касается даты приезда Платона в Россию, то Питер Устинов там же пишет, что Платон был «застигнут революцией» в Пскове, т. е. прибыл туда до ноября 1917 г., но это противоречит предложенной О. Шаем датировке его приезда 1920-м годом, основанной, вероятно, на дате продажи его коллекции с аукциона, состоявшегося в конце 1918 г.
По некоторым утверждениям, Платон Устинов, получив от царя разрешение на возвращение в Россию, собирался передать свою коллекцию в дар Родине, но из-за начавшейся Первой мировой войны коллекция не смогла добраться до России[871]. Представляется, что это утверждение является неточной и неверной передачей выражений из воспоминаний Надежды Бенуа; пересказывая то, что муж говорил ей о планах отца в последние предвоенные месяцы, она пишет: «Между тем у Платона, остававшегося пламенным патриотом, вдруг возникло чувство, что он хотел бы, чтобы его коллекция попала в музей в России» (война, по ее изложению, началась позже)[872]. Она не утверждает, что тут предполагалась именно передача в дар. И действительно, из хранящихся в России документов, упоминавшихся выше, следует, что вопрос о приобретении Россией коллекции Платона Устинова впервые обсуждался как раз весной 1914 г. (В. С. Голенищев писал Б. А. Тураеву о необходимости проверки коллекции перед покупкой 21 марта / 3 апреля 1914 г.), но речь при этом шла о продаже этой коллекции России, а не о ее дарении.
Применительно к этим спорным вопросам новонайденные архивные документы из Архива Государственного Эрмитажа и Отдела рукописей ГМИИ, перечисленные выше, доказывают, процесс попытки П. Г. Устинова продать свою коллекцию России начался весной 1914 г., и затянулся на весь 1915 год, и Платон (очевидно, вместе со своей коллекцией) все это время еще оставался в Лондоне (вопреки семейной легенде, сгущающей естественным образом события и представляющей дело так, что П. Г. Устинов отплыл в Россию из Лондона вскоре после начала войны[873]). Учитывая новоопубликованные документы из АГЭ и ОР ГМИИ, мы можем с некоторой долей уверенности утверждать, что Платон Григорьевич Устинов хотел, чтобы собрание оказалось в России, однако судьба решила иначе. Р. Карк, А. К. Лундгрен и Л. Берцей говорят, что П. Г. Устинов задумался о продаже своего собрания в 1913 г.[874], а как мы выяснили, уже в марте-апреле 1914 г. об этой коллекции знал не только сотрудник МИИ Б. А. Тураев, но и В. С. Голенищев. Кроме того, его сын Иона в рассказах, переданных его женой и сыном, утверждал, что Платон Григорьевич страстно хотел вернуться на Родину и начал осуществлять это возвращение, как только получил на то царское разрешение, а потому сомневаться в его патриотических чувствах, не имея на то иного фактического подтверждения, мы не имеем оснований. Так или иначе, учитывая напряженную политическую обстановку в предреволюционной России и тем более государственные затраты на ведение боевых действий времен Первой мировой войны (а, как мы помним, речь идет о конце 1915–1916 гг.) и неудачи русской армии на Восточном фронте, мы вынуждены заключить, что правительству Российской империи (равно как и правительствам других европейских стран) было попросту не до закупок археологических коллекций. Замечательная коллекция П. Г. Устинова стала заложником политических обстоятельств на международной арене и, к сожалению, была раздроблена на части где-то в Европе.