К сожалению, не всегда архивные документы рассказывают нам о пополнении музейного собрания. Зачастую, наоборот, речь идет о том, что какие-то коллекции волею судеб были упущены и не вошли в состав ГМИИ либо были переданы ГМИИ другим музеям. Причиной тому могли являться различные обстоятельства – от недостатка средств для приобретения до признания коллекции «непрофильной» для музея. В любом случае, по прошествии времени ощущается некоторая горечь от подобных решений наших предшественников или от того, что так и не нашлось людей, способных осознать государственную важность приобретения археологических коллекций для культуры страны и развития музейного дела в России[817]. Об этом прекрасно написал В. М. Викентьев в объяснительной записке к проекту основания комиссии по устройству Музея-Института Классического Востока: «Русским востоковедам в лучшем случае не мешают выбиваться из сил в борьбе за нищенское существование и заболевать туберкулезом[818]. Я говорю – в лучшем случае, ибо приходится отмечать в этом направлении и сознательное противодействие. Я напомню хотя бы непреоборимую помеху пионеру русской ассириологии, М. В. Никольскому, в его желании вести занятия по изучению древнейших языков в Моск<овском> Университете, позорный отказ от покупки исключительной по своему значению шумерийской коллекции Блау, отказ от предложения французского правительства обследовать северную Персию одновременно с обследованием южной ее половины экспедицией де-Моргана, которому, как известно, удалось, наряду с целым рядом важнейших открытий, найти знаменитую юридическую стелу современника Авраама, вавилонского царя Хаммураби, библейского Амрафела, и т. д. Следует заметить, что это случаи далеко не единственные в своем роде. Следствием пассивности и отчасти враждебности явилось то, что собрания по древнему Востоку завезенные в Россию несколькими чудаками-меценатами и затем пожертвованные ими в государственные хранилища, в дальнейшем не пополнялись и, кое-как обогащая знания отдельных ученых и любителей, не вели к насаждению и развитию у нас настоящей строго методологической науки классического востоковедения»[819].