Вечный закон природы о сохранении чистоты расы – вот наследие, которое национал-социалистическое движение даровало немецкому народу на все времена.

Такого места, как Санкт-Зауэрбрунн, не существовало.

Не имея никаких других источников, я вернулась к самой первой записи о своем существовании: маленькому розовому листку бумаги, свидетельствующему о том, что я привита от скарлатины и дифтерии. Поскольку местом моего рождения значился Санкт-Зауэрбрунн, я подумала, что будет логично начать поиски с него. Я изучила атласы и исторические карты Германии и всех стран, в которые вторглись гитлеровские войска, но так и не обнаружила в них ни одного города или деревни с таким названием.

Ближайшее совпадение – австрийский курортный городок Бад-Зауэрбрунн, расположенный недалеко от границы с Венгрией. В начале 2000 года я нашла адрес Министерства иностранных дел Австрии и написала длинное письмо с просьбой помочь мне найти какие-либо сведения о семье по фамилии Матко, проживавшей в окрестностях Бад-Зауэрбрунна.

Я начинала терять терпение. Федеральный архив не прислал мне ни ответа, ни тем более какой-либо информации, и я все еще надеялась получить сведения, которые Георг Лилиенталь предположительно обнаружил обо мне во время своего исследования «Лебенсборна».

Раздосадованная, я начала искать информацию об этой таинственной организации. Что меня сразу поразило, так это то, как мало о ней опубликовано. Спустя более пятидесяти лет после окончания войны ужасная история Третьего рейха и его преступлений была разобрана и проанализирована в мельчайших деталях, и все же поиск в Google по запросу Lebensborn выдал лишь пару результатов, которые к тому же дублировали друг друга.

Я прочитала, что организация Lebensborn (в буквальном переводе Lebensborn означает «Источник жизни») была основана в 1935 году как своего рода благотворительная организация, финансируемая нацистской партией, для контроля над родильными домами по всей Германии. Она возникла в ответ на демографический кризис нового рейха. Когда в 1930-х годах Гитлер пришел к власти, население страны на протяжении десятилетий сокращалось. Согласно статистике, в 1900 году средний показатель рождаемости на тысячу человек составлял 35,8; к 1932 году этот показатель снизился до 14,7. Нацистский режим с самого начала намеревался остановить, а затем обратить эту тенденцию вспять. Они начали с лозунгов, таких как «Вернем семье ее законное место», а затем ввели финансовые стимулы, такие как брачные кредиты, субсидии на детей и семейные пособия для поощрения многодетности. Также был официально введен культ материнства: каждый год в день рождения матери Гитлера плодовитые женщины награждались Почетным крестом немецкой матери. Те, кто произвел на свет более четырех детей, получали бронзовую медаль; более шести – серебряную; а золотой медалью награждали женщин, родивших более восьми детей.

Быстрых результатов эти методы не принесли, и тогда были приняты новые законы, запрещающие рекламу и демонстрацию противозачаточных средств, а также закрыты передовые немецкие клиники по контролю рождаемости (в 1920-х годах Германия была мировым лидером по разработке противозачаточных средств, таких как ВМС). Аборты стали считать преступлением и «актами саботажа против расового будущего Германии».

Это словосочетание – «расовое будущее» – послужило для меня первой подсказкой о реальности, скрывающейся за безобидной на первый взгляд организацией «Лебенсборн». Хотя целью этих домов было якобы позволить женщинам, которые в противном случае с большой долей вероятности прервали бы беременность, спокойно и безопасно родить (и тем самым увеличить численность населения Германии), они были открыты не для всех.

Безусловно, я знала об одержимости нацистов расовой принадлежностью: это был алтарь, на который Гитлер и его режим принесли в жертву более шести миллионов евреев. О чем я не догадывалась, так это о существовании необычной и запутанной сети организаций, созданных для защиты чистоты немецкой расы. Продолжая свои исследования, я чувствовала, как меня затягивает в кроличью нору национал-социалистического безумия. И в центре этого безумия маячила зловещая фигура Генриха Гиммлера.

Гиммлер вступил в нацистскую партию в августе 1923 года, через три года после ее возникновения. Он не был одним из первых фанатиков, его членский номер –14 303. Однако уже через шесть лет он возглавил самую мощную военизированную организацию, Schutzstaffel, печально известную как СС.

Став рейхсфюрером СС, Гиммлер начал создавать параллельную и в конечном итоге гораздо более мощную организацию для контроля за нацистской партией. Он давно интересовался модной в те времена квазинаукой евгеникой и стал одержим идеей мистического прошлого, в котором нордическая раса чистокровных воинов завоевала бо́льшую часть Европы. Он приступил к реорганизации СС, чтобы она стала авангардом возрожденной расы арийских «сверхлюдей». Под его руководством кандидаты проходили проверку на предмет их расовых «качеств»: он описывал этот процесс как «попытку садовника воспроизвести в питомнике старый добрый сорт, который был искажен и испорчен; мы исходили из принципов селекции растений, а затем совершенно беззастенчиво приступили к отсеву людей, которых, на наш взгляд, мы не сможем использовать для создания СС».

В 1931 году он создал в СС отдельное подразделение для обеспечения бесперебойной «селекции растений»: Das Rasse-und-Siedlungshauptamt-SS, или RuSHA. Дословно это можно перевести как «Главное управление СС по делам расы и колонизации». На практике же это была организация, призванная обеспечивать расовую чистоту СС. В ее обязанности входил надзор за браками сотрудников СС: по личному приказу Гиммлера RuSHA выдавала разрешение на вступление в брак только после того, как в ходе детального расследования становилось ясно, что оба партнера имеют непрерывную расовую родословную и что в их роду все были чистокровными арийцами как минимум начиная с 1800 года.

Я продолжила читать и обнаружила, что организация «Лебенсборн» была сформирована и поддерживалась под знаменем RuSHA. В циркуляре, выпущенном 13 декабря 1936 года, Гиммлер изложил как происхождение, так и цели своего нового детища.

Организация «Лебенсборн» находится под непосредственным личным контролем рейхсфюрера СС. Это неотъемлемая часть Главного управления по делам расы и колонизации, и в задачи этой организации входит следующее.

1. Поддерживать многодетные семьи, представляющие собой расовую и генетическую ценность.

2. Принимать и ухаживать за расово и генетически ценными будущими матерями, семьи которых (как и семьи отцов их детей) были тщательно изучены RuSHA, и было установлено, что эти матери родят не менее ценных детей.

3. Заботиться об этих детях.

4. Заботиться о матерях этих детей.

Даже для меня – немки, родившейся во время войны и всю жизнь прожившей в стране, пытающейся примириться с наследием извращенного гитлеровского видения, это звучало как безумие. В немецком языке есть очень емкое слово для обозначения такого рода фантастического безумия: unglaublich, что означает «невероятно». Как человек может «доказать» свою расовую или генетическую ценность, и что вообще означает такая причудливая концепция на практике?

Я была не одинока в своем замешательстве и недоумении. Я нашла целый ряд ссылок на слухи, которыми обросли объекты «Лебенсборна». Некоторые из них относились к военным годам и свидетельствовали о том, что простые немцы были обеспокоены тем, что эти якобы родильные дома на самом деле – фабрики воспроизводства СС. Места, где сливки гиммлеровских бригад знакомились с подходящими арийскими женщинами, чтобы произвести на свет расово ценное потомство для рейха. Слухи не соответствовали действительности, но благодаря окружавшей «Лебенсборн» секретности они сохранялись на протяжении многих лет. Возник даже отдельный жанр в кинематографе и литературе, посвященный нацистской эксплуатации и мифологизации программы. Типичный пример – фильм, снятый в 1961 году немецким режиссером и широко доступный в интернете. Он назывался по-английски Ordered to Love[16] и имел кричащий подзаголовок «Фройляйн заставляют участвовать в нацистской селекции!»

Мне стало стыдно и жутко. Я понимала, что истории о фермах СС – не более чем абсурдные домыслы (а чаще всего – циничные попытки продать безвкусные и пошлые фильмы и романы), но если это то, что мир знал (или думал, что знает) о «Лебенсборне», стоит ли удивляться, что современная Германия не желает открыто об этом говорить? Возможно, это объясняло, почему спустя два месяца мои запросы о предоставлении информации из Федерального архива все еще оставались без ответа. Разобраться с «Лебенсборном» в одиночку шансы были невелики, не говоря уже о том, чтобы раскрыть его роль в моем происхождении. Мне требовалась помощь, но все, что имело отношение к этому уголку нацистской истории, окружала стена молчания.

* * *

В феврале 2000 года мои надежды рухнули. Австрийское правительство наконец ответило на мое письмо о записях семьи Матко в Бад-Зауэрбрунне: таких записей нет и никогда не было. Казалось, мое путешествие закончилось, не начавшись. Если меня привезли не из Австрии, то где же я родилась?

А через несколько дней пришло письмо от Георга Лилиенталя из Майнца. Впервые в нем содержались подсказки – достоверная историческая информация о «Лебенсборне» и о том, как он переплетается с моей историей. Он писал деликатно, словно намекая на подстерегающие меня болезненные тайны.

Дорогая фрау фон Эльхафен,

Прежде всего я хотел бы поблагодарить вас за доверие, оказанное мне вашим письмом, поскольку в нем речь идет о вашей личности. Я рад, что госпожа Фишер из Немецкого Красного Креста проявила деликатность в разговоре с вами. …Я должен перед вами извиниться. Я затянул с ответом, и, пока вы его ждали, вы, возможно, начали сомневаться, правильно ли поступили, обратившись ко мне с просьбой. Я вас успокою.

Отчасти мое долгое молчание было вызвано внешними причинами (слишком мало времени, чтобы собрать документы и написать). С другой стороны, я понимал, что ответ будет нелегким, потому что я представляю, что это может для вас значить. Вот почему я пишу свое письмо с начала января. Именно это побудило меня обрисовать вашу предполагаемую судьбу трезво и, казалось бы, без эмоций. Я бы не хотел, чтобы мои собственные переживания повлияли на ваши чувства.

Теперь к вашему запросу. Вы пишете, что тот факт, что у вас есть два имени (Эрика Матко и Ингрид фон Эльхафен), давно известен. Я предполагаю, что вы всегда задавались вопросом, с чем это связано. Очевидно, ваши приемные родители не были до конца откровенны и не рассказали вам даже то немногое, что они о вас знали.

Я прочитала письмо и даже не поняла, какие чувства меня одолели: тревога, опасение или радостное волнение?

Безусловно, я знала, что ни Герман, ни Гизела никогда не говорили мне правды о моем происхождении. Я даже убедила себя, что если они молчали не из-за напряженности послевоенной жизни, то, должно быть, потому, что сами не знали моей истории. И вот впервые, благодаря письму Лилиенталя, я столкнулась с вероятностью того, что мои приемные родители могли утаить информацию намеренно.

Затем пришло откровение, которого я так ждала и на которое надеялась. Лилиенталь в ходе своих исследований наткнулся на имя Эрики Матко в давно позабытых записях программы «Лебенсборн». Она воспитывалась в одном из детских домов под названием «Зонненвизе»[17] (буквально: «Солнечная поляна») в Корен-Залисе. Поскольку я была (по крайней мере, когда-то) Эрикой Матко, это означало, что я была ребенком «Лебенсборна». Более того, расследование Лилиенталя показало, что Герман и Гизела намеренно скрыли от меня информацию.

Теперь появились убедительные документальные свидетельства, доказывающие мою связь с этой странной и до сих пор постыдной нацистской организацией, которая находилась под непосредственным контролем СС. И все же моей первой реакцией было скорее возбуждение, чем шок. Это казалось невероятным, но также дало возможность, наконец, узнать больше о том, кто я и откуда. И в каком-то смысле это откровение принесло мне немного покоя. Хотя я еще не понимала истинной природы «Лебенсборна», я смогла отпустить одну из тревог, с которыми жила с тех пор, как узнала, что меня взяли на воспитание.

Если, как показало мое собственное исследование, «Лебенсборн» был политической программой, в которой требования нацистского режима брали верх над чувствами тех, кем он управлял, то, возможно, мои настоящие родители отказались от меня по политическим причинам, а не потому, что они не любили меня (этого я опасалась больше всего). Это осознание в некоторой степени и утешало, и пугало. Каким-то образом я была связана с организацией, которая спустя почти шестьдесят лет по-прежнему вызывала страх и отвращение. Я мысленно добавила СС к растущему списку нацистских группировок, которые мне предстояло изучить.

В письме Лилиенталя заключалось еще больше сюрпризов. Понимая, как мало я знаю об устройстве «Лебенсборна», он объяснил, каким образом дети попадали в «Зонненвизе». Некоторые из них родились в родильных домах «Лебенсборна», после чего их доставили в Корен-Залис в рамках программы Гиммлера по увеличению численности рейха. Другие же, по всей видимости, были похищены.

Дети, появившиеся на свет в этом родильном доме, были немецкими детьми, незаконно рожденными в рамках программы «Лебенсборн» для передачи в приемные семьи или на усыновление. Но в Корен-Залисе находились и дети, которых вывезли из оккупированных Германией стран и которые предназначались для германизации.

Я никогда не слышала такого термина – «германизация». Зачем нацистам перевозить детей из захваченных стран? Меня всегда учили, что Гитлер и его приспешники считают жителей многих завоеванных государств в буквальном смысле «недочеловеками». И какое это имело отношение к моему прошлому?

Организация «Лебенсборн» работала с немецкими приемными семьями с намерением последующего усыновления после победоносного окончания войны. Падение Третьего рейха помешало реализации этих планов. Большинство этих иностранных детей вернулись на родину. Однако некоторые остались в Германии вместе с приемными семьями.

На то были разные причины. Некоторые родители любили свои приемных детей. Некоторые скрывали иностранное происхождение даже от самих детей из страха, что тех снова заберут или что они захотят вернуться домой. Они боялись потерять любовь и привязанность своих приемных детей. Кроме того, они хотели защитить их от враждебности и трудностей интеграции.

Часто именно по этим причинам детей не усыновляли после войны. А также потому, что у них часто отсутствовали необходимые документы.

Некоторые союзники не хотели отправлять детей обратно на родину против их воли, и они оставались в немецкой семье по согласованию с властями стран, откуда они были родом, потому что у них не осталось биологической семьи.

И тут Лилиенталь сбросил свою самую мощную бомбу.

Фрау фон Эльхафен, вы допускаете, что можете не являться этнической немкой? Я знаю ваше имя «Эрика Матко» и фамилию ваших приемных родителей «фон Эльхафен» из документов Федерального архива. Я более двадцати лет изучаю «Лебенсборн» и знаком с судьбами многих его детей.

Их имена упоминаются в списках, составленных «Лебенсборном» для германизации детей из Польши, Югославии и Чехословакии (в руководстве «Лебенсборна» их называли только Ost-Kinder[18]), а также в записях и заявлениях бывших сотрудников «Лебенсборна».

Хотя я не могу предоставить вам никаких документов (например, свидетельства о рождении), чтобы окончательно вас успокоить, у меня есть документы, говорящие, что вы, скорее всего, родом из Югославии.

Прочитав мое письмо, вы, возможно, спросите: что делать дальше? Я не могу дать вам ответ на этот вопрос. Но если хотите продолжить поиски, я буду рад помочь. Обращайтесь ко мне в любое время.

Похищение, германизация, Ost-Kinder: эти слова и понятия были мне настолько чужды, настолько далеки от предположений, которые я делала в начале своего расследования, что я не знала, как их воспринимать. Хотя австрийским властям не удалось обнаружить никаких следов семьи Матко в Бад-Зауэрбрунне или его окрестностях, я все еще верила, что поиски моего прошлого каким-то образом приведут меня в Австрию. Эта мысль утешала: благодаря времени, проведенному в Инсбруке, страна казалась мне знакомой. Не было и языкового барьера: в Австрии немецкий являлся национальным языком. Мне предстояло начать все сначала – и на языке, которого я даже никогда не слышала. Хуже того, сама Югославия перестала существовать: последняя из бывших стран железного занавеса распалась в результате кровопролитной гражданской войны, а затем рассыпалась на ряд новых более мелких государств. С чего же мне начать? И как?

Я решила поверить Георгу Лилиенталю на слово. Я написала ему и попросила совета. На протяжении всего моего путешествия в прошлое мне повезло находить людей, которые были готовы потратить на меня время и поделиться опытом. Это позволяло мне, пусть неуверенно, но делать один шаг за другим. Доктор Лилиенталь стал первым и, вероятно, самым важным из моих проводников. Он сказал, что мне следует написать в два немецких министерства в Берлине – иностранных дел и внутренних дел.

Он помог мне составить письма, в каждом из которых я объясняла свою ситуацию и излагала свое предположение о том, что попала в программу «Лебенсборн» из бывшей Югославии: я просила помочь установить контакт с их коллегами в Восточной Европе.

Мои просьбы остались без внимания. Оба министерства прислали резкие и бесполезные ответы, в которых сообщалось, что они ничего не могут для меня сделать. Единственное, что они посоветовали, так это написать в правительство Словении – нового государства, возникшего в центральной части Югославии, некогда контролировавшейся гитлеровским рейхом.

Примерно в то же время я получила ответ на свой первоначальный запрос в Федеральный архив. В нем тоже не оказалось ничего полезного: государственные архивы настаивали на том, что у них нет никаких сведений, которые имели бы отношение к моему прошлому. Складывалось впечатление, что ни одно государственное учреждение не было заинтересовано в том, чтобы помочь мне разобраться в моей истории. Поскольку я знала, что Георг Лилиенталь уже нашел в тех же архивах документы, касающиеся Эрики Матко и «Зонненвизе», стало ясно, что немецкие официальные лица неохотно говорили о «Лебенсборне». В течение следующих нескольких месяцев я неоднократно сталкивалась с этим нежеланием.

Георг Лилиенталь указал мне на два других, менее известных сборника документов, в которых, по его словам, я могла бы найти информацию о «Лебенсборне». И он согласился воспользоваться своими связями, чтобы выяснить, кому мне написать в Словению.

Оглядываясь назад, я понимаю, что это был поворотный момент в моем расследовании: отныне пути назад уже не было. Когда я начала копаться в коробках с пыльными бумагами, хранящимися в архивах современной Германии, было невозможно предугадать, какие скелеты я могу потревожить, какие секреты я могу вытащить из глубин. В этом и заключается преимущество ретроспективы. В то время я не задумывалась о том, что делаю. Я так долго старалась не размышлять о своем прошлом, что теперь была исполнена решимости раскопать всю имеющуюся информацию о себе и о тех, кто меня воспитал. И если для этого пришлось бы задавать вопросы, от которых людям становилось не по себе, – что ж, так тому и быть.