Утраченная идентичность отдельных детей – социальная проблема сегодняшнего дня на Европейском континенте.

Когда мне было пятнадцать, я увидела на уличном плакате свое лицо. Десять лет спустя после окончания войны и семь лет спустя после образования Федеративной Республики Германия оставалась страной перемещенных и невостребованных детей. Агентства ООН по всей Европе все эти годы занимались поисками почти двух миллионов пропавших мальчиков и девочек, разлученных с родителями в результате бомбежек, военной службы, эвакуации, депортации, принудительного труда, этнических чисток или убийств. К 1956 году им удалось разыскать лишь 343 000 из них.

Красный Крест решил, что один из способов выяснить происхождение детей, которые могли быть вывезены в Германию во время войны, – это разместить их фотографии того периода в рекламных колонках газет. Под этими списками лиц и имен располагался заголовок: «Кто знает, откуда мы и кто наши родители?» Они также расклеивали большие плакаты на колоннах и фонарных столбах на улицах по всей Западной Германии. С одного из таких плакатов в центре Гамбурга на меня смотрело мое детское лицо.

Это был шок, мягко говоря. Я не предполагала, что меня кто-то ищет, и не понимала, откуда у них моя фотография. Я догадывалась, что Гизела передала ее властям, но мне никто ничего об этом не сказал.

К тому моменту я уже два года жила в мамином доме на Блюменштрассе в Гамбурге. Два года, в течение которых мои мечты о счастливой семейной жизни обернулись не более чем несбыточной детской фантазией. Половину детства я провела в тоске по матери. Мне хотелось быть с ней, чувствовать ее любовь и заботу. К тому времени, когда я увидела на плакате свою фотографию, реальность вступила в свои права – и направила меня на путь истинный.

Я, конечно, знала, что Гизела не моя родная мама, но не понимала, когда, как и зачем они с Германом взяли меня к себе. Я гнала от себя эти мысли: мне так хотелось цепляться за веру в то, что я – часть семьи Гизелы.

Но на что я не могла закрыть глаза, так это на то, как со мной обращалась Гизела. Она не была жестока, никогда. Но по отношению ко мне она была холодна, эмоционально и физически, и это резко контрастировало с ее отношением к другим. В профессиональном плане она была чрезвычайно успешным физиотерапевтом: пациенты любили ее, и она отвечала им взаимностью.

Приветлива она была и со своими родными: матерью и сестрой (тетей Экой, к которой я все чаще обращалась в поисках любви и понимания), а также со своим сыном. Губерт был на восемь лет младше меня. Красивый мальчик, он, в отличие от меня в его возрасте, говорил складно и бегло. У меня были все шансы его невзлюбить. В конце концов, он был родным ребенком Гизелы и жил в доме в Гамбурге до того, как мне разрешили туда переехать. Но хотя меня возмущал тот факт, что Гизела умела проявлять любовь практически ко всем, кроме меня, Губерт мне нравился, и между нами возникла крепкая связь.

Но это был редкий проблеск света. Подростковый возраст всегда сопряжен с трудностями, особенно, как я полагаю, у девочек. Эти решающие годы между тринадцатью и пятнадцатью – период неопределенности и незащищенности. Период, когда дети с такой легкостью критикуют взрослых. Но в Германии в 1956 году этот биологический хаос усугублялся национальным кризисом.

Нацисты и война разрушили прежде тесные узы немецкой семейной жизни так же уверенно, как бомбы и танки уничтожили дома, мосты и железные дороги по всей стране. Война породила огромное количество сирот, а отчаянные сражения Гитлера размыли границы между детством и взрослой жизнью, бросив в обреченные на провал бои маленьких мальчиков.

В первые послевоенные годы для решения проблем следующего поколения Германии была привлечена целая армия международных психологов и социальных работников. Мужчины и женщины, сотрудники Организации Объединенных Наций по оказанию помощи беженцам (UNRRA) и ее преемницы, Международной организации по делам беженцев (IRO), признали, что в конце 1940-х – начале 1950-х годов многие подростки росли без столь необходимого им эмоционального фундамента, как в индивидуальном плане, так и как часть формирующейся новой нации. Внутренний меморандум IRO в мае 1949 года обозначил кризис весьма резко: «Утрата идентичности отдельными детьми как раз и есть та самая социальная проблема дня…»

И вот, пока госсекретарь США Джордж Маршалл разрабатывал масштабный план экономической помощи для восстановления разрушенной инфраструктуры и экономики Германии (и всей Европы), UNRRA и IRO приступили к работе над тем, что они назвали «психологическим планом Маршалла» для детей.

Сначала им нужно было нас идентифицировать. Население оповещали не только с помощью плакатов, но и по радио: тем, кто взял на воспитание детей из других стран, предписывалось явиться в местное управление по делам молодежи.

Как это повлияло на нас? Тогда я не знала, что сделала Гизела. Лишь спустя десятилетия мне стало известно, что она, не сказав мне, встречалась со следователями. Но когда я увидела на плакате свою фотографию, у меня возникли противоречивые эмоции.

Конечно, мне было интересно узнать, кто мои настоящие родители. Возможно, мой отец, как и Герман, был офицером вермахта. Он ушел на войну и оставил меня с матерью, которая либо не хотела меня видеть, либо не сумела справиться с ребенком в одиночку. Так я рассуждала. Однако за этими рациональными мыслями скрывались невыразимый ужас и луч надежды. Я надеялась, что моя биологическая мама увидит плакаты, появится словно из ниоткуда и скажет, что теперь она хочет, чтобы я была рядом. Я боялась, потому что не знала, каким человеком окажется эта женщина. Вдруг она еще хуже Гизелы? Вдруг я и ей не понравлюсь?

Но это были лишь мимолетные эмоции, и в конце концов я обнаружила, что их легче подавить, чем на них зацикливаться. И хотя я не была счастлива и знала, что фон Эльхафены и Андерсены не мои родственники, я цеплялась за веру, что в каком-то смысле я – часть их семьи.

Разве не странно, что никто никогда не обсуждал тайну моего происхождения? Возможно. В то время все было просто. Мои отношения с Гизелой были недостаточно близкими, чтобы задавать ей неудобные вопросы. Прошло много времени, прежде чем я поняла, что у нее могли быть причины не ворошить прошлое.

Как бы то ни было, эта тема никогда не поднималась. Для всех окружающих я была Ингрид фон Эльхафен, под этим именем я училась в школе. У меня не было ни одного из новых удостоверений личности, выдаваемых федеральным правительством с 1951 года, но поскольку я была ребенком, никто не думал, что оно мне понадобится до наступления совершеннолетия. В то время оно наступало в двадцать один год.

Как оказалось, проблема моей идентичности всплыла гораздо раньше. Я плохо училась в школе, и особенно трудно мне давалась математика. Я хотела стать либо детской медсестрой, либо ветеринаром, но у Гизелы были на меня другие планы. Хотя она отправила меня на тесты, которые показали, что у меня достаточно потенциала для получения немецкого эквивалента уровня A[9], Гизела хотела, чтобы я как можно раньше начала зарабатывать деньги. Было решено, что я окончу школу в шестнадцать лет.

Я была недовольна ее решением и считала, что за всем этим стоит тот факт, что я не родная дочь Гизелы. Но я не стала просить ее передумать. Я взяла за правило никогда ни о чем ее не просить – из страха получить отказ. Оглядываясь назад, я понимаю, что это была разновидность самозащиты, сформировавшаяся в то время, когда я тщетно умоляла ее забрать меня из дома Германа.

План Гизелы состоял в том, чтобы я выучилась на физиотерапевта и пришла работать к ней. Но, как выяснилось, я не могла начать обучение в колледже по этой специальности еще два года. Я до сих пор не знаю, зачем меня так рано забрали из школы, после чего временно отправили жить к сыну подруги матери Гизелы, который владел фермой у Боденского озера на границе Германии, Швейцарии и Австрии. Там я должна была научиться вести домашнее хозяйство. Ферма находилась в деревне под названием Хайлигенхольц: она была отдаленной и крошечной, всего три-четыре дома. Первый месяц я плакала каждую ночь, потому что ужасно скучала по дому. Однако постепенно я освоилась: у фермера было шесть дочерей, и две младшие, двенадцати и четырнадцати лет, стали моими хорошими подругами. Жена фермера оказалась доброй и отзывчивой – именно такой, по моим представлениям, и должна быть мать. Я прожила у них одиннадцать месяцев, и, хотя так и не научилась ни готовить, ни вести хозяйство (мои обязанности в основном сводились к мытью посуды и помощи в поле), они были очень добры ко мне и невольно заставили Гизелу предпринять шаги в связи с отсутствием у меня официальных документов.

Однажды во время моего пребывания семейство собралось в отпуск в Швейцарию. Но у меня не было документов, необходимых для пересечения границы, – ни удостоверения личности, ни паспорта, ни даже свидетельства о рождении. Единственным документом оказалось как раз-таки свидетельство о государственном медицинском страховании, выданное на имя таинственной Эрики Матко.

В 1957 году детей вписывали в документы родителей. Осознав, что, либо придется оставить меня здесь, либо вообще отказаться от своих планов на отпуск, фермер выдал меня за одну из своих дочерей. Мы без происшествий дважды пересекли границу. Но это побудило его написать Гизеле и убедить ее разобраться с моими документами, удостоверяющими личность, хотя бы потому, что вскоре меня должны были отправить туда, где пограничный контроль мог оказаться не таким мягким.

До того как я могла начать обучение на физиотерапевта, оставался еще почти год. Чтобы не возвращать меня в Гамбург, было решено отправить меня в Англию работать помощницей по хозяйству. Для этого мне нужен был паспорт.

Я по сей день не понимаю, как Гизела это устроила. Я никогда не видела паспорта на свое имя и, учитывая все последующие события, уверена, что мне его так и не выдали. Однако какие-то документы, очевидно, были получены, поскольку я смогла совершить долгое путешествие (снова одна) в маленькую деревушку в Хартфордшире, в 30 милях к северу от Лондона.

Семья, в которой мне предстояло жить, была весьма состоятельной. Отец, банкир, каждый день ездил в Лондон. Его жена была намного моложе его и бо́льшую часть времени занималась породистыми лошадьми. Из их четверых детей двое находились в Гордонстоуне, знаменитой школе-интернате, где учился принц Чарльз. Третий ребенок, восьмилетний мальчик, присоединился к ним вскоре после моего приезда, так что мне осталось присматривать только за пятилетней дочерью супругов. Я полгода прожила в их великолепном доме и получила от этого огромное удовольствие. Супруги относились ко мне очень хорошо; у меня была прекрасная спальня с отдельной ванной комнатой, и они вели себя так, что я чувствовала себя членом их семьи.

Оглядываясь назад, я сомневаюсь, что осознавала тогда иронию судьбы: на земле бывшего врага моей страны я нашла то эмоциональное тепло, которое так жаждала получить дома. Мне было всего семнадцать, и я не так хорошо разбиралась в истории, как разбираюсь теперь. Я вернулась в Гамбург, наполненная счастливыми воспоминаниями.

Я была в отъезде и не знала, что на повестке дня снова оказался вопрос о моей идентичности. Приближалось начало курса по физиотерапии, и университету понадобилось свидетельство о рождении, чтобы зарегистрировать меня как студентку. Я предполагаю, что Гизела каким-то образом участвовала в решении этой проблемы. (Прошло много лет, прежде чем я обнаружила касающуюся меня активную переписку между различными местными учреждениями, и в этих письмах появились первые намеки на мое происхождение.) Но что бы она ни сказала чиновникам, я думаю, это было не полной правдой.

Мое новое свидетельство о рождении, датированное 1959 годом, когда впервые официально зарегистрировали мое существование, было оформлено на имя Эрики Матко. Его выдала берлинская Standesamt[10] 1, федеральный государственный регистрационный орган, специально созданный для выдачи документов людям, которые прибыли (или были насильственно привезены) в Германию в основном с востока и у которых не было других документов. И все же, как ни странно, в нем в качестве места моего рождения был указан Санкт-Зауэрбрунн в Австрии. Это была запись, которая много лет спустя помешала поискам моей подлинной идентичности.

Несмотря на свидетельство о рождении, я в то время продолжала настаивать на том, что я Ингрид фон Эльхафен. Это было имя, на которое я откликалась и под которым меня знали мои друзья по университету.

Однако для университетских властей я была кем-то другим: они зарегистрировали меня под именем «Эрика Матко», и когда три года спустя в возрасте двадцати одного года я окончила университет, в дипломе стояло именно это имя. Когда я попросила изменить его на Ингрид фон Эльхафен, мою просьбу отклонили. В отсутствие каких-либо официальных документов, подтверждающих, что я Ингрид, администрация настаивала на том, что я Эрика.

Шел 1962 год, я стала взрослой и собиралась впервые выйти на работу (и платить налоги и взносы в фонд социального страхования). Мое первое место работы – институт в Шварцвальде. К этому времени я уже привыкла находиться вдали от дома, ведь с тех пор, как я окончила школу, я не жила подолгу с Гизелой и ее семьей на Блюменштрассе. И я обнаружила, что вполне наслаждаюсь своей новой жизнью вдали от Гизелы и тех сложностей, что преследовали меня в Гамбурге. Но это длилось недолго.

В последний год моего обучения, незадолго до моего двадцать первого дня рождения, с Гизелой произошел несчастный случай. Она упала с лестницы и на целых полгода впала в кому. А когда она, наконец, очнулась, ее состояние было настолько тяжелым, что ее держали в больнице еще год. Пока она была в больнице, ее дела вели моя бабушка и тетя Эка, но, когда ее выписали, понадобилась я. Я с огромным сожалением оставила свою работу в Шварцвальде и вернулась в Гамбург.

Гизеле было сорок девять лет: еще относительно молодая, мать маленького мальчика, она превратилась в инвалида. В результате падения она получила травму головы и перестала ходить. На то, что она снова возьмет бразды правления своей физиотерапевтической практикой, рассчитывать не приходилось. Было решено, что это сделаю я.

Заниматься этим мне хотелось меньше всего. Я чувствовала себя неловко из-за того, что начала управлять бизнесом Гизелы, и мне пришлось отказаться от планов поехать в Америку, где я собиралась изучать новую технику. Я также понимала, что мне придется нелегко, учитывая запутанные отношения в семействе фон Эльхафен.

Я вернулась в свою прежнюю комнату в доме на Блюменштрассе. Это было трудное время: моей бабушке, тете Эке, Губерту и мне – всем нам пришлось приспосабливаться к новым обстоятельствам жизни и к состоянию Гизелы. Губерту было особенно тяжело видеть маму в таком состоянии, но его печаль улеглась по мере того, как она научилась гулять по саду и даже иногда смеяться вместе с ним.

Большая проблема заключалась в том, что между Губертом и Экой отсутствовало взаимопонимание, и это часто приводило к ссорам. Я оказывалась зажатой меж двух огней и ненавидела это состояние, поскольку каждый пытался перетянуть меня на свою сторону. С Гизелой тоже все было негладко. Она напоминала маленького ребенка, и моя тетя обычно разговаривала с ней, как строгий учитель с непослушной ученицей. Естественно, маму это возмущало, и она становилась упрямой.

Нам с Губертом было легче принять ее такой, какой она стала, хотя я часто ловила себя на том, что чувствую себя обиженной. Все по-прежнему вели себя со мной как с аутсайдером, у которого мало прав, зато много обязанностей. Это казалось неправильным и несправедливым, но у меня не было выбора, кроме как продолжать работать и делать это как можно лучше.

Вскоре, впервые за все время, что я себя помню, мои отношения с Гизелой улучшились. Мы мало разговаривали, но она отчасти утратила ту холодность по отношению ко мне, которая омрачала мое детство и юность. Безусловно, инвалидность смягчила ее, и, поскольку теперь она все больше зависела от меня, она давала мне понять, что я ей нужна.

При других обстоятельствах или в других семьях это открыло бы двери для прямого и честного разговора о моем прошлом и о том, как я оказалась на попечении ее и Германа. Но этого не произошло. Мы никогда не говорили о Германе. Я думаю, что после его смерти Гизела, как и я (хотя и по совершенно иным причинам), почувствовала себя свободной от него и от груза их неудавшегося брака. Возможно, потому, что они так и не развелись, она ощущала себя привязанной к нему и ее преследовала мысль о необходимости оправдывать свой отказ жить с ним.

По крайней мере, сейчас я так думаю. Гизела никогда не обсуждала со мной свой брак, равно как и никогда не говорила со мной о моем происхождении.

Вопрос о том, кто я на самом деле, никуда не делся. В середине 1960-х я решила взять дело в свои руки. Хотя я называла себя Ингрид фон Эльхафен, официально я продолжала быть Эрикой Матко. Я чувствовала, что пришло время официально сменить имя.

Но процесс оказался сложнее, чем я представляла. Я обнаружила, что по немецким законам мне необходимо получить разрешение семьи фон Эльхафен. Даже если бы Гизела была достаточно здорова, чтобы это сделать, по правилам она не являлась фон Эльхафен. Она вышла замуж за человека с этой фамилией, а, согласно закону, истинными ее владельцами являлись только те, кто с этой фамилией родился. В очередной раз всплыла старая немецкая вера в святость крови.

По иронии судьбы Губерт был зарегистрирован как фон Эльхафен и теоретически имел право выдать мне разрешение. Но юридически он был ребенком, то есть слишком мал, чтобы подписывать официальные документы. Не знаю почему, но у Губерта имелся официальный опекун, адвокат, и мне пришлось написать ему и изложить суть своей проблемы. В конце концов он согласился, но с одной оговоркой: мне не разрешалось называть себя Ингрид фон Эльхафен, поскольку я не принадлежала к семье по крови. Я могла бы назвать себя «Ингрид Матко-фон-Эльхафен», тем самым сигнализируя внешнему миру о том, что я в некотором роде младший член «клана». Это было обидно, но за неимением других вариантов я подписала бумаги и получила свое новое имя. Документ стоил сто марок.

Примерно в то же время мне понадобилось подать заявление на получение паспорта, и я с тревогой обнаружила, что власти хотят причислить меня к категории «лиц без гражданства». Очевидно, нерешенный вопрос о том, где я родилась и кто мои родители, все еще являлся препятствием для признания меня подлинной гражданкой Германии. Это постановление заставило меня почувствовать себя никчемной, как будто я была никем, полным ничтожеством. Я не понимала, почему так – ведь, в конце концов, я более трех лет платила налоги. Хуже того, эта классификация могла означать, что мне не разрешат голосовать на выборах и я не смогу свободно выезжать за границу.

Потребовалось много месяцев и помощь знакомого юриста Эки, чтобы правительство пошло на уступки и мне выдали паспорт, удостоверяющий, что я настоящая немка. Тогда я этого не знала, но, если бы Гизела была менее немощной (или была бы честна со мной с самого начала), она могла бы дать мне документ, который прятала более двадцати лет и который позволил бы избежать бумажной волокиты. Но она этого не сделала, и прошло еще три десятилетия, прежде чем я нашла его в тайнике вместе с другими важными бумагами.

Из тех десятилетий мало что можно рассказать такого, что имело бы отношение к этой истории. Я шесть лет прожила в доме Гизелы в Гамбурге, управляя ее физиотерапевтической практикой. Я не была в восторге от такого положения вещей: клиентуру Гизелы в основном составляли пожилые люди, а мои интересы лежали в другой сфере. Однажды на прием привели трехлетнюю девочку, которая не могла ходить. Я безумно хотела ей помочь, но не обладала достаточной квалификацией. В тот момент я поняла, что хочу работать с детьми.

Я узнала, что в австрийском Инсбруке есть курсы по изучению новой техники оказания помощи детям-инвалидам. Чтобы посетить эти курсы, мне нужно было на десять недель уехать из Гамбурга, и на время моего отсутствия требовался человек, который присматривал бы за практикой Гизелы (как я продолжала ее называть). Тетя Эка была недовольна моим отъездом, но меня переполняла решимость.

Ближе к концу курса мне предложили работу в штате университетской клиники Инсбрука: я беспокоилась о том, что скажет тетя и что будет с Гизелой, но в конце концов согласилась и счастливо прожила целый год, занимаясь любимым делом в месте, где чувствовала себя комфортно.

Во время пребывания в Инсбруке я влюбилась. Я познакомилась с молодым человеком, который приехал из Оснабрюка: это недалеко от Бад-Зальцуфлена, где я жила с Германом, и даже ближе к дому в Гамбурге. Мы начали совместную жизнь в Оснабрюке, хотя и в разных квартирах.

Наши отношения длились недолго. По какой-то причине мне всегда было нелегко поддерживать взрослые отношения с мужчинами. Я не знаю, связано ли это как-то с моим детством, но так уж сложилось, что, хотя мне хотелось влюбляться, те, к кому меня тянуло, часто не отвечали мне взаимностью. Напротив, те мужчины, которым я нравилась, никогда меня не привлекали.

Я рассказываю все это не для того, чтобы вызвать сочувствие: по природе мне это несвойственно, и, хотя я никогда не знала близости супружеской жизни и у меня не было своих детей, мне всегда удавалось находить и устанавливать хорошие дружеские отношения с другими женщинами, которые меня поддерживали. А еще я познала радость от помощи детям: в начале 1970-х, проработав много лет в больницах, я открыла собственную физиотерапевтическую практику, специализирующуюся на работе с детьми-инвалидами. С тех пор я работала шесть дней в неделю, по двенадцать часов в день, подгоняемая необходимостью оказывать им помощь. Каждый год я колесила по Европе, Англии и Соединенным Штатам, посещая курсы, позволявшие расширить мое понимание и развить навыки. Моя работа, моя карьера на протяжении всей жизни приносила мне огромное счастье.

Но как же Гизела, фон Эльхафены и Андерсены? Как же жизнь в Гамбурге, от которой я отказалась, как же странная тайна моего рождения и обстоятельства, при которых я попала в приемную семью? Хотя я на протяжении всей взрослой жизни поддерживала связь с семьей (особенно с Экой), я не вернулась к ним и не стала работать в бизнесе Гизелы.

К тому времени, когда я ненадолго приехала их навестить, по всей Германии и на востоке страны уже рухнули стены.