Моя идентичность, может, и начинается с моей расы, но она на ней не заканчивается и не может заканчиваться.

Что такое идентичность и как она формируется? Идентичность создает личность или наоборот?

Это не задачка по абстрактной философии, как может показаться на первый взгляд. В конце своего путешествия мне пришлось ответить на этот вопрос. Теперь я знала, кто я на самом деле – или кем я была когда-то. А вот что это для меня значит, я не понимала.

Идентичность – это гораздо больше, чем просто ответ на вопрос «кто я?». Это также вопрос личности. Я изо всех сил пыталась осознать, как я стала тем человеком, которым являюсь сегодня. Кто я – продукт первых лет моей жизни в качестве ребенка «Лебенсборна»? Кто виноват в моей застенчивости, неуверенности в себе и стремлении ставить потребности других – особенно детей – выше собственных? Мое прошлое? Кто определил ход моей жизни – Гиммлер? Ведь именно таким и было его намерение: мы, дети «Лебенсборна», должны были воплотить его видение нового и безликого поколения немецкой расы господ.

Естественно, я была в неменьшей степени продуктом своего собственного выбора. Генетика определяет цвет волос и кожи, но идентичность включает в себя элемент свободы воли. Я решила посвятить свою жизнь работе с детьми-инвалидами; решила не выходить замуж и не заводить семью. Это были мои решения, а не неизбежный результат программы «Лебенсборн».

Возможно, тот, кто никогда не сталкивался с неопределенностью, связанной с незнанием того, кем он является на самом деле, редко задается подобными экзистенциальными вопросами. И все же кто из нас в самые мрачные минуты не возвращался к некоему моменту своей жизни и не спрашивал себя, что бы произошло, сложись все иначе?

В «Гамлете» Шекспира Офелия говорит: «Мы знаем, кто мы есть, но не знаем, кем мы можем быть». Я не могла не задумываться о том, как все могло бы сложиться. Что, если бы в тот день в Целе я провалила расовый экзамен? Какой была бы моя жизнь, если бы я выросла, будучи Эрикой Матко? Была бы у меня возможность построить успешную карьеру, или мои горизонты были бы ограничены окружением, как, по-видимому, произошло с другой Эрикой? Если бы Гизела была более честной и открытой и если бы не вмешалась холодная война, я бы воссоединилась со своими биологическими родителями, но как бы это повлияло на мою жизнь? Я размышляла: было бы лучше, если бы нацисты оставили меня с родной семьей, или же по какой-то извращенной иронии судьбы они в итоге оказали мне услугу?

Ежегодные встречи детей «Лебенсборна» усугубляли эту неопределенность. Напряженность, которую я почувствовала на нашей первой встрече, с годами неуклонно росла, пока Lebensspuren не стали раздирать споры. Всех нас травмировало участие в эксперименте с расой господ; все мы изо всех сил пытались примириться со своей личной историей. К 2014 году многие из тех, кто участвовал в формировании сообщества с целью создания благоприятной и поддерживающей среды, покинули его, объединяясь в новые, более мелкие группы. И я стала одной из них.

Но в том году я совершила две поездки, которые помогли мне обрести некое подобие покоя.

Во-первых, я съездила к бывшей сотруднице «Лебенсборна» Аннелизе Бек. Ей было девяносто два года, и она почти ослепла. Однако, когда я вошла в ее дом под Франкфуртом, она встретила меня чаем и штолленом.

Фрау Бек работала в доме матери и ребенка «Зонненвизе» в Корен-Залисе в тот период, когда там находилась я. Она меня не помнила: там находилось 150 воспитанников, и я была не в ее группе. Но она рассказала мне многое о буднях в «Зонненвизе» и помогла представить, какой была моя жизнь. Она показала мне фотографию, на которой она стояла в окружении нескольких детей. Я с радостью отметила, что они были хорошо одеты и явно неплохо питались. И она настаивала на том, что, несмотря на обстоятельства и присутствие СС, в целом наше пребывание в Корен-Залисе было счастливым и комфортным.

Беседа с фрау Бек помогла мне восполнить один из последних остававшихся пробелов. У меня не сохранилось воспоминаний о «Зонненвизе», и, хотя я часто пыталась, мне не удавалось вернуться мыслями к годам, проведенным там. Сколько бы я ни напрягала память и не прокручивала в голове образы, я неизменно сталкивалась с пустотой. Теперь эта пустота была заполнена, и стены, которые защищали меня от воспоминаний, начали рушиться. Я чувствовала, что заключительным этапом станет поездка в Корен-Залис и прогулка по его зданиям: я была уверена, что это освободит мой разум. Я еще не чувствовала в себе достаточно силы, чтобы отправиться в путь, но знала, что в ближайшие годы совершу это путешествие.

В октябре я вернулась в Словению. Сначала я отправилась в Рогашку-Слатину, где в красивом общественном парке у мемориала почтила память мужчин и женщин, расстрелянных в период с 1941 по 1945 год. На камне было высечено более сотни имен: я искала своего дядю Игнаца, а найдя его имя, погладила буквы.

Позже Мария показала мне дом, в котором я родилась, а затем отвезла на кладбище, расположенное на вершине холма, где похоронены мои родители, бабушка, брат и сестра. Я возложила на могилы цветы и зажгла свечи в память о сестре и брате, пока Мария и ее племянница убирали дорожки вокруг надгробий. Я ожидала, что меня захлестнет чувство утраты, и удивилась, обнаружив, что ничего не ощущаю, кроме обычной грусти, которую вызывает посещение кладбища.

Похожая история повторилась позже, днем, когда Мария пригласила меня к себе на чашечку словенского кофе и домашний черничный ликер. Я сидела в окружении членов ее семьи. Атмосфера была теплой, все вели себя гостеприимно и открыто. Матко приняли меня как свою и подарили фотографии моих родителей, братьев и сестер, племянников и племянниц. Но хотя я была благодарна за любовь и щедрость семьи, о которой я так долго мечтала, среди них я чувствовала себя ребенком. Меня захлестывала тревога, похожая на ту, которую я всегда испытывала перед экзаменом.

На следующий день я пошла в ЗАГС, чтобы поискать записи о регистрации брака моих родителей. Сотрудник ЗАГСа вытащил откуда-то огромную книгу, в которой были зарегистрированы все рожденные здесь дети. Мы вместе отыскали страницу, на которой было отмечено мое появление на свет. Также там было указано, что Иоганн и Хелена поженились в 1938 году, через несколько лет после рождения моей сестры Тани и брата Людвига. Это являлось ключом к разгадке ДНК-тестов: хотя сын Людвига, Рафаэль, определенно был моим племянником, я точно не являлась кровной родственницей сына Тани, Марко. Учитывая, что и Таня, и Людвиг родились до свадьбы моих родителей, наиболее вероятным объяснением было то, что у Тани был другой отец. Я все больше убеждалась в том, что в семье Матко больше секретов, чем можно было предположить.

Последней загадкой оставалась та, другая Эрика. Она до сих пор так и не ответила ни на одно из моих писем и, по словам Марии, не хотела побеседовать со мной лично.

Я долго и упорно думала, как мне поступить. В конце концов я решила пойти к ней домой и все прояснить с глазу на глаз. У меня был ее адрес. Оказалось, она живет на четвертом этаже обветшалого дома в бедном районе Рогашки-Слатины. Я знала, что Эрика будет на месте: члены семьи Матко сказали мне, что она слишком больна, чтобы спускаться по лестнице, и поэтому из дома не выходит. Я нашла ее почтовый ящик и звонок с ее именем. Я хотела нажать на кнопку, хотела услышать предложение подняться, чтобы наконец увидеть эту загадочную женщину. Я хотела ее обнять, поговорить с ней и попросить ответить на мои вопросы. Я жаждала обрести душевный покой, который должна была мне дать встреча с моим другим «я».

Но ничего этого я не сделала. Я стояла на улице перед многоквартирным домом, когда осознала, что мои эмоции не просто не продуктивны, но и токсичны. Я не имела права удовлетворять свои потребности, навязываясь больной и уязвимой женщине, которая – так же, как и я, – стала жертвой нацистов и программы «Лебенсборн». Я знала, что должна научиться не только понимать, но и прощать. И тихо ушла.

* * *

Два дня спустя, в последний раз встретившись со своей словенской семьей, я отправилась домой в Оснабрюк. Возвращаясь к своей привычной жизни, я размышляла о том, чему научили меня предыдущие пятнадцать лет. Казалось, я проделала огромный путь, но на самом деле мое путешествие напоминало хождение по гигантскому кругу, и я вернулась на то же место, с которого начала.

Это было трудно и больно, но я была рада – и рада сейчас – узнать правду о «Лебенсборне» и о том, как я оказалась вовлечена в эту историю. Я черпаю утешение в многочисленной «семье» тех, кто родился в рамках программы или был похищен в ходе эксперимента Гиммлера; за годы, прошедшие с той первой встречи в Хадамаре, сотни из нас обрели то, что искали.

Я уверена, что когда-то я была югославской девочкой по имени Эрика Матко. Я знаю наверняка, что меня украли у моей семьи, и теперь я благодарна за возможность с ними воссоединиться. Естественно, я хотела бы встретиться со своей родной мамой; я хотела бы помнить ее любовь, и единственное, о чем я всегда буду сожалеть, так это о том, что у меня не было шанса спросить, как сложилась ее жизнь и почему она не искала меня после войны.

Я не чувствую ту близость с семьей Матко, какую обычно чувствуют родственники. Слишком многое произошло; слишком велико расстояние во времени и пространстве. Нас разделяет пропасть, и дело не только в языке, на котором мы говорим.

Я понимаю, что мне не под силу понять, что значит вырасти в Югославии. Еще меньше я понимаю словенский язык. Гораздо бо́льшую близость я ощущаю с моим покойным сводным братом Губертом. Мы не были кровными родственниками, и в наших отношениях кроется окончательное поражение нацистской идеологии: кровь – это не главное.

Теперь я могу говорить об этом с улыбкой. Почему мне потребовалось столько лет, чтобы осознать нечто столь очевидное? Я всю жизнь проработала с детьми с физическими и умственными особенностями. Я видела, как любовь и терпение преодолевают эти трудности. Воспитание всегда может найти способ победить природу; молоток не обязательно формирует руку.

Много лет я позволяла омрачать свою жизнь поискам чего-то, что было невозможно найти. Я убеждена, что у каждого из нас существует разрыв между тем, что мы хотим, и тем, что мы можем иметь, и в этом пространстве процветает одно только сожаление. Я слишком долго была заперта в клетке на отравленной разочарованием «ничьей земле» между мечтами и реальностью. Я упустила из виду фундаментальную истину: нас определяют не факты нашего рождения, а те выборы, которые мы делаем на протяжении жизни.

Махатма Ганди однажды сказал: «Лучший способ найти себя – это потерять себя в служении другим». Чтобы это понять, мне потребовалась вся моя жизнь. И все же, хотя я вернулась к тому, с чего начала, я вряд ли смогла бы прийти к этому осознанию, если бы не начала свое путешествие. Теперь я знаю, кем я была и кто я есть. Эрика Матко – украденный из Югославии ребенок, который растворился в безумии программы «Лебенсборн». Ингрид фон Эльхафен – немка, физиотерапевт, которая помогла и принесла утешение нескольким поколениям детей.

Меня звали Ингрид фон Эльхафен. Меня также звали Эрика Матко. Ингрид – немка; Эрика – уроженка Югославии. Они обе были мной. Но что теперь?

Теперь я Ингрид Матко-фон-Эльхафен. И всегда была ею.