Что мы делаем? – спросила я себя. – Что, во имя всего святого, мы творим?!

Я злилась на всех. Злилась на Гитлера и Гиммлера за то, что они отдали приказ меня похитить; злилась на Инге Фирмец и чиновников «Лебенсборна» за то, что скрыли мою истинную личность и превратили меня в немецкого ребенка; злилась на солдат, которые вместо меня вручили моим родителям другого ребенка. Я ненавидела то, что нацисты сотворили со мной и с остальными жертвами их одержимости чистой кровью и арийской расой. Вся обида и боль, которые я подавляла в себе в течение многих лет, вырвались наружу.

Мой гнев был направлен и на моих близких. Гизела и Герман фон Эльхафен стали добровольными соучастниками этого гнусного замысла. Безусловно, они должны были понимать, что «Лебенсборну» доверять нельзя: даже в военное время в Германии было достаточно информации (и, разумеется, слухов) об этой организации, чтобы у них возникли сомнения по поводу происхождения ребенка, которого им предложили взять на воспитание.

К тому же у Гизелы наблюдалась странная материнская амбивалентность. Тот факт, что она отправляла меня в приемные семьи, вряд ли свидетельствовал о том, что ей было важно воспитать ребенка в теплой и любящей среде. Ее уклончивость и ложь относительно моего происхождения препятствовали моим поискам правды. Насколько проще была бы моя жизнь, если бы она просто рассказала мне, откуда я родом. От своих друзей из Lebensspuren я знала, что некоторые женщины, воспитывавшие детей в рамках программы «Лебенсборн», были открыты и честны, и это отчасти уменьшило их тревогу. Почему же Гизела предпочла ничего со мной не обсуждать?

Но больнее всего меня ранили действия моей биологической семьи. Я могла понять, почему Хелена и Иоганн Матко приняли ребенка, которого передали им нацисты. Семья известных партизан не могла поступить иначе, особенно в день, когда казнили их соотечественников. Я поставила себя на их место и попыталась представить, какой ужас испытывали люди, услышав стук в дверь и увидев перед собой офицера гестапо или СС. Хотя меня преследовала мысль, что эта другая Эрика выросла и прожила ту жизнь, которую должна была прожить я, в безопасности, окруженная любовью моей матери, я не могла их за это осуждать. С чем я не могла смириться, так это с тем, что Хелена продолжала лгать еще долгое время после окончания войны. История Барбары Пациоркевич показала, что некоторые семьи были полны решимости вернуть своих украденных малышей, но Хелена продолжала жить, осознавая, что ее родная дочь где-то в Германии. Как это возможно? Почему она ни разу даже не попыталась найти меня?

Я бы с удовольствием ее об этом спросила. Но Хелена умерла в 1994 году: на тот момент я еще даже не нашла документы, которые Гизела от меня прятала, и тем более не подозревала, что мои корни – в Словении. Действия моих матерей, настоящей и приемной, лишили меня возможности найти ответы на столь важные для меня вопросы.

Моим эмоциям требовался громоотвод: кто-то живой, кого я могла бы обвинить в своем положении. Весь накопившийся гнев и боль вылились на Эрику Матко, другую Эрику. Меня привело в ярость то, что она не просто отказалась со мной встретиться, но даже ответить на мое письмо. Это казалось мне бездушным, бессердечным. Чувство, что она украла мою жизнь, сжигало меня изнутри. Мария рассказала мне, что бо́льшую часть жизни Эрика болела, из-за чего никогда не работала. Я вспоминала, с каким усердием трудилась я, чтобы построить свой физиотерапевтический бизнес, как боролась с немецкой бюрократией, и сравнила это с жизнью Эрики, которая, по-видимому, получала поддержку от государства. И мой гнев разгорался все сильнее и сильнее.

Друзья пытались меня успокоить. Они справедливо заметили, что Эрика не виновата в том, что ей заменили меня. В детстве она не могла понимать, что нас поменяли местами, и уж точно ничего не могла с этим поделать. В Югославии Тито после войны Хелене и Иоганну наверняка было небезопасно раскрывать какие-либо связи с немецкими оккупантами: коммунисты не всегда проявляли осторожность в отношении невиновности или виновности тех, кто был запятнан какой-либо формой участия в нацистской деятельности. Скорее всего, она так и не узнала правду о своем происхождении. Возможно, никто, кроме моих родителей, этого не знал.

Другие люди призывали меня представить, каково было Эрике, когда я впервые с ней связалась. Ей было за шестьдесят, и у нее было больное сердце. Вероятно, мое появление стало для нее огромным потрясением: совершенно незнакомый человек появился словно из ниоткуда и поставил под сомнение все, что она знала о своей семье. Ей оставалось только посочувствовать.

Но сочувствовать я не могла. Меня захлестнуло чувство несправедливости всего произошедшего, чтобы найти в себе силы посочувствовать женщине, жизнь которой я перевернула с ног на голову.

Потребовалось много времени, чтобы мой гнев утих. Проходили месяцы, а затем и годы, и постепенно я сумела дистанцироваться от ситуации и более трезво взглянуть на нее. Я размышляла о том, как сложилась бы моя жизнь при другом раскладе. Я снова вспомнила рассказ Барбары о том, как ее забрали из приемной немецкой семьи и единственного дома, который она помнила. Я представила, что еду с ней в поезде в Польшу, и почувствовала ее растерянность.

Из встречи с группой похищенных детей в Целе я узнала, что некоторые из украденных из Югославии были возвращены в свои семьи. Было даже возбуждено судебное дело, которое создало прецедент для подобных репатриаций. Иван Петрочик был похищен отрядом СС в 1943 году, когда ему не исполнилось и двух лет. Его отец был расстрелян гестапо, а мать отправлена в концентрационный лагерь: ему присвоили ярлык Banditenkind и через «Лебенсборн» передали немецкой семье.

Его мать пережила войну и искала его семь лет. В 1952 году суд постановил вернуть Ивана в Югославию: ему было одиннадцать, и почти все это время он воспитывался как немецкий ребенок.

Истории Ивана и Барбары заставили меня задуматься о том, как проходил процесс репатриации и какое влияние он оказал на его участников. В 2014 году я нашла некоторые ответы.

Гитта Серени была уважаемой журналисткой и писательницей. Она родилась в Вене в 1921 году в семье австрийского аристократа и бывшей актрисы из Гамбурга. В тринадцать лет родители отправили ее в школу-интернат в Англии, но поезд задержался в Нюрнберге, и она стала свидетельницей одного из массовых митингов нацистов. Это оставило неизгладимый след в ее душе, и после окончания школы она переехала во Францию, чтобы помогать сиротам, страдающим в немецкой оккупации. Она также сотрудничала с французским движением Сопротивления.

По окончании войны она присоединилась к Администрации помощи и восстановления Объединенных Наций (UNRRA), помогая репатриировать миллионы перемещенных лиц, разбросанных по бывшему рейху. Позже ее направили в отдел по розыску детей: пятьдесят три года спустя она опубликовала рассказ о своем опыте в ныне несуществующем журнале[31]. В нем она описала репатриацию мальчика и девочки из Германии в Польшу, и я впервые по-настоящему осознала, что возвращение в Югославию значило бы для меня.

Процесс начался с визита Серени в приемную семью. Это был традиционный баварский одноэтажный фермерский дом с незанавешенными окнами и всего двумя тусклыми лампочками, освещавшими путь к входной двери.

Серени подготовилась к встрече, изучив данные о населении региона в местной мэрии. На ферме было зарегистрировано шесть человек: фермер и его жена, обоим за сорок, и его пожилые родители. С ними проживали двое маленьких детей, мальчик и девочка.

Она отдавала себе отчет в том, какое беспокойство вызовет ее визит и какие неудобные вопросы ей нужно будет им задать. Было жизненно необходимо увидеть детей в семейном кругу, но она надеялась, что до того, как беседа зайдет слишком далеко, детей отправят спать.

Ее встретили прохладно. Семья сидела за кухонным столом и сознательно отказалась вставать, когда вошла Серени. Хотя фермер, его жена и двое детей пожали ей руку (мальчик неловко, а девочка с энтузиазмом), дед отказался это сделать, убрал руку за спину и грубо спросил, что нужно этой незваной гостье.

Детей звали Иоганн и Мария. Обоим было по шесть лет, у обоих были голубые глаза и светлые волосы – у мальчика короткая и небрежная стрижка, у девочки аккуратная длинная коса.

Серени объяснила, что хочет лишь недолго переговорить с семьей. Чтобы разрядить напряженную обстановку, она подарила детям по плитке шоколада – настоящая драгоценность в условиях жесткой экономии послевоенной Германии. Однако это вызвало неоднозначную реакцию.

Когда маленькая девочка, сияя, сказала: Danke[32], и я погладила ее по щеке, жена фермера резко гаркнула: Geht zu Bett[33], и дети тут же подскочили, чтобы выполнить приказ.

Девочка обняла мать и потянулась к руке отца. Мальчик вежливо, но формально пожелал родителям спокойной ночи, с подозрением взглянул на Серени и поцеловал дедушку. Фермер увел детей и уложил их спать, крепко прижимая к себе.

В 1945 году в архивах служб розыска было зарегистрировано 8500 «несопровождаемых детей из стран, входящих в Организацию Объединенных Наций, и ассимилированного гражданства». В течение нескольких месяцев к ним добавились десятки тысяч новых имен. Иногда их дополняли фотографии или описания внешности. Все эти дети были похищены с восточных территорий в рамках программы Гиммлера по германизации.

Среди них были Мария и Иоганн.

Гитта выразила свое недоумение по поводу этой ситуации:

Кто бы стал забирать малышей у матерей?.. Как кто-то, даже обезумевший фанатик, мог верить, что в маленьких, неразвитых детишках можно рассмотреть признаки расовой ценности? И, прежде всего, как на деле возможно такое, чтобы сейчас в Германии проживало огромное количество иностранных детей – по крайней мере некоторые из которых должны были быть достаточно взрослыми, чтобы помнить о произошедшем?

Фермер воспринял враждебно вопросы Серени. Он сказал, что их сына убили красноармейцы во время осады Сталинграда, а его сестра погибла четырьмя годами ранее в дорожно-транспортном происшествии. Они взяли Иоганна и Марию на воспитание, чтобы унять боль после потери детей.

Было очевидно, что эта семья любит приемных детей, и Серени заверила фермеров в том, что она это понимает. Но она продолжала настаивать, чтобы они рассказали все, что им известно о происхождении детей. Когда она спросила об их биологических родителях, жена фермера ответила, что они умерли, но не смогла четко объяснить, откуда у нее эта информация. Серени пришлось надавить, объяснив, что многие родители из Восточной Европы ищут детей, которых у них украли.

«Восточной?» – переспросил дедушка, практически выплюнул ненавистное слово: «Восточной Европы? Наши дети не имеют к “востоку” никакого отношения. Они немцы, немецкие сироты. Достаточно на них посмотреть». Вот оно: «Достаточно на них посмотреть».

Однажды кто-то действительно на них смотрел. Так же, как и в Целе, жителям деревень вокруг города Лодзь было велено привести своих детей в Управление по делам молодежи, где специалисты по расовой экспертизе выполнили свою работу и отправили отобранных детей в «Лебенсборн». С тех пор родители Иоганна и Марии искали их, и их заявление подтверждали фотографии. UNRRA решила, что детей нужно им вернуть.

Вскоре после этого Гитту Серени перевели в другой район. Затем, летом 1946 года, ее отправили работать в Детский центр в Баварии. К ее удивлению (и ужасу), она обнаружила, что там находятся Иоганн и Мария. Они тяжело переносили разлуку с фермером и его женой: у обоих пролегли под глазами глубокие тени, а кожа была нездорово бледной. Серени их состояние шокировало и потрясло.

Мария сидела, съежившись на стуле, ее глаза были закрыты, веки прозрачны, в рот она засунула большой палец. Но Иоганн, едва завидев меня, тут же подбежал и хрипло закричал: Du! Du! Du! («Ты! Ты! Ты!») – и начал бить меня ногами и кулаками…

Сотрудники центра наблюдали подобное и раньше: как они объяснили Серени, плачевное состояние детей было типичным для подростков, которых забрали из немецких приемных семей перед отправкой обратно на родину. Многих, в том числе Иоганна и Марию, пришлось оставить в отделении после официальной даты репатриации; это казалось единственным способом облегчить боль от второй в их жизни разлуки и подготовить к завышенным ожиданиям их биологических родителей. Опыт показал, что такие встречи и воссоединения вызывали жуткое психологическое напряжение у и без того травмированных детей.

Это был сострадательный и вдумчивый подход, но применительно к Иоганну и Марии он не сработал. Мальчик начал проявлять признаки агрессии, в то время как его сестра фактически откатилась в младенческий возраст: она часто мочилась в постель и ела только из бутылочки.

Позже тем вечером местный психиатр предложил Серени покормить Марию.

Она лежала с закрытыми глазами. Двигались только ее губы, обхватившие бутылочку, и ее маленькое горло, которое сглатывало пищу. Я держала ее на руках, пока она не уснула. Это облегчило мое состояние, но, боюсь, не ее.

«Что мы делаем?» – спросила я себя. – «Что, во имя всего святого, мы творим?!»

Теперь я поняла. Если бы меня отправили обратно в Рогашку-Слатину, вот какая судьба ожидала бы меня. Я понимала бы происходящее не больше, чем Иоганн и Мария, когда их забрали из единственной семьи, которую они помнили. Наконец мой гнев отступил.