В 06:30 около 430 детей в возрасте от года до восемнадцати были доставлены автомобилями к железнодорожным путям. У детей была только ручная кладь – такая, которую они могли нести самостоятельно. На завтрак им выдали черный кофе и маленький кусочек хлеба.

В октябре 2007 года последние фрагменты мозаики заняли свои места. Предыдущие два года выдались насыщенными и напряженными. Я по-прежнему занималась физиотерапией (хотя и начинала подумывать о выходе на пенсию), а бо́льшую часть моего свободного времени занимал Lebensspuren.

В 2006 году мы заявили о себе миру: около сорока детей «Лебенсборна» явились на нашу вторую встречу в Вернигероде вместе с немецкими и зарубежными журналистами. В авторитетных газетах начали появляться статьи, а Би-би-си транслировала по всему миру репортаж о тех, кого они называли «дети Гитлера». Гунтрам Вебер, Гизела Хайденрайх и я отвечали на нескончаемый поток вопросов. Мы были убеждены, что открытость абсолютно необходима для правдивого информирования общественности об эксперименте Гиммлера по созданию расы господ.

Похоже, наш подход сработал. Постепенно стало возможным обсуждать организацию «Лебенсборн» публично, и чем больше о ней говорили, тем больше запросов Lebensspuren получал от людей, которые подозревали, что они могли быть частью программы. В следующем году на нашу ежегодную встречу в Вернигероде собралось более шестидесяти человек.

Было бы приятно, хотя, вероятно, наивно полагать, что именно наша откровенность помогла сделать доступными архивы, которые прежде с таким упорством скрывали информацию. Уж не знаю, по какой причине, но организации, которые ранее отказывались сотрудничать, наконец-то начали открывать архивы и файлы. Самой значимой была Международная служба розыска (ITS) в Бад-Арользене.

ITS долгое время подвергалась критике за отказ полностью открыть миллионы файлов. Пользуясь поддержкой правительства Германии, служба утверждала, что согласно федеральному закону с момента создания записей до их публичного обнародования должно пройти сто лет. Это был странный аргумент, учитывая, что из-за многонационального финансирования и механизмов надзора ITS технически не подчинялась немецкому законодательству. Критики утверждали, что настоящей причиной поддержания секретности было желание скрыть от немцев информацию о Холокосте.

Тот факт, что в январе 2000 года все одиннадцать правительств, входящих в Международную комиссию ITS, откликнулись на призыв открыть нацистские архивы по всему миру, казалось, подтверждал эту гипотезу. В марте 2006 года Мемориальный музей Холокоста США публично обвинил Международную службу розыска и Международный комитет Красного Креста в препятствовании расследованию: «ITS и МККК последовательно отказывались сотрудничать… и держали архив закрытым».

Наконец, два месяца спустя ITS объявила, что откроет свои архивы осенью 2007 года.

Семь лет я ждала, чтобы взять в руки хранящиеся там документы обо мне и моей семье. После двух запросов я лишь получила подтверждение того, что соответствующие файлы существуют, но требуется время «для их оценки». Затем в 2003 году я получила письмо с просьбой предоставить любую информацию, которую мне удалось раздобыть самостоятельно.

Когда я наконец их увидела, то узнала многое как о моей биологической семье, так и о Гизеле фон Эльхафен. Первая кипа документов представляла собой подборку бумаг с подробным описанием того, что произошло с Иоганном Матко: в них были указаны даты, когда его арестовали за партизанскую деятельность и отправили в концентрационный лагерь Маутхаузен. Его имя фигурировало в нескольких списках политических заключенных, составленных нацистами. Я не понимала, по какой причине ITS так долго скрывала их от меня.

Вторая подборка документов поступила из архива «Лебенсборна». В них значилось, что Ингрид фон Эльхафен когда-то была известна как Эрика Матко из Санкт-Зауэрбрунна в Югославии. Там даже сохранилась копия страхового полиса, который «Лебенсборн» оформил на мое имя. Я зря потратила драгоценное время, пытаясь отыскать Санкт-Зауэрбрунн в Австрии, в то время как ITS все это время скрывала от меня явные доказательства того, что я родом из Югославии.

Третья стопка документов представляла собой серию писем из различных отделений Красного Креста, датируемых первыми послевоенными годами. Из них следовало, что в 1949 году меня разыскивали два разных агентства с целью вернуть в родную семью. Первое из них – «Каритас», международная католическая организация по оказанию помощи, которая отвечала за надзор над работой всех благотворительных организаций, аккредитованных при Организации Объединенных Наций. Сотрудники «Каритас» находили детей, похищенных из оккупированных нацистами стран (в частности из Югославии) и, вероятно, натолкнулись в списке перевезенных на мое имя. Они написали в Югославский Красный Крест с просьбой помочь меня разыскать.

В то же время Международное отделение Красного Креста, которое тогда несло общую ответственность за розыск и репатриацию перемещенных лиц, также меня искало. Оно направило письмо в Югославский Красный Крест в попытке подтвердить мою личность.

Удивительно, но, несмотря на тяготы холодной войны и их сосредоточенность на создании новой, единой страны, югославские чиновники ответили. Самих документов у них было немного (большинство нацистских архивов было уничтожено в ходе боевых действий или в огне костров, в отчаянии разожженных в последнюю минуту), но они направили срочный запрос в офис Международной службы розыска в Гамбурге. В нем содержалась просьба к социальным работникам немецкого отделения Красного Креста посетить семью фон Эльхафен в Гамбурге и выяснить, живу ли я с ними и не являюсь ли я Эрикой Матко.

Я вспомнила: в 1949 году я жила не в Гамбурге, а в детском доме на острове Лангеог, куда Гизела отправила меня на следующий же день после нашего прибытия на запад. Если бы мои приемные родители решили помочь, у чиновников появился бы шанс найти меня и расспросить. Итоговый документ показал, что Гизела не слишком откровенничала.

НЕМЕЦКИЙ КРАСНЫЙ КРЕСТ,

Центральная зона, Гамбург

25 октября 1950 г.

Кому: Международная служба розыска, Отделение поиска детей, Арользен

Тема: МАТКО, Эрика, родилась 11.11.1941 года в Санкт-Зауэрбрунне

Мы посетили жену фон Эльхафена. От мужа мы информацию получить не смогли, поскольку в настоящее время он в Гамбурге не проживает.

Фрау фон Эльхафен уже некоторое время находится в командировке. Она лично забрала вышеуказанного ребенка из детского дома в Корен-Залисе в Лейпциге. Следовательно, она должна быть в состоянии предоставить исчерпывающую информацию.

Однако единственное, что у нее есть на бумаге, – это сертификат о вакцинации из Корен-Залиса, копию которого мы прилагаем. Фрау фон Эльхафен поехала в Корен-Залис по инициативе общества «Лебенсборн» в Мюнхене. Там ей сказали, что девочка Эрика Матко – этническая немка.

К тому моменту ребенок Дитмара Хольцапфеля уже полгода жил с фон Эльхафенами: его забрали из муниципального дома ребенка в Мюнхене. Отец этого ребенка пропал без вести под Сталинградом.

Эрика Матко осталась в семье фрау фон Эльхафен в качестве приемного ребенка. Удочерение ребенка не предполагается. Фрау фон Эльхафен всегда рада предоставить дополнительную информацию. Она также заинтересована в том, чтобы узнать о происхождении ребенка и иметь возможность ответить на вопросы девочки. Однако никаких дополнительных сведений она сообщить не может, поскольку у нее нет документов ребенка.

Супруги фон Эльхафен также в спешке пересекли гианицу и при этом потеряли свое имущество. Фрау фон Эльхафен помнит, что она, вероятно, получила записку о переводе (для Эрики Матко) из детского дома в Корен-Залисе. Записка была утеряна во время переезда.

Мы сожалеем, что в настоящее время не можем предоставить вам никакой дополнительной информации. Мы были бы очень признательны, если бы вы проинформировали нас о результатах ваших переговоров в Санкт-Зауэрбрунне.

Гизела отказалась сотрудничать, а «Лебенсборн» уничтожил все записи о моей истинной личности. Не было никакой надежды найти моих биологических родителей, не говоря уже о том, чтобы вернуть меня к ним. На этом этапе все вовлеченные организации отказались от своих попыток.

Я была потрясена. Гизела ни разу не упоминала о том, что с ней связывался Красный Крест, даже в те годы, когда я изо всех сил пыталась получить официальные документы от правительства Германии. Более того, она делала вид, что не знает, кто я на самом деле. Хуже всего то, что она ввела в заблуждение социальных работников: она сказала им, что «переводная записка», выданная ей и Герману, когда «Лебенсборн» передал меня на их попечение, была утеряна во время нашего переезда в другую оккупационную зону в 1947 году. Однако в 1990-х годах я нашла этот документ, когда убирала ее комнату.

Даже сейчас мне трудно говорить о Гизеле плохо. В глубине души я все еще хочу верить, что она меня любила, хотя ее уже давно нет в живых. Но я постаралась отбросить эмоции и признать, что ее действия были не чем иным как предательством. Она сознательно скрыла от меня правду. Я была рада и даже счастлива узнать, что все эти годы меня кто-то искал, но мне было очень больно осознать, как этим поискам препятствовала женщина, которую я когда-то называла своей матерью.

* * *

В том же месяце я во второй раз посетила Словению. Я организовала свою поездку так, чтобы она совпала с ежегодной встречей украденных детей в Целе, а оттуда я собиралась отправиться в Рогашку-Слатину и снова встретиться с Марией Матко и ее семьей. Меня также снимали для программы немецкого телевидения: репортер договорился, чтобы я провела день с местными историками в Мариборе.

Уж не знаю, из-за присутствия камер или просто из-за того, что словенским властям удалось раскопать больше доказательств, но меня приняли гораздо теплее, чем два года назад, и встреча прошла куда более продуктивно. Наконец-то я узнала, что произошло в Целе, и правду об Эрике Матко.

Оккупация Югославии весной 1941 года началась для Германии успешно. Ее войска быстро продвигались по стране, и всего через десять дней, 16 апреля, югославское Верховное командование объявило о капитуляции. В тот же день гестапо вошло в Целе и начало арестовывать местных партизан. Три дня спустя прибыл лично Гиммлер и осмотрел старинную городскую тюрьму Стари Пискер. В последующие месяцы она использовалась для пыток и казней сотен бойцов Сопротивления.

Но в отличие от других стран, захваченных в результате немецкого блицкрига, Югославия не покорилась полностью. Харизматичный Иосип Тито организовал сопротивление. 4 июля 1941 года он тайно напечатал призыв восстать против нацистских оккупантов.

Народы Югославии: сербы, хорваты, словенцы, черногорцы, македонцы и другие! Настало время, пробил час, чтобы мы все, как один, поднялись в битве против захватчиков и наемников, убийц наших народов. Не дрогните перед лицом любого вражеского террора. Отвечайте на террор жестокими ударами по жизненно важным точкам фашистских оккупационных бандитов. Уничтожайте все – все, что приносит пользу фашистским захватчикам. Не позволяйте нашим железным дорогам перевозить оборудование и другие вещи, которые служат фашистским ордам… Рабочие, крестьяне, граждане и молодежь Югославии… сражайтесь против фашистских оккупационных орд, которые стремятся подчинить себе весь мир.

В результате развернулась масштабная партизанская кампания. К сентябрю 1941 года в Югославии действовало не менее 70 000 бойцов Сопротивления. Партизаны Тито применили классическую тактику «бей и беги», и, когда немцы предприняли крупное контрнаступление против повстанцев, они просто отступили в горы. В ответ на это (и на партизанскую деятельность во всех оккупированных странах) Гитлер выпустил директиву Nacht und Nebel. Эта фраза переводится как «ночь и туман», а на практике это был приказ убивать всех, кто осмелится выступить против нацистского правления. 7 декабря инструкции были разосланы командирам на местах.

На оккупированных территориях коммунистические элементы и другие враждебные Германии круги активизировали свои усилия против немецкого государства и оккупирующих держав…

Масштабы и опасность этих махинаций обязывают нас в качестве сдерживающего фактора принять суровые меры. В первую очередь следует применить следующие директивы.

1. На оккупированных территориях адекватным наказанием за преступления, совершенные против германского государства или оккупирующей державы, которые ставят под угрозу их безопасность или боеготовность, является смертная казнь.

2. Преступления, перечисленные в пункте 1, как правило, подлежат рассмотрению в оккупированных странах только в том случае, если существует вероятность вынесения смертного приговора преступнику или, по крайней мере, исполнителю преступления, и если судебный процесс и приведение приговора в исполнение могут быть завершены в очень короткие сроки. В противном случае правонарушители, по крайней мере исполнители преступлений, должны быть доставлены в Германию.

3. Доставленные в Германию заключенные подлежат военному разбирательству только в том случае, если этого требуют особые военные интересы. Если немецкие или иностранные власти наведут справки о таких заключенных, им следует сообщить, что они были арестованы, но что разбирательство не позволяет получить какую-либо дополнительную информацию.

4. Командиры на оккупированных территориях и судебные органы в рамках своей юрисдикции несут личную ответственность за соблюдение настоящего указа.

В тот же день Гиммлер выдал инструкции своему гестапо и СС.

После длительного рассмотрения фюрер принял решение изменить меры, принимаемые в отношении лиц, виновных в преступлениях против рейха или оккупационных сил на оккупированных территориях. Фюрер полагает, что в таких случаях наказание в виде каторжных работ или даже пожизненного заключения будет рассматриваться как признак слабости. Эффективное и долгосрочное сдерживающее воздействие может быть достигнуто только с помощью смертной казни или мер, которые оставят семью и население в неопределенности относительно судьбы преступника. Депортация в Германию служит этой цели.

Это был преднамеренный отказ от законов войны. Женевская конвенция или любые другие законы больше не защищали гражданское население оккупированных территорий. 12 декабря фельдмаршал Вильгельм Кейтель, начальник Верховного командования вооруженных сил Германии, издал собственный приказ, который усиливал директиву Гитлера для войск вермахта по всей территории расширенного германского рейха.

Эффективное и длительное устрашение может быть достигнуто либо смертной казнью, либо мерами, при которых родственники преступника не будут знать о его судьбе.

Чтобы на корню пресечь беспорядки, при первых признаках восстания должны применяться самые суровые меры. Следует также учитывать, что в рассматриваемых странах человеческая жизнь часто не имеет ценности. В качестве возмездия за жизнь немецкого солдата общим правилом должна быть смертная казнь 50–100 коммунистов. Способ казни должен производить устрашающее впечатление.

Но этим мерам не удалось запугать население и заставить его подчиниться. Партизанская армия Тито росла в численности и действовала все более эффективно. К середине 1942 года Гиммлер отдал приказ о еще более жестоких мерах противодействия сопротивлению. 25 июня он назначил обергруппенфюрера Эрвина Рёзенера, главу сил СС в регионе, ответственным за операции по борьбе с партизанами и приказал ему убить или заключить в тюрьму все семьи, подозреваемые в связях с повстанцами.

Рёзенер запланировал шесть отдельных Aktionen, или кампаний, в Нижней Штирии, с центром в Мариборе. В ходе первой из них, 22 июля 1942 года, были арестованы и доставлены в Целе 1000 человек. Мужчин разлучили с их семьями, сто из них выстроили в ряд у стен Стари Пискер и расстреляли без суда и следствия. Нацистские фотографы сняли эти убийства на пленку в качестве предупреждения партизанам. Снимки были напечатаны в студии местного фотографа: он тайно сделал копии и прятал их до конца войны. Держать эти фотографии в руках невероятно тяжело. Среди убитых в тот день был Игнац Матко. Был ли он одним из тел, лежавших у стены внутреннего двора, или его поднимали на носилках те, кого расстреляли со следующей группой?

Некоторых взрослых взяли в заложники, чтобы подчинить себе города и деревни во время проведения следующих Aktionen. Остальных отправили в концентрационные лагеря, такие как Освенцим, где они были убиты или умерли от голода и изнурительных работ. Их детей перевезли во Фронлайтен, в Австрию, для проведения расовых осмотров. Тех, кого признали подходящими арийцами (их было немного), забрали для германизации, остальных отправили в «учебные лагеря», где они подвергались жестокому обращению и страдали от голода и болезней.

Вторая кампания была запланирована на начало следующего месяца. Всем семьям из близлежащих деревень было приказано 3 августа явиться в школу в Целе. Иоганн и Хелена Матко были среди сотен семей, которые в то утро пришли на школьный двор со своими тремя детьми – Таней, Людвигом и Эрикой. Вооруженные до зубов солдаты быстро разделили их на три группы: мужчины, женщины и дети. Детей оттащили от родителей и завели внутрь.

И вновь фотограф запечатлел это событие. На одном снимке семьи выстроились в ряд у внешней стены; на другом запечатлен момент, когда их разделяют солдаты. Женщину в платке удерживает офицер вермахта, а второй солдат с винтовкой на плече стоит перед матерью с младенцем на руках. Кажется, она его умоляет. Третья фотография была сделана внутри школы: в грубом деревянном строении, устланном соломой, неизвестные раздевали детей и младенцев. Один маленький мальчик сопротивлялся изо всех сил; другие подчинялись, их глаза были пусты.

Глядя на эти фотографии, я испытала две совершенно разные эмоции. Где-то в переполненном дворе или среди малышей в классной комнате находилась Эрика Матко: эти зернистые черно-белые снимки запечатлели тот день, когда меня украли у моей семьи. Моей первой реакцией был страх. Это может прозвучать мелодраматично, но по моему телу пробежала дрожь, и меня охватило ощущение одиночества и беззащитности. Но были и злость, и гнев на людей, которые так обращались с детьми. Эти солдаты вырывали младенцев из рук матерей и запирали их в помещении, напоминающем стойло для скота.

Я всю жизнь старалась скрывать эмоции, старалась зарыть их поглубже, чтобы чувство покинутости, беспомощности и бессилия не поднялось на поверхность и не поглотило меня. Но эти фотографии разнесли вдребезги мою защиту. Я снова стала Эрикой.

Меня и других детей продержали в классной комнате два дня. Нас бегло оценили с точки зрения расовой ценности: светлые волосы, светлая кожа и голубые глаза считались признаком арийской крови, в то время как каштановые волосы и темная кожа или глаза были признаками никчемного славянского происхождения. Меня признали ценной, а Таню и Людвига отвергли. Их отправили на улицу и вернули родителям.

Арийцами были признаны в общей сложности 430 детей. Нас продержали в классной комнате, а затем отвезли на железнодорожную станцию. Дети постарше несли в корзинах младенцев, таких, как я. Немецкий Красный Крест (DRK) был там же и контролировал перевозку детей. Руководство DRK состояло из убежденных нацистов (они даже носили униформу и церемониальные кинжалы), но им подчинялась гражданская армия добровольцев. Я читала отчет одной из работниц, женщины по имени Анна Рат.

В 06:30 около 430 детей в возрасте от года до восемнадцати были доставлены автомобилями к железнодорожным путям. У детей была только ручная кладь – такая, которую они могли нести самостоятельно. На завтрак им выдали черный кофе и маленький кусочек хлеба.

Посадка прошла гладко. В 10:30 утра было объявлено о задержке на один час. Поезд тронулся, но ехал только до 14:45. Затем детям пришлось выдержать четырехчасовое ожидание: за это время ни Красный Крест, ни представители Национал-социалистической организации социального обеспечения народов не предоставили им никакой еды. Свежую воду приносил только сопровождавший поезд помощник DRK.

По прибытии во Фронлайтен помощникам DRK и маленьким детям (в возрасте от двух до пяти лет) пришлось идти пешком до лагеря для переселенцев и тащить чемоданы и узелки. Дети были полуголые и голодные, у некоторых были очень грязные подгузники. А одежды, чтобы их переодеть, не было. Они кричали и плакали.

Когда мы прибыли (в лагерь), детям пришлось ждать снова, потому что им еще не приготовили еду. Они были вынуждены оставаться во дворе и на лугу. Наконец, в 17:00 детей запустили в столовую. Шестнадцать сопровождающих помощников DRK, хотя и сами устали и жутко вымотались (они дежурили с 04:30), должны были присматривать за детьми, потому что весь персонал лагеря, за исключением четырех человек, был в отпуске.

Так нацисты обращались с детьми, которых они украли. Так началась моя жизнь среди них. Неудивительно, что я всю жизнь мучилась и страстно желала любви.

Во Фронлайтене нас подвергли очередным исследованиям. Эксперты Гиммлера по расовой ценности тыкали в нас пальцами, измеряли и записывали все наши данные, после чего распределяли нас по четырем категориям. Две первые категории предоставляли детям места в одном из домов «Лебенсборна»; остальные – путевки в лагерь перевоспитания. Среди тех, кто оценивал похищенных югославских детей, была Инге Фирмец, женщина-чиновница, которую судили и оправдали в Нюрнберге. Она действовала в соответствии с письменными инструкциями «брать только маленьких детей, не достигших школьного возраста». Но оказалось, что «Лебенсборн» был не единственной организацией, которая хотела нас заполучить. Чиновники из VoMi, агентства, созданного Гиммлером для «защиты» этнических немцев, проживающих за пределами старого рейха, хотели получить свою долю детей, которым предстояло стать будущими лидерами расы господ. Согласно показаниям, данным в Нюрнберге, «между VoMi и “Лебенсборном” разгорелась настоящая борьба за детей, и благодаря усилиям фрау Фирмец “Лебенсборн” в конце концов победил».

Я просмотрела все эти доказательства и в очередной раз подивилась решению судей в Нюрнберге оправдать Фирмец и других высокопоставленных чиновников «Лебенсборна». Она в буквальном смысле слова распоряжалась краденым: она решила судьбы сотен детей из всех оккупированных стран. Одних она направляла в программу, которая стирала их личность, а остальных – в лагеря, где многие из них погибли. Как эту женщину могли признать невиновной?

Меня перевели из Фронлайтена в другой лагерь, в Верденфельс, в окрестностях Регенсбурга в Баварии. В конце 1942 года «Лебенсборн» направил Эмили Эдельманн, мать Гизелы Хайденрайх, руководить дальнейшими тестами по расовому отбору. Должно быть, она признала меня пригодной: бумаги были подписаны, и меня отправили в Корен-Залис.

Это перемещение югославских детей было не последним. Документы, которые я видела в Мариборе, показали, что было проведено еще четыре акции, в ходе которых сотни других семей были вызваны в Целе для расового обследования, отбора и категоризации. Их тоже распределили по домам «Лебенсборна» и лагерям перевоспитания.

Чиновники, показавшие мне эти бумаги, сообщили мне еще одну новость. Иоганн и Хелена пришли на школьный двор с тремя детьми. Если верить записям, то, когда их отпустили, они вернулись домой с тремя детьми – Таней и Людвигом, а также маленькой девочкой по имени Эрика. Я знала, что моих сестру и брата вернули родителям, но кем был этот другой ребенок? Каким чудесным образом Эрика Матко оказалась одновременно в поезде до Фронлайтена и на обратном пути в Рогашку-Слатину с Иоганном и Хеленой? Это не имело никакого смысла.

Найти ответ мне помогла Мария Матко. На следующий день после моего визита в Марибор мы встретились у нее дома. После первоначального шока от результатов анализа ДНК она приняла тот факт, что я ее невестка. Теперь, с ее помощью, я наконец смогла собрать картину того, что со мной произошло.

В тот день, когда Иоганну и Хелене вернули детей, нацисты казнили нескольких подозреваемых в партизанстве в тюрьме Целе. Свидетели вспоминали, что семьи, ожидавшие снаружи школьного двора, слышали залпы от выстрелов. Дети убитых мужчин и женщин находились вместе со мной в классной комнате: некоторые из них в одночасье стали сиротами.

Когда Хелене вернули Таню и Людвига, она, вероятно, пожаловалась, что ее третий ребенок пропал. И немцы отдали ей осиротевшего младенца – чтобы успокоить ее или потому, что они не знали, что с ним делать. Это была девочка, которая выросла под именем Эрика Матко.

Меня разрывали на части одновременно боль, гнев и недоумение. Моя мать наверняка понимала, что ребенок, которого сунули ей в руки, не ее. Он иначе выглядел и пах по-другому, а мать никогда не перепутает запах своего ребенка. Так как же она согласилась на эту циничную подмену?

Единственное объяснение, которое приходит мне в голову, заключается в том, что она не осмелилась возмутиться и спорить. Она слышала залпы расстрельных команд и боялась за свою жизнь, а также за жизнь мужа и детей. Но рациональное понимание – это одно, а эмоции – совсем другое. Я почти шестьдесят лет терзалась неведением, кто я на самом деле. Последние семь лет я проходила долгий и мучительный путь, чтобы разгадать тайну своего прошлого и выяснить, как я из Эрики Матко превратилась в Ингрид фон Эльхафен.

Теперь я это знала. И мне не стало от этого легче.