Укоренение – это, пожалуй, самая важная и наименее осознаваемая потребность человеческой души.

Вернигероде находится на восточной окраине гор Гарц в самом сердце Германии, в Саксонии. Это тихое, живописное место – старинный городок, в котором по обе стороны реки Холтемме стоят фахверковые дома, а по мощеным улицам до сих пор грохочут повозки, запряженные лошадьми. И по виду, и по ощущениям это напоминает декорацию к волшебной сказке. Сюда могли бы поместить своих персонажей братья Гримм.

Но у Вернигероде есть и другая, гораздо менее уютная часть истории. На вершине крутого холма сразу за городом находятся руины «Хайм Гарца», одного из домов «Лебенсборна».

В конце лета 2005 года я поехала в Вернигероде, чтобы принять участие в создании новой организации. Lebensspuren («Следы жизни»). Это была первая официальная попытка объединить тех из нас, кто родился или вырос в рамках программы Гиммлера «Раса господ»: нашей целью было как оказать столь необходимую поддержку, так и начать процесс привлечения внимания общественности к «Лебенсборну». Без предрассудков и стыда, которые мешали понять, что с нами сотворили в его домах.

Это было долгое путешествие. Дорога протянулась более чем на 260 километров по лесам и полям центральной Германии. В пути у меня было время поразмыслить о том, как я сюда попала. Прошло более пяти лет с тех пор, как я приступила к поискам своих корней. За это время я выяснила очень много, и все же по-прежнему знала относительно мало.

За десять месяцев, прошедших с тех пор, как я получила результаты тестов, подтвердивших мою личность, я не добилась особого прогресса в выяснении того, как я попала в программу «Лебенсборн», и не осознавала в полной мере масштабы самого эксперимента. В этом я была далеко не одинока. Встреча в Хадамаре стала первым шагом для горстки детей из «Лебенсборна», которые встретились и поделились своими историями. У каждого из нас хранился крошечный фрагмент общей головоломки, но даже вместе мы не сумели собрать полную картину.

Название нашей новой организации было намеренным искажением слова «Лебенсборн»: если в представлении Гиммлера и в его языке это означало «Источник жизни», то наша ассоциация была способом выживших это объяснить. Но я осознавала возможную игру слов: этот средний слог, pur, был признанием нацистской одержимости расовой чистотой, которая стала причиной всех наших проблем.

В качестве заголовка устава мы выбрали особую цитату:

Лишенность корней – это, без сомнения, самая опасная болезнь, какой может быть подвержено человеческое сообщество. Лишенный корней – лишает их и других. Укорененный – не искореняет. Укоренение – это, пожалуй, самая важная и наименее осознаваемая потребность человеческой души.

Цитата принадлежит французскому философу и активистке Симоне Вейль. В начале 1930-х годов она боролась с фашизмом в Германии, а позже в качестве добровольца участвовала в гражданской войне в Испании на стороне республиканцев. В 1943 году она написала книгу под названием «Укоренение»[29], где исследовала социальные, культурные и духовные кризисы, подрывающие западную цивилизацию. Выбранная нами цитата из этой книги идеально отражала историю нашей жизни.

* * *

Гунтрам Вебер понравился мне с первого взгляда. Я познакомилась с ним на собрании Lebensspuren. Мы жили в одном гостевом доме, и нас объединял интерес к работе с молодежью: Гунтрам был преподавателем творческого письма и специализировался на помощи молодым людям из неблагополучных семей. Он был на два года младше меня, но на его лице отпечаталась боль, которую он носил в своей душе. Когда он поднялся, чтобы рассказать свою историю, его глаза наполнились слезами. Он описывал свою борьбу за право узнать правду о своем происхождении, а также непреодолимое желание убежать от нее.

Он вырос во вполне обычной на первый взгляд послевоенной немецкой семье. У него были родители, старшая сестра и младший брат. Но за закрытыми дверями все было совсем иначе.

Помню, в детстве я чувствовал, что я не совсем нормальный. Родственники словно испытывали неловкость при общении со мной, и постепенно стало ясно, что мужчина, которого я называл отцом, на самом деле мой отчим. Конечно, я захотел узнать, кто мой настоящий отец, но у нас дома эта тема была табуирована.

Мама успешно обучила родных скрывать правду за расплывчатыми заявлениями. «Шла война», – говорили они. «Все так запутанно! Мы редко виделись – лучше спроси у своей матери».

И только когда Гунтраму исполнилось тринадцать, его мать согласилась обсудить этот вопрос.

«Что ж, Гунтрам, – сказала она, – ты достаточно взрослый, чтобы знать правду о своем отце». Она назвала какое-то имя, сказала, когда у него день рождения и что она вышла за него замуж в 1938 году в прекрасный солнечный день, и что они ехали в церковь в повозке, запряженной лошадьми.

Во время войны он водил грузовик в люфтваффе, далеко от фронта, и погиб, подорвавшись на мине в Югославии. Она добавила, что он точно никого не убивал.

Но не нашлось ни документов, ни фотографий этого мужчины. Когда я стал настаивать, мама сказала, что не хочет больше о нем говорить, потому что это слишком больно.

История звучала очень правдоподобно. Гунтрам испытывал сомнения, но климат, царивший в немецком обществе 1950-х годов, активно препятствовал озвучиванию неудобных вопросов. Многим детям лгали о том, чем занимались их родители во время войны, и я по собственному опыту знала, что оспаривать эти заявления считалось «недопустимым».

Сомнения и любопытство не давали Гунтраму покоя. Иногда он подумывал поделиться своими соображениями с мамой, но так этого и не сделал. Отсутствие каких-либо фотографий или документов заставило его усомниться в истории водителя люфтваффе, который никогда не участвовал в боевых действиях. Он беспокоился, что его отец был нацистом и что именно это послужило причиной скрытности в его семье. Он начал изучать в зеркале черты своего лица и листать в школьной библиотеке учебники истории в поисках фотографии солдата, который мог бы быть его отцом, или женщин – охранников концлагерей, похожих на его мать. В какой-то страшный момент он даже убедил себя, что его отец – Йозеф Геббельс, рейхсминистр пропаганды и один из самых преданных последователей Гитлера. Примерно через год он сделал тревожное открытие.

В правом нижнем углу гардероба у моей матери был сейф. Однажды днем, когда ее не было дома, я в него заглянул. Я испытывал жуткие угрызения совести, понимал, что разрушаю доверие между нами, а она была моей единственной опорой в этом мире. Но я чувствовал, что у меня нет выбора.

Внутри сундука Гунтрам нашел первый ключ к разгадке своего происхождения: маленькую серебряную чашу. На ней была выгравирована надпись, не на шутку его встревожившая.

В то время мы были довольно бедной семьей. Моя мама, как и многие другие, потеряла во время войны все, тем более странным было обнаружить в доме серебряный предмет. Я осторожно взял чашу и увидел на ней свое христианское имя; однако моим вторым именем значилось «Генрих». А потом я перевернул ее и увидел еще одну надпись: «От твоего крестного отца, Генриха Гиммлера».

Гунтраму отчаянно хотелось расспросить маму о своей находке. Но, как и Гизела, его мать была скрытной, и он знал, как она будет недовольна, если узнает, что он рылся в ее вещах. Это так и осталось тайной, тревожащей и невысказанной.

В 1966 году он впервые услышал слово «Лебенсборн». Его старшей сестре понадобилось свидетельство о рождении, чтобы выйти замуж, и она была удивлена, обнаружив его отсутствие. Когда она спросила об этом у матери, та ответила уклончиво и заявила, что не знает, где оно лежит.

Ответ на запрос по месту рождения обескуражил: оказалось, сестра Гунтрама была незаконнорожденным ребенком армейского офицера. Ее документы сохранились, и, согласно им, она родилась в одном из домов «Лебенсборна». Из этого можно было сделать вывод, что Гунтрам тоже был ребенком «Лебенсборна». Однако вместо того чтобы расспросить свою мать, он предпочел уехать и перебрался в Соединенные Штаты. Там он прожил восемь лет, завел семью и выкинул из головы вопросы о своем прошлом.

Но когда его гражданская жена погибла в автокатастрофе, он вернулся в Германию с сыном. Вскоре загадка его появления на свет снова стала его терзать, и в 1982 году он, наконец, решился поговорить со своей матерью во время долгой поездки на машине, где, как он выразился, «она не могла от меня сбежать». Он съехал с дороги и заставил маму с ним поговорить.

Мама рассердилась, но произнесла три фразы, которые я не забуду никогда. Сначала она сказала: «Я не хочу об этом говорить». Потом попыталась помешать мне копаться в моем прошлом: «Люди станут поливать тебя грязью». В конце концов, увидев, что на меня это не действует, она пообещала записать для меня всю историю. Я поверил ей и почувствовал себя лучше. Я ждал, что она раскроет мне правду.

К сожалению, она этого так и не сделала. Ей было слишком тяжело открыть сыну правду: она умерла два года спустя, унеся свои секреты в могилу и оставив Гунтрама с чувством разочарования и злости в сердце. Как она однажды сказала, вспылив: «Отношения между матерью и ребенком – это борьба за власть». Гунтрам чувствовал, что в этой борьбе он проиграл.

Только в 2001 году, когда ему исполнилось пятьдесят восемь, он узнал, кем был его отец – не молодым солдатом, героически погибшим, как рассказывала мать, а генерал-майором СС, который курировал убийства десятков тысяч людей на территории нынешней западной Польши. В 1949 году он был признан виновным в военных преступлениях и приговорен польским судом к смертной казни, но бежал в Аргентину, где умер в 1970 году.

Мой отец был военным преступником. Человеком, который мог позволить себе все. И СС позволяло ему это. Полагаю, мать влюбилась во влиятельного военного, а не в человека как такового. Он умер мирно, и на похоронах старые товарищи, стоя у его могилы, подняли правую руку в нацистском приветствии. Тогда я понял, что расист – это навсегда.

В описании Гунтрамом своей жизни заключалась горькая ирония. Предполагалось, что его расово чистые гены ребенка «Лебенсборна» гарантировали, что он вырастет сильным, здоровым и уверенным в себе, будущим лидером расы господ. Вместо этого он более шестидесяти лет страдал от низкой самооценки, одиночества и неуверенности. В Вернигероде он признался, что единственное, что его поддерживало, это поиск других детей «Лебенсборна».

Для меня это стало настоящей отдушиной, хотя я так и не смог избавиться от чувства неполноценности. Может быть, лет через десять оно пройдет. Важно, чтобы другие дети в Германии и за рубежом услышали об этой группе, ведь это поможет всем нам.

Я полностью согласилась с Гунтрамом: организация Lebensspuren должна была стать достоянием общественности, чтобы другие мужчины и женщины, прошедшие через программу «Лебенсборн», связались с нами и, возможно, нашли хоть какое-то утешение. Но в 2005 году наша группа не была к этому готова: мы встретились в частном порядке, отчасти из-за чувства стыда, все еще связанного с нашим прошлым.

Хельга Карау стала в какой-то степени примером дихотомии, с которой сталкивались мы все: мы нуждаемся в поддержке и принятии и одновременно боремся с болезненными обстоятельствами своего рождения. Высокая и энергичная женщина, светловолосая, но выкрашенная в ярко-рыжий цвет, Хельга родилась в самом сердце нацистского режима. Во время войны ее мать, Маргарита, работала секретарем в кабинетах главного помощника Гитлера, Мартина Бормана, и Йозефа Геббельса. У нее сохранились воспоминания о том, как она росла в привилегиях и комфорте, в окружении важных на вид мужчин в накрахмаленной униформе.

В течение десятилетий, последовавших за падением Третьего рейха, Маргарита отказывалась говорить с Хельгой о войне, а уж тем более рассказывать ей об отце, которого она никогда не знала. Только после смерти Маргариты в 1993 году Хельга начала исследовать прошлое своей семьи. И пришла в ужас от того, что обнаружила.

Маргарита была ярой нацисткой, которая едва знала отца Хельги. Он был офицером немецкой армии, они познакомились в июне 1940 года на вечеринке по поводу завоевания Гитлером Франции. У них случилась интрижка на одну ночь, в результате которой Маргарита забеременела. Она была идеальной кандидаткой для программы Гиммлера «Раса господ»: политически убежденная, расово чистая и ожидающая внебрачного ребенка от такого же арийского немецкого солдата. Девять месяцев спустя Хельга родилась в главном доме «Лебенсборна» в Штайнхёринге вблизи Мюнхена.

Когда Хельге было три месяца, Маргарита ушла из дома и вернулась на работу в Министерство пропаганды Геббельса. Хельгу передали приемным родителям: ее новый отец оказался высокопоставленным нацистским чиновником в оккупированном польском городе Лодзь. Здесь, как полагала Хельга, он помогал руководить отравлением газом тысяч евреев в близлежащем концентрационном лагере Хелмно.

Первые четыре года своей жизни я была окружена нацистской элитой и находилась под ее влиянием. Я была тесно связана с убийцами.

В конце войны, в отличие от многих детей «Лебенсборна», Хельгу отправили обратно в Мюнхен, к Маргарите. Здесь по иронии судьбы она столкнулась с последствиями, связанными с одержимостью Гиммлера нордическими чертами лица. Хотя город и его окрестности были родиной нацизма, большинство баварцев – темноволосые. Поэтому как раз те самые расовые особенности, которые ценились в «Лебенсборне», делали Хельгу заметной и особенной.

Я была крупной блондинкой, арийкой, непохожей на южных немцев, и все спрашивали меня, откуда я родом. Я не могла им ответить.

Единственным документом, которым располагала Хельга, было загадочное свидетельство о рождении из «Дома матери и ребенка СС». В нем было указано имя ее матери, но имя отца отсутствовало. Маргарита Карау также не желала помчь дочери разобраться в ситуации. Она намеренно скрывала правду и сказала только, что отец Хельги был солдатом и что он погиб на войне. Она также неохотно обсуждала то, чем она занималась на службе у Гитлера. Как и большинство немцев того поколения, Маргарита предпочла забыть о нацистах.

Когда Маргарита умерла в 1993 году, Хельга начала расследование. Она обнаружила нацистские файлы, в которых содержалась подробная информация о ее приемном отце и преступлениях, которые он совершил, участвуя в «окончательном решении». Но в документах отсутствовали упоминания о ее биологическом отце. Затем, в 1994 году, ей позвонил некий мужчина и рассказал, что он был офицером вермахта в Париже и провел с Маргаритой одну-единственную страстную ночь. Сейчас у него был рак в терминальной стадии, и он хотел связаться со своей дочерью. Для Хельги это был горько-сладкий момент: она наконец-то нашла своего настоящего отца, но только он был уже при смерти. Она решила максимально использовать оставшееся у них время и посвятила себя круглосуточному уходу за ним.

После войны ее отец сделал очень успешную карьеру в сфере недвижимости и стал мультимиллионером. Хельга, его старшая дочь, могла унаследовать хотя бы часть его состояния. Но когда он умер, она столкнулась с другим наследием своего прошлого. Ее отец не оставил завещания: вскоре после его похорон Хельга получила письмо от его адвокатов, в котором говорилось, что, поскольку она рождена вне брака, то по закону ничего не унаследует.

С тех пор Хельга находила некоторое утешение в посещении места своего рождения, дома «Лебенсборн» в Штайнхёринге. Но так и не примирилась со своей идентичностью и постоянно беспокоилась, что люди решат, будто она нацистка, как ее мать и отчим.

Я выросла в обществе убийц. Быть ребенком «Лебенсборна» мне стыдно до сих пор.

Стыд – слово, которое омрачило жизни стольких людей, ставших частью плана Гиммлера по созданию новой расы господ. Чем больше я слышала о тех, кто родился в «Лебенсборне», а не был похищен, тем счастливее становилась оттого, что была одним из Banditenkinder, детей отважных партизан, которые боролись против нацистского режима.

Гизеле Хайденрайх, высокой женщине из Баварии с ярко выраженными арийскими чертами, было четыре года, когда она впервые столкнулась со стыдом и позором. Она случайно услышала, как дядя обозвал ее «выродок СС». Она была семейным психотерапевтом, и я с интересом отметила этот факт. Детей «Лебенсборна» объединяет одна общая черта: случайно или намеренно многие из нас выбрали профессии, в которых помогали другим преодолевать проблемы, одновременно борясь с собственными.

Гизела в красках описала замешательство и смятение, от которого страдала всю жизнь, и паутину лжи, омрачившую ее детство. Ее матерью была Эмили Эдельманн, секретарь «Лебенсборна». Она давала показания в Нюрнберге и отвечала за поиск приемных родителей для детей, похищенных из оккупированных стран.

Как и многие из тех, кто стал частью программы «Лебенсборн», Эмили вела себя скрытно и часто лгала. Сначала она заставила Гизелу поверить, что она ей не мать, а тетя. Позже она призналась, что это неправда, и рассказала дочери, что забеременела от женатого мужчины. Эсэсовцы отправили ее в оккупированную Норвегию, чтобы она родила там в доме матери и ребенка недалеко от Осло. Несколько месяцев спустя Эмили привезла Гизелу в Германию.

На протяжении всего детства Гизелы ее мать отказывалась отвечать на какие-либо вопросы о войне. Только после смерти Эмили Гизела осознала, насколько тесно ее мать была связана с нацистами. Она обнаружила пачку любовных писем, которые написал Эмили некий Хорст Вагнер, директор отдела по «еврейским делам» Министерства иностранных дел рейха и его связующее звено с СС. В этой роли он помогал проводить облавы, депортацию и истребление как немецких, так и иностранных евреев. Их любовный роман перерос в серьезные отношения, пара даже подумывала официально записать Вагнера отчимом Гизелы. Их связь продолжалась и после падения рейха, когда его арестовали американцы, и он предстал перед судом в Нюрнберге. Но прежде чем его привлекли к ответственности, он сбежал по одной из печально известных «крысиных троп» (тайных путей побега нацистских военных преступников) в Южную Америку.

Какими бы шокирующими ни были эти отношения, они ничуть не приблизили Гизелу к разгадке тайны личности ее отца. Она продолжала его искать и много лет спустя, наконец, нашла. Он был начальником школы офицеров СС в Бад-Тёльце в Баварии. Ее собственная реакция на их воссоединение удивила ее и помогла понять, как многие немцы смогли спокойно жить, зная о преступлениях, совершенных нацистами:

Впервые я увидела его на платформе вокзала. Я бросилась в его объятия и подумала только: «У меня есть отец». В тот момент я полностью оправдала в своей душе человека, которым, как я знала, он был. И никогда не спрашивала его о том, чем он занимался. Моя собственная реакция – реакция образованного взрослого человека, знакомого с программой «Лебенсборн», – помогла мне понять, как люди в те дни закрывали глаза на происходящее и игнорировали все ужасы того времени.

Гизела привнесла в нашу группу решимость реабилитировать детей «Лебенсборна». Отчасти это было связано с ее опытом послевоенного обращения с норвежскими младенцами, родившимися в домах программы. Как я услышала на встрече в Хадамаре, ненависть норвежцев к оккупационным немецким войскам привела к дискриминации 8000 детей, таких как Гизела, родившихся в домах «Лебенсборна». Сначала послевоенное правительство Осло пыталось отправить их в Германию. Когда этот план провалился, многих из них заперли в психиатрических лечебницах или детских домах.

Гизела считала, что подобная ненависть и преследования были вызваны национальным чувством вины Норвегии за то, что она была оккупирована, стыдом за то, что ее лидеры сотрудничали с нацистами, и, прежде всего, лживыми слухами, будто дома «Лебенсборна» являются «фермами воспроизводства СС». За три года до этого норвежское правительство незаметно выплатило в среднем по 24 000 евро компенсации каждому, кто в детском возрасте стал жертвой этой программы. Теперь, по мнению Гизелы, пришло время положить конец лжи и дискриминации.

Давно пора сказать правду. Слишком много говорилось о нацистских младенцах, о женщинах, которых держали в качестве подружек для эсэсовцев, и о высоких блондинах, которых разводили, как скот. Холокост был направлен на уничтожение так называемых низших рас. «Лебенсборн» был обратной стороной медали: идея программы заключалась в том, чтобы любыми доступными средствами способствовать развитию арийской расы.

Я поняла, что, как и все остальные дети «Лебенсборна», испытываю глубокую неуверенность в собственной идентичности. Пора положить этому конец.

Истории этих «чистокровных» арийских детей были душераздирающими. Но они являлись только частью общей картины: на первом, вводном собрании Lebensspuren присутствовали и другие. Как и я, они не были рождены в рамках программы Гиммлера, но были вынуждены в ней участвовать. Их рассказы помогли мне понять, по какому принципу она работала.

Случившееся с Барбарой Пациоркевич можно назвать типичным. Она родилась в 1938 году в Гдыне, недалеко от Гданьска, в Польше. Ее фамилия была Гайзлер, но из-за того, что ее мать умерла, а отец исчез, ее с сестрой разлучили, отправив жить к разным бабушкам и дедушкам.

Гданьск находился в оккупированной Германией части Польши, и нацисты переименовали его в Данциг. В 1942 году, когда Барбаре было четыре года, Управление по делам молодежи издало распоряжение, чтобы всех детей доставляли в региональное управление по делам молодежи в Лодзи. Бабушка привела туда Барбару и была вынуждена оставить ее там.

В центре было много детей. Каждого измеряли (голова, грудь и бедра) и взвешивали. Их лица фотографировали с трех ракурсов. Все эти осмотры проводили «расовые эксперты» Гиммлера: они искали подходящих в расовом отношении детей для германизации. Барбара была блондинкой и выглядела как представительница нордической расы. Она сменила целую череду разных домов в Лодзи.

Здесь меня подвергли еще большему количеству тестов; им не было ни конца ни края. Нам под страхом наказания запрещали говорить по-польски. Мы все плакали.

Рассказ Барбары о ее похищении был похож на все те истории, которые мне довелось слышать. Но ее воспоминания о жизни в доме «Лебенсборна» в Бад-Польцине натолкнули меня на мысли о том, каким мог быть мой собственный опыт.

Именно с этого и начинаются мои воспоминания. Я точно помню, где нас держали, в каких условиях и как с нами обращались. Существовало разделение между нами, похищенными детьми, и теми, кто родился в этом доме.

Похищенных детей держали на первом этаже. Родившиеся в приюте младенцы содержались этажом выше, и нам не разрешали с ними общаться. Точно так же персонал, который ухаживал за этими младенцами, не имел права общаться с персоналом, отвечающим за нас. Как будто существовала иерархия ценности: очевидно, нацисты считали своих младенцев выше по рангу, чем нас, детей, привезенных сюда для германизации.

В доме нас постоянно подвергали медицинским обследованиям, это происходило чуть ли не каждый день. Нас собирали в большой комнате на первом этаже с большими окнами во всю полукруглую стену. Уже будучи взрослой, я там побывала: эта комната существует и сейчас выглядит почти так же, как и тогда. Там царила зловещая атмосфера. Нас по одному отводили в боковую комнату, где врач ставил нам уколы. Наверное, это были транквилизаторы, которые должны были нас успокоить: другой причины я не вижу. Мы были в ужасе от этих инъекций. В той комнате все дети плакали, и никто не смеялся.

Даже для таких драгоценных арийских младенцев, как Гунтрам Вебер, режим в домах «Лебенсборна» был строгим и суровым. Их разлучали с матерями сразу после рождения и держали порознь в течение следующих двадцати четырех часов. После этого им разрешалось быть вместе всего двадцать минут каждые четыре часа, но даже в течение этого короткого времени сотрудники СС настоятельно не рекомендовали матерям ласкать детей или с ними разговаривать.

За детьми постарше постоянно наблюдали, об их поведении составляли отчеты. Нечистоплотность, ночное недержание мочи, метеоризм, обгрызание ногтей и мастурбация (мальчикам постарше по прибытии сообщали, что это запрещено) являлись достаточным поводом для исключения. Провинившихся отправляли в лагеря принудительного воспитания, где с ними жестоко обращались и использовали в качестве рабской рабочей силы.

Этот спартанский режим был призван воспитать сильных и безжалостных будущих лидеров расы господ. Но детям нужна любовь, а не жесткая дисциплина. Барбара Пациоркевич отчетливо помнила, как эти правила часто приводили к результату, противоположному целям Гиммлера.

Дети часто мочились в постель от страха. По утрам, когда это обнаруживалось, их били. Даже если описался только один, наказывали всех.

Общий план Гиммлера был одинаков для обеих категорий детей «Лебенсборна». На время войны их по возможности старались передать тщательно проверенным приемным родителям, которые воспитывали бы их как образцовых арийцев. После окончательной победы Германии мальчиков должны были отправить в элитные школы – сеть управляемых СС национальных политических школ Nationalpolitische Erziehungsanstalten, – где они получили бы хорошую физическую и политическую подготовку. Девочкам предстояло отправиться в школы, управляемые Bund Deutscher Mädel (Союз немецких девушек, женский аналог гитлерюгенда), и подготовить их к роли домохозяек и матерей.

Барбара также раскрыла секрет, как именно «Лебенсборн» скрывал истинное происхождение детей, похищенных с оккупированных территорий. Сначала обрывали всю связь с родной страной, запрещая детям говорить на своем языке; затем потенциальным приемным родителям сообщали, что эти дети – сироты погибших немецких солдат. Руководившие программой (те, кто был обвинен, а затем оправдан на Нюрнбергском процессе) знали, что это ложь, но приказ Гиммлера ясно давал понять, что для таких детей, как Барбара и я, должны быть стерты все указания на нашу прежнюю жизнь, будь то в Польше или Югославии.

Приемные родители Барбары были родом из Лемго в земле Северный Рейн-Вестфалия. Россманнам было за пятьдесят. Двух их взрослых сыновей призвали в вермахт, а их дочь в девять лет умерла от скарлатины. Никто из них, насколько удалось выяснить Барбаре, не являлся членом нацистской партии. Господин Россманн был директором школы, а его жена – домохозяйкой.

Они были добрыми и сердечными людьми, которые мечтали о ребенке, который заменил бы им потерянную дочь, но даже в раннем детстве Барбара чувствовала себя в их семье не в своей тарелке. Ее мучили кошмары; ей представлялось, как неизвестные мужчины проникают через открытое окно и похищают ее.

Дома всегда царила атмосфера неловкости и беспокойства. Когда я входила в комнату, все замолкали. И я всегда задавалась вопросом: «Что со мной не так? Из-за чего это происходит?»

В Польше бабушка Барбары не теряла надежды найти внучку. В конце войны она обратилась в Красный Крест, и там обнаружились документы, в которых значилось, где живет Барбара. Вскоре после этого ее забрали из приемной семьи и поместили во временный детский дом, находящийся в ведении британской армии. Через полгода ее посадили на поезд в Польшу. Ей было одиннадцать, и ей никогда не рассказывали ни о ее биологических родителях, ни о том, что она не самый обычный немецкий ребенок.

Я была жутко напугана и растеряна: я все еще думала, что Россманны – мои настоящие родители, и я ничего не знала о Польше. Для меня эта страна ничего не значила. Я не говорила по-польски и даже не знала, что у меня есть бабушка. Все это казалось ужасным путешествием в неизвестность.

Я осознала, что никогда не задумывалась о том, что случилось с другими украденными детьми после окончания войны. Мне никогда не приходило в голову, что некоторых детей могли разыскать и вернуть в страну, которую они не помнили. История Барбары заставила меня задуматься, хотела бы я вернуться в Югославию, будь у меня выбор.

Путешествие в Польшу казалось бесконечным. Поезд иногда по несколько дней простаивал на запасном пути. И вдруг люди вокруг закричали «Польша! Польша!», и все выглядели счастливыми. Я же по прибытии не испытала никакой радости.

Нас отвезли в лагерь Красного Креста в Катовице. Там царил хаос, люди бегали, суетились и выкрикивали имена. Моя бабушка прислала моего дядю, и он звал меня, но я понятия не имела, кто он такой и что говорит, потому что он говорил по-польски. Только когда он крикнул «Гайзлер/Россманн», я догадалась, что речь идет обо мне. И еще в тот момент я поняла, что полностью утратила свою идентичность.

На руинах послевоенной Польши, страны, у которой были все основания ненавидеть Германию, Барбара чувствовала себя потерянной и изолированной. Ее дядя и его жена находились в нацистском исправительно-трудовом лагере вместе со старшими детьми. Они были похищены из Гдыни, но не считались расово ценными.

Барбаре показали бывший концентрационный лагерь Штуттгоф под Гданьском. Дядя заставил ее посмотреть на груды детской обуви и газовые камеры: здесь погибло 85 000 человек, и он хотел, чтобы она увидела и осознала, что натворили немцы. Но она продолжала считать себя немкой. И не верила тому, что говорил дядя.

Я думала, все немцы хорошие: меня так воспитали. В школе стало еще хуже: дети играли на детской площадке в игры, злодеем в которых неизменно выступал Гитлер. Поскольку я была немкой, меня всегда назначали Гитлером, но я не возражала. В своем невежестве я с гордостью кричала, что Гитлер – мой дядя.

Я всегда думала, что произошла ужасная ошибка: меня приняли за кого-то другого, и поэтому такая хорошая немецкая девочка, как я, оказалась в таком странном месте.

Барбара Пациоркевич говорила спокойно и с достоинством. Но, слушая ее рассказ, я осознала правильность выбора нашего девиза Lebensspuren. Как подметила Симона Вейль, все мы по-прежнему отчаянно искали свои корни и хотели с ними соединиться. Достичь этого было невозможно (поскольку «Лебенсборн» стер нашу первоначальную идентичность, а приемные семьи часто набрасывают покров тайны), и это понимание десятилетиями разъедало ткань нашей жизни. Барбара говорила от имени всех нас, когда рассказывала, как это повлияло на нее и насколько важна наша новая организация.

На протяжении всей своей жизни я никогда не чувствовала себя достаточно хорошей – и при этом я не знала, кто я и откуда родом. Это очень больно и ранит изнутри. У меня всегда было много вопросов, но до недавнего времени спросить было некого. Теперь я хочу об этом поговорить, хотя это и причиняет боль. Нужно, чтобы мир помнил об этих отвратительных кражах детей и о тестах на расовую ценность. Это не должно повториться. Никогда.

Вопрос лишь в том, как этого добиться. На нашей первой встрече нас было всего несколько десятков человек (лишь малая часть тех, кто родился в «Лебенсборне» или был похищен), и уже тогда стало ясно, что между нами существуют различия. Некоторые считали, что нам следует выйти из тени и провести пресс-конференцию; другие хотели сосредоточиться на создании мемориала в Вернигероде, на месте бывшего дома «Лебенсборна». Я почувствовала, что в ближайшие годы мне предстоит столкнуться с массой трудностей.