«Лебенсборн» несет ответственность, среди прочего, за похищение иностранных детей с целью германизации… Множество чешских, польских, югославских и норвежских детей отобрали у их родителей.

Когда я отправилась в Нюрнберг, расположенный в пятистах километрах к югу, стояла весна 2003 года.

Нюрнберг – темное сердце национал-социализма. С 1927 по 1938 год Гитлер проводил в этом городе незабываемые факельные митинги. Представьте себе стройные ряды десятков тысяч сторонников, выкрикивающих «Зиг хайль» под океаном знамен со свастикой, запечатленных в мелодраматических пропагандистских фильмах. А в 1935 году здесь были приняты расовые законы, положившие начало Холокосту.

Для нацистской партии расположение Нюрнберга в центре страны каким-то мистическим образом символизировало связь между Третьим рейхом и предполагаемыми арийскими сверхлюдьми из воображения Гиммлера. Коме того, город был сильно укреплен и одним из последних пал под натиском союзных войск в заключительные недели войны. Несмотря на регулярные бомбардировки, уничтожившие 90% средневекового центра, город был взят только после четырех дней ожесточенных уличных боев.

Три главные союзные державы – Советский Союз, Великобритания и США – давно планировали устроить публичные судебные процессы над нацистскими лидерами, еще до окончания войны. 1 ноября 1943 года они опубликовали совместную «Декларацию о зверствах немцев в оккупированной Европе», в которой содержалось «полное предупреждение» о том, что после победы над нацистами союзники будут «преследовать их до края земли… чтобы свершить правосудие».

Следующие полтора года, по мере того как их армии медленно приближали свою победу, юристы и политики из всех трех стран разрабатывали ряд новаторских правовых принципов, в соответствии с которыми нацистские лидеры могли быть привлечены к ответственности за военные преступления и преступления против человечности. Когда война закончилась, остался лишь один вопрос: где проводить слушания.

Лейпциг и Люксембург рассмотрели – и сразу отвергли. Советский Союз отдавал предпочтение Берлину – «столице фашистских заговорщиков» – как подходящему символическому месту, но город был сильно разрушен и практически непригоден для этого. Решение выбрать Нюрнберг основывалось на двух ключевых факторах. Его роль в нацистской пропагандистской машине сделала его подходящим местом для отправления образцового правосудия. А что еще более важно, его просторный Дворец правосудия пережил войну почти без потерь, а в его зданиях располагалась просторная тюрьма.

В ноябре 1945 года оставшиеся в живых лидеры Третьего рейха были доставлены в камеры под залом суда. Сам Гитлер обманул правосудие, покончив с собой в бункере фюрера на фоне охваченного огнем и превратившегося в руины Берлина. Гиммлер тоже струсил и, находясь в плену, проглотил капсулу с цианистым калием. Но двадцать два других человека, включая рейхсмаршала Германа Геринга и заместителя фюрера Рудольфа Гесса, предстали перед Международным военным трибуналом и были привлечены к ответственности за преступления нацистского режима. Спустя одиннадцать месяцев судьи, по одному от Франции, Великобритании, Америки и Советского Союза, вынесли вердикты. Двенадцать обвиняемых приговорили к смертной казни; семеро получили тюремные сроки от десяти лет до пожизненного заключения; трое были оправданы (два судебных процесса не состоялись, поскольку один подсудимый покончил с собой, а другой был признан негодным к судебному разбирательству). 16 октября 1946 года казни были приведены в исполнение в спортивном зале, пристроенном к зданию суда.

Именно в это запретное здание я направлялась весенним утром 2003 года. Причиной моего путешествия был не сам знаменитый судебный процесс, а гораздо менее известное слушание, проходившее там же.

Хотя союзники изначально планировали провести длительную серию совместных трибуналов, надвигающаяся холодная война и замораживание отношений между Востоком и Западом сделали это невозможным. Пока продолжался основной судебный процесс, Соединенные Штаты приняли одностороннее решение самостоятельно организовать последующие слушания в отношении так называемых нацистов второго эшелона. В результате в период с 1946 по 1949 год была проведена серия из двенадцати отдельных судебных процессов, по которым были предъявлены обвинения в общем 183 подсудимым. Среди них были и руководители «Лебенсборна».

Через несколько дней после возвращения домой из Хадамара я написала в офис, где хранились протоколы нюрнбергских трибуналов. Учитывая мой предыдущий опыт работы с немецкими официальными архивами, я не слишком рассчитывала на ответ и была приятно удивлена, когда получила письмо от архивариусов. В нем говорилось, что есть целая коробка, набитая соответствующими документами, и что при желании я могу с ними ознакомиться.

Оказалось, что документы относятся к делу восьми последующих судебных разбирательств. Официально дело называлось «Соединенные Штаты Америки против Ульриха Грейфельта и других», но чаще его называли «Дело RuSHA», поскольку все четырнадцать обвиняемых занимали руководящие должности в Rasse-und-Siedlungshauptamt (RuSHA), Главном управлении по делам расы и колонизации, которое было создано Гиммлером для защиты расовой чистоты СС и которое затем стало управлять «Лебенсборном».

Я начала с изучения официального обвинительного заключения, предъявленного 10 марта 1948 года. Оно было длинным и подробным – четырнадцать страниц мелким шрифтом, с обвинениями по трем отдельным разделам: преступления против человечности, военные преступления и членство в СС, которая была объявлена преступной организацией. Заключение начиналось с мрачного, бескомпромиссного утверждения:

В период с сентября 1939 по апрель 1945 года все подсудимые по настоящему делу совершили преступления против человечности… Целью программы было укрепление немецкой нации и так называемой арийской расы…

Главное управление СС по делам расы и колонизации (RuSHA) отвечало, среди прочего, за проведение расовых экзаменов. Эти экспертизы проводились лидерами RuS… или их сотрудниками, называемыми расовыми экспертами (Eignungsprüfer) в связи с… похищением детей, пригодных для германизации… «Лебенсборн» отвечал, в частности, за похищение иностранных детей с целью германизации.

Читать эти слова было страшно. Холодным юридическим языком судебного протокола излагалась суть организации, которая заботилась обо мне – если уместно так выразиться – в мои ранние годы. Далее в обвинительном заключении излагались как мотивы создания программы, так и страны, в которых она действовала.

Был разработан обширный план похищения расово ценных детей-иностранцев. Этот план преследовал двойную цель – ослабить вражеские народы и увеличить численность населения Германии. Он также использовался как метод возмездия и запугивания в оккупированных странах. В годы войны множество чешских, польских, югославских и норвежских детей были отобраны у своих родителей или опекунов и разбиты по категориям в соответствии с их расовой ценностью.

Я отметила указанные в обвинениях страны: поскольку документы, которые я нашла в бумагах Гизелы, указывали на то, что меня привезли в рейх для германизации, существовала вероятность, что я родом из Чехословакии, Польши, Югославии или даже Норвегии; хотя насчет последней я почему-то сомневалась. Возможно, в остальных бумагах из судебной папки с материалами «Дела 8» нашлись бы более важные улики.

Прежде чем я успела до них добраться, мое внимание привлек список имен обвиняемых. На скамье подсудимых в Нюрнберге оказались четверо высших руководителей «Лебенсборна», трое мужчин и одна женщина. Их роли и звания были четко прописаны.

МАКС ЗОЛЬМАН – штандартенфюрер (полковник) СС; начальник «Лебенсборна».

ГРЕГОР ЭБНЕР – оберфюрер (старший полковник) СС. Начальник главного санитарного управления «Лебенсборна».

ИНГЕ ФИРМЕЦ – заместитель начальника главного управления «А» «Лебенсборна».

Увидев четвертое имя, я замерла.

ГЮНТЕР ТЕШ – штурмбанфюрер (майор) СС; начальник главного юридического управления «Лебенсборна».

Это имя я знала. Штурмбанфюрер Теш подписал договор, на основании которого меня передали Герману и Гизеле. Человека, который организовал мою передачу на воспитание, в Нюрнберге обвинили в преступлениях против человечности.

Я снова повернулась к устрашающе огромной коробке с бумагами. Судебный процесс длился пятьдесят семь дней, были изучены почти 2000 вещественных доказательств и заслушаны показания 116 свидетелей обвинения или защиты, а печатный отчет составил 4780 страниц. Невероятно! Я уже сомневалась, что мне хватит трех дней, которые я планировала провести в Нюрнберге.

Главный обвинитель, американский военный юрист по имени Телфорд Тейлор, начал с изложения предыстории предъявленных обвинений. Как я узнала в Хадамаре, программа похищения и германизации «Лебенсборна» с самого начала являлась неотъемлемой частью плана нацистов по искоренению тех, кого они считали низшими расами.

После того как Третий рейх развязал агрессивные войны, стало возможным применить эти пагубные принципы на практике. К середине 1940 года был реализован вполне определенный план. Об этом свидетельствует составленный Гиммлером сверхсекретный документ, озаглавленный «Размышления об обращении с представителями других рас на Востоке».

Я никогда не слышала об этом документе, но, как продолжал рассказывать суду бригадный генерал Тейлор, он был настолько секретным, что Гиммлер дал указание не копировать и не показывать его никому, кроме узкого ближайшего круга Гитлера и самых высокопоставленных партийных лидеров. Процитировав раздел, в котором рейхсфюрер выразил надежду на то, что «такое понятие, как евреи, будет полностью уничтожено», Тейлор зачитал в протоколе судебного процесса раздел плана Гиммлера по похищению тех, кого считали чистокровными арийскими детьми.

Родителям таких детей хорошей крови будет предложено отдать своего ребенка. Тогда они, вероятно, больше не будут производить детей. Следовательно, исчезнет опасность того, что народ Востока, эти «недочеловеки», получит класс лидеров, который, поскольку он будет равен нам, будет представлять для нас опасность…

Если мы признаем такого ребенка нашей крови, родители будут уведомлены о том, что ребенка отправили в школу в Германии и что он навсегда останется в Германии.

Польша стала первой страной, захваченной нацистами. Она стала испытательным полигоном для похищений в рамках программы «Лебенсборн». Суду было предъявлено письмо от 18 июня 1941 года, в котором Гиммлер изложил свои инструкции.

По моему мнению, было бы целесообразно, если бы маленькие дети из польских семей, демонстрирующие выдающиеся расовые характеристики, были взяты нами на воспитание в специальные детские учреждения и детские дома, которые не должны быть слишком большими.

Через полгода должно быть получено генеалогическое древо и документы о происхождении тех детей, которые окажутся приемлемыми. А еще через год следует рассмотреть возможность передачи таких детей в качестве приемных в бездетные, расово ценные семьи.

Полгода спустя он издал новый указ, в котором подробно описал, как похищения должны осуществляться на практике и как зерна потенциальных расово ценных детей следует отделять от плевел их родителей, многие из которых, как он признавал, были активными противниками нацистской оккупации.

Лица, которым предъявлены серьезные политические обвинения, не будут включены в акцию по переселению (эвфемизм рейхсфюрера для обозначения массового похищения детей). Их имена также должны быть переданы высшими руководителями СС и полиции в компетентное Главное управление государственной полиции для передачи в концентрационный лагерь… В таких случаях детей следует разлучить с их родителями…

Высшему руководству СС и полиции следует обратить особое внимание на то, чтобы германизация детей не пострадала в результате пагубного влияния родителей.

Если будет установлено, что такое пагубное влияние существует, и если его невозможно устранить с помощью принудительных мер со стороны государственной полиции, то для детей должны быть найдены помещения в семьях, безупречных с политической и идеологической точек зрения. Такие семьи должны быть готовы взять детей под опеку, без оговорок и из любви к хорошей крови, присутствующей в этих детях, и обращаться с ними как со своими родными детьми.

Также в протокол судебного процесса были включены директивы Гиммлера о судьбе отдельных польских семей, которые не соответствовали нацистским стандартам расовой ценности:

Брунгильда Мушински должна быть взята под защиту[25]. Двое ее детей, четырех и семи лет, должны быть стерилизованы и отданы на воспитание приемным родителям.

Ингеборг фон Авенариус также должна быть взята под защиту. Ее дети после стерилизации тоже должны быть переданы приемным родителям.

Суду была представлена стенограмма речи Гиммлера, произнесенной в октябре 1943 года, в которой он оправдывал эти ужасающие приказы:

Я считаю, что, имея дело с представителями другой страны, особенно славянской национальности, мы не должны судить о них с нашей, немецкой точки зрения, и не должны наделять их достойными немецкими мыслями и логическими выводами, на которые они не способны, но мы должны принимать их такими, какие они есть.

Очевидно, что в таком смешении народов всегда найдутся какие-то расово достойные персоны. Поэтому я считаю, что наш долг – забрать их детей к себе, вырвать их из привычного окружения, при необходимости похитив их. Мы либо отвоевываем любую хорошую кровь, которую сможем использовать для себя, и даем ей место в нашем народе, либо уничтожаем эту кровь.

Таким образом, дети Польши – по крайней мере светловолосые, голубоглазые, которые соответствовали представлениям нацистов о «ценных арийских качествах», – вырывались из своих семей и отправлялись в лагеря временного содержания. Здесь обученные «расовые эксперты» открывали кабинеты, в которых измеряли, прощупывали и оценивали тысячи детей, доставленных к ним эсэсовцами. Их оценка была окончательной и неоспоримой. В постановлении RuSHA прямо говорилось:

Расовый приговор, вынесенный… экспертом, не может быть изменен ни одним ведомством. Заключение эксперта – это такой же экспертный диагноз, как и заключение врача.

Отобранные дети передавались в «Лебенсборн». В коробке с папками лежали записи: аккуратно отпечатанные на машинке листы бумаги с именами тех, кого забрали из семей и отправили в сеть домов матери и ребенка по всей Германии. Я закрыла глаза и представила себе эту сцену: железнодорожные станции, наводненные тысячами детей без сопровождения взрослых. Их запихивают, как скот, в грузовики и вагоны, и некому позаботиться о них в пути.

В этот момент, как ни странно, я ухватила обрывок воспоминания: я об этом не помнила, но почему-то это казалось мне правдой. Я, совсем маленькая, еду в поезде, сижу на полу с другим малышом. У нас было одно одеяло на двоих, и мы его постоянно перетягивали. Я проиграла битву и, пока поезд тащился по длинным, темным туннелям, дрожала от холода. Было ли это на самом деле? Неужели чтение историй о том, что произошло в Польше, пробудило воспоминание, которое дремало в моем подсознании целых шестьдесят лет?

Чем больше я читала документы из нюрнбергских архивов, тем сильнее тревожилась. В своем воображении я видела, как разворачивается судебный процесс и как его фокус смещается с Польши в маленькую деревушку на территории тогдашней Чехословакии.

Марии Долежаловой было пятнадцать, когда в 1947 году она выступила на свидетельской трибуне и дала показания, что произошло с ней пятью годами ранее. Утром 9 июня 1942 года десять грузовиков с эсэсовцами и гестаповцами въехали в Лидице, сельскую деревушку под Прагой.

За две недели до этого чешские партизаны убили обергруппенфюрера СС Рейнхарда Гейдриха, протеже Гиммлера и человека, которому было поручено управлять этим уголком завоеванных земель рейха. Гитлер требовал массовых репрессий: рейд на Лидице был организован специально, поскольку жителей деревни подозревали в связях с теми, кто убил Гейдриха.

Вооруженные солдаты выскочили из машин и взяли в окружение население Лидице. Всех взрослых мужчин, 173 человека, включая отца Марии, выстроили в ряд и расстреляли у стены сарая. Их тела разложили в семнадцать рядов во фруктовом саду, а после деревню сожгли дотла.

Женщин из Лидице (их было около двухсот, некоторые на сносях) перевезли в концентрационный лагерь Равенсбрюк. У них отобрали детей: 184 подростка затолкали в автобусы и перевезли на бывшую текстильную фабрику в городе Лодзь. По приказу штаба Гиммлера их не кормили, и они были вынуждены спать на холодном грязном полу без одеял.

Как только «расовые эксперты» из RuSHA прибыли в Лодзь, они оценили каждого ребенка на наличие признаков арийских качеств. 103 ребенка они вычеркнули – семьдесят четыре из них были немедленно переданы гестапо для дальнейшей транспортировки в концентрационный лагерь смерти в Хелмно, в семидесяти километрах оттуда. Там их умертвили газом в специально приспособленных для этого грузовиках. В качестве подходящих кандидатов для германизации было отобрано всего семеро детей. Одной из них стала Мария Долежалова.

Попав в детский дом, она оказалась среди множества других детей из разных стран. Ее заставляли учить немецкий и наказывали, если она говорила на чешском. В конце концов «Лебенсборн» передал ее в одобренную немецкую семью. Приемные родители были добры и в честь ее приезда к ним подарили ей два новых платья, но ей внушали, что она должна забыть, откуда она родом.

После окончания войны горстка женщин Лидице, переживших резню и концлагерь, начала искать своих пропавших детей. Год спустя – как раз перед тем, как она дала показания в Нюрнберге, – Мария воссоединилась со своей матерью, которая к тому времени лежала на смертном одре. Стоя у постели матери, она поняла, что не может вспомнить ни слова на своем родном языке.

Все это Мария Долежалова рассказала судьям в Нюрнберге. Читая ее показания, я попыталась поставить себя на ее место. Возможно, я тоже родилась в деревне, а ее сожгли войска Гиммлера. Я оказалась одной из так называемых расово ценных счастливчиков, и мои голубые глаза и светлые волосы спасли меня от лагерей смерти. Но если так, то откуда именно меня украли? И была ли хоть какая-то надежда, что я, как Мария, успею увидеть свою родную мать до того, как она умрет?

А потом я нашла списки. Это были потрепанные серые листы писчей бумаги, подготовленные сотрудниками «Лебенсборна» в 1944 году, почти шестьдесят лет назад. Шрифт выцвел, и слова едва можно было разобрать. Каждый лист был разделен на четыре колонки. Первая колонка представляла собой алфавитный указатель имен, и, поскольку в соседней колонке были указаны даты рождения с начала 1940-х годов, было ясно, что это какой-то реестр детей. Третья колонка была озаглавлена «Передан(а)», а в последней строке напротив каждой записи стояла дата.

В этих документах были указаны имена 473 детей. В середине списка я наткнулась на следующее:

Матко, Эрика.

(Родилась) 11.11.41.

(Передана) полковнику Герману фон Эльхафену, Мюнхен, Гентцштрассе, 5.

03.06.44.

Я нашла свое настоящее имя.

Сомнений не было: не только официальные судебные протоколы, но и адрес Германа – и дата, когда меня ему передали, – были верны.

Я откинулась на спинку стула, держа перед собой список. Я с удивлением обнаружила, что не испытываю никаких эмоций: с тех пор как я получила письмо от правительства Словении, в котором говорилось, что я никак не могу быть Эрикой Матко, поскольку человек с таким именем до сих пор проживает в районе Рогашка-Слатина, я чувствовала себя потерянной. Теперь же, глядя на этот выцветший список с именами детей «Лебенсборна», я почувствовала, как ко мне возвращаются моя идентичность и цель.

К спискам прилагались два заявления под присягой бывших сотрудников «Лебенсборна», которых допрашивали следователи нюрнбергской прокуратуры. Первой была женщина по имени Мария-Марта Хайнце-Висседе, которая работала в главном управлении «Лебенсборна». 9 августа 1948 года ей показали документы, и она определила происхождение некоторых детей. Среди них была и Эрика Матко.

Из лежащих передо мной списков я узнала следующие имена югославских детей…

…Эрика МАТКО.

Что касается этих детей, то я немного знакома с их делами, поскольку они уже были переданы в… немецкие семьи от «Лебенсборна».

Как явствует из документов, их называли «детьми бандитов», и «Лебенсборн» забрал их у Volksdeutsche Mittelstelle[26]… Насколько я помню, «Лебенсборн» забрал этих детей из лагеря Фольксдойче Миттельштелле в районе Байройта[27].

Мое сердце бешено заколотилось. Вот оно, черным по белому: меня привезли из Югославии, и эта организация VoMi передала меня в «Лебенсборн».

Быстрый поиск показал, что VoMi являлась запутанной и дублирующей друг друга организацией, подчинявшейся Гиммлеру: она была создана перед войной якобы для защиты интересов Volksdeutsche, этнических немцев, живших за пределами нацистской Германии. Но как только гитлеровские войска захватили Польшу, Чехословакию и Югославию, VoMi разместила полмиллиона немецких добровольцев на завоеванных территориях, одновременно выслав или посадив в тюрьму местных жителей. По сути, это был первый звоночек, предшествующий тому, что мы сейчас называем этнической чисткой, и причастность организации к моему происхождению не сулила моей биологической семье ничего хорошего.

Кто же они были? В показаниях Марии-Марты Хайнце-Висседе под присягой содержалась важная подсказка. Другие югославские подростки и я значились в списке как «дети бандитов». В нацистской терминологии это означало «партизанские бойцы». Я ощутила прилив гордости: наши отцы были повстанцами, они противостояли нацистским оккупантам и наверняка отличались невероятной храбростью! Я сомневалась, что сама нашла бы в себе мужество дать отпор гитлеровским армиям.

Второй подсказкой стала бывшая служащая «Лебенсборна» Эмили Эдельманн. Она присоединилась к организации в 1939 году и проработала в ней до самого конца, сделав неплохую карьеру. Она отвечала за уход за детьми, которых готовили к передаче в приемные семьи. 3 апреля 1948 года она рассказала американским следователям, что дети были похищены из Югославии, и восполнила некоторые недостающие детали моего путешествия в один из домов «Лебенсборна». Она описала этих похищенных детей как Südost-kinder – VoMi называла так тех, кого вывезли с завоеванных Германией юго-восточных территорий.

Я жадно читала все подряд; мне отчаянно хотелось знать наверняка. Все было однозначно: здесь, в нюрнбергском архиве, содержалось неопровержимое доказательство того, что я стала одним из по меньшей мере двадцати пяти младенцев, которых в 1942 и 1943 годах похитили и перевезли из Югославии на родину. Меня доставили в лагерь VoMi в Верденфельсе на юге Германии, затем отправили в дом матери и ребенка «Зонненвизе» в Корен-Залисе, а после передали семье Эльхафен в Мюнхене.

До отъезда из Нюрнберга мне оставалось найти ответ только на один вопрос: чем закончился судебный процесс и какое наказание понесло высшее руководство «Лебенсборна», оказавшееся на скамье подсудимых?

Удивительно, но, хотя большинство высших должностных лиц RuSHA были осуждены и приговорены ко многим годам тюремного заключения, четверо подсудимых из «Лебенсборна» были оправданы в преступлениях против человечности и военных преступлениях. Трое мужчин были признаны виновными в членстве в СС (Инге Фирмец как женщина была исключена из их рядов), но ни один из них не провел за решеткой ни одного дополнительного дня. Несмотря на все представленные доказательства судьи пришли к невероятному выводу: «Лебенсборн» был не более чем «благотворительной организацией».

Я пришла в ярость. Я ознакомилась с доказательствами и на встрече в Хадамаре выслушала душераздирающие рассказы моих выживших товарищей. Теперь я знала правду, и это придало мне еще больше решимости, чем когда-либо, узнать больше о том, как я угодила в лапы «Лебенсборна».

Что бы ни говорило правительство Словении, я определенно была родом оттуда. Оставалось только это доказать.