Я была бы бесконечно признательна, если бы вы ответили на несколько вопросов о своем детстве… Я спрашиваю не из праздного любопытства…

По всей Германии я обнаружила большое количество людей с фамилией Матко. Я написала каждому и осведомилась, знают ли они что-нибудь о моем прошлом или о Германе и Гизеле фон Эльхафен. Это была череда выстрелов наугад. Однако, к моему удивлению, начали приходить ответы: каждый благодарил меня за то, что я с ним связалась, и желал мне удачи, но ни одно письмо не помогло мне в моем расследовании.

Тем временем Йозеф Фокс был занят. «Отцеискателя» не остановили ответы, полученные мной от немецких представителей семейства Матко; вместо этого он расширил географию поисков.

Йозеф Фокс – один из тех людей, без которых я никогда бы не узнала правду о своем прошлом. Бывший армейский офицер, прикомандированный к НАТО в 1980-х годах, он в рамках командировки в Норвегию впервые столкнулся с историями о детях, отцами которых были немецкие военнослужащие, и впервые узнал о бедственном положении тех, кто родился в рамках программы «Лебенсборн».

Тронутый их болью и чувством стыда, омрачавшим их жизнь, он предложил помочь им разыскать свои семьи.

С самого начала он столкнулся с одной проблемой: официальные представители «Лебенсборна» намеренно скрыли имена многих отцов. Как ни странно, именно логистические трудности генеалогического поиска в те дни, когда еще не было интернета и онлайн-записей, привели к появлению инновационных решений. Он воспользовался местными связями (оказалось, что водители такси – лучшие источники информации), покопался в малоизвестных архивах и библиотеках старых газет и даже посетил кладбища и изучил высеченные на надгробиях имена. Постепенно он нашел способ разгадать эту загадку.

К тому времени, когда я с ним познакомилась, он вел более тысячи дел (не все они касались детей «Лебенсборна»), и в большинстве случаев ему удавалось разыскать членов семьи. Поиски провели его через всю Германию и даже занесли в Америку и Австралию. Его офис в Бонне был забит бесчисленными папками, каждая из которых трещала по швам от бумаг. И все это он делал, не требуя ни копейки: он давно уволился из армии и жил на государственную пенсию, помогая таким людям, как я, только ради того, чтобы облегчить нашу боль. Я до сих пор не знаю, как его отблагодарить.

Именно Йозеф нашел самых многообещающих представителей фамилии Матко. Он связался с одной из своих знакомых, женщиной, чью мать нацисты вывезли из Югославии в качестве рабыни: с ее помощью он получил контакты нескольких человек по фамилии Матко. Все они жили в Рогашке-Слатине или неподалеку. Похоже, это была огромная семья: некоторые были моего возраста или чуть старше, другие принадлежали уже следующему поколению. А самым обнадеживающим было то, что одну из них звали Эрика.

Йозеф раскопал ее адрес, а также раздобыл номер телефона некой Марии Матко, которая, по его мнению, могла быть ее родственницей. Мы договорились, что он позвонит Марии, а я напишу Эрике.

Я включила компьютер и задумалась. Это было непростое письмо: я ничего не знала ни об этой женщине, ни о стране, в которой она жила. В конце концов, я решила откровенно рассказать о потребности узнать правду о своем прошлом. Я сказала себе, что, поскольку многие из не связанных родственными узами Матко в Германии, к которым я неожиданно обратилась, взяли на себя труд ответить, хотя и не могли мне помочь, эта женщина, которая носит мое имя и живет в том месте, откуда, как я выяснила, я родом, будет тронута моей просьбой о помощи.

Оснабрюк, Германия

16 февраля 2003 г.

Дорогая госпожа Матко,

Я пишу вам сегодня по очень личному вопросу и надеюсь, что вы сумеете мне помочь. Проблема в том, что я не говорю по-словенски и сомневаюсь, что вы говорите по-немецки. Но я надеюсь, что кто-нибудь переведет вам мое письмо.

Я уже несколько лет занимаюсь поисками своих настоящих родителей, и в ходе этого расследования обнаружила массу странностей. Они меня тревожат, но я знаю, что должна продолжать.

Мои приемные родители забрали меня из дома матери и ребенка «Зонненвизе». Там мне выдали два документа о прививках, в которых я записана как Эрика Матко, родившаяся в местечке Санкт-Зауэрбрунн. Других документов, касающихся моего детства, у меня нет. Я не знаю, при каких обстоятельствах я попала в тот дом. Приемные родители не поделились со мной никакой информацией.

Десять лет назад я даже не знала, что я – дитя «Лебенсборна». Красный Крест не обнаружил никаких сведений о моей личности. Я обратилась к доктору Георгу Лилиенталю, исследователю «Лебенсборна» и автору книги на эту тему.

Он натолкнул меня на мысль, что, возможно, я родом из Югославии и меня похитили вместе с группой других детей.

Теперь, в ходе моего расследования, я вышла на вас. Я спрашиваю не из праздного любопытства, а просто хочу знать, как возникла эта двойная идентичность. Вы когда-нибудь жили в домах «Лебенсборна» или вам посчастливилось провести всю жизнь в Рогашке-Слатине?

Я была бы бесконечно признательна, если бы вы ответили на несколько вопросов о своем детстве.

С наилучшими пожеланиями,

Ингрид фон Эльхафен

Больше я ничего не могла ни сказать, ни сделать. Я отправила письмо в надежде, что что-то в нем тронет эту другую Эрику Матко.

* * *

Тем временем Йозеф добился успеха. Он связался с Марией Матко, и у них состоялся приятный и полезный разговор по телефону с помощью переводчика, поскольку он не говорил по-словенски, а она не понимала по-немецки. Мария была моего возраста и всю жизнь провела в Рогашке-Слатине.

Она поведала Йозефу, что является родоначальницей большой семьи Матко, которая когда-то участвовала в антинацистском партизанском движении. Подробности она помнила смутно, но сказала, что одного члена семьи казнили нацисты и что когда-то давно она слышала историю о том, что в начале 1940-х были похищены трое детей. Это было похоже на ту историю семьи Матко, которую я искала. Еще более многообещающей стала новость о том, что она очень хорошо знала ту таинственную Эрику.

Но вот что действительно ошеломило меня, так это то, что господин Фокс убедил Марию, что она должна встретиться со мной и привести с собой Эрику. Я занервничала: мне отчаянно хотелось поехать, но перспектива приводила меня в ужас. Вдруг это «не те» Матко, и поездка окажется пустой тратой времени? Я знала, что буду чувствовать себя опустошенной. И даже если эти люди и впрямь мои родственники, это не гарантировало, что встреча пройдет гладко. Вдруг они будут настроены враждебно или, что еще хуже, обидятся на меня?

«Отцеискатель» и слышать ничего не хотел. Он настаивал и давил, пока я не согласилась. Его план предусматривал перелет сначала в Мюнхен, затем в Любляну, столицу Словении. Там я должна была взять такси, которое доставило бы меня за восемьдесят километров до Целе, крупнейшего города этого региона.

Для поездки имелась и еще одна причина: каждую осень в Целе собиралась горстка людей, переживших нацистскую программу похищений и депортации. Йозеф договорился о том, чтобы я с ними встретилась, а на следующий день я должна была отправиться в Рогашку-Слатину и поболтать с Марией в кафе. Ехать одной мне не пришлось: он попросил своего друга, владеющего словенским языком, сопровождать меня в качестве переводчика.

На тот момент я почти ничего не знала о Словении и ее истории. Я даже не знала, как возникла эта страна после распада Югославии. По мере приближения моего отъезда я начала восполнять пробелы в знаниях, надеясь получить хоть какое-то представление о том, как сложилась бы моя жизнь, если бы меня не отобрали для участия в программе «Лебенсборн».

Югославия одной из первых свергла немецких завоевателей. Партизаны под предводительством Иосипа Тито стали самой сокрушительной силой антинацистского Сопротивления в оккупированной Европе; к середине 1943 года их активность выросла от проведения спорадических партизанских рейдов до нанесения крупных военных поражений и тяжелых потерь, которые гитлеровская армия вряд ли могла пережить без последствий. К началу 1944 года им удалось вытеснить вермахт из сербских областей, а год спустя были изгнаны все немецкие войска.

Они добились этого, обладая лишь ограниченной поддержкой Советского Союза, и, хотя послевоенный режим Тито был откровенно коммунистическим – однопартийным государством с минимальной терпимостью к инакомыслию или демократии, – в течение следующих двадцати пяти лет страна была самым независимым из всех сателлитов Советского Союза за железным занавесом. В 1948 году она начала дистанцироваться от Москвы, решив создать свой собственный социализм. Югославия не стеснялась критиковать в равной мере Кремль и Запад и была одним из основателей Движения неприсоединения, группы государств, которые демонстративно отказывались принимать чью-либо сторону в холодной войне.

Однако внутри страны возрастала напряженность. Новое государство возникло из шести отдельных и часто враждовавших между собой республик: Сербии, Хорватии, Боснии и Герцеговины, Македонии, Черногории и Словении. У каждой из них была своя этническая, религиозная и политическая история, а объединяла их вдохновляющая фигура Иосипа Тито. Его смерть в 1980 году ускорила распад страны.

Сербы всегда были самой многочисленной этнической группой в Югославии, а до Второй мировой войны являлись доминирующей силой в Королевстве Югославия. После ухода Тито сербский лидер коммунистов Слободан Милошевич стремился восстановить это историческое превосходство. Другие республики, особенно Словения и Хорватия, осудили захват власти, но не сумели его остановить.

Промышленная забастовка этнических албанских шахтеров в Косово в 1989 году стала искрой, распалившей тлеющую напряженность. Словения и Хорватия поддержали албанских шахтеров, и забастовки переросли в массовые демонстрации с требованием создать Республику Косово. Руководство Сербии это возмутило, они начали применять полицейскую силу против шахтеров, а затем для восстановления порядка направили туда федеральную армию.

В январе 1990 года был созван внеочередной съезд Лиги коммунистов Югославии. Поскольку страна была однопартийной, этот съезд фактически являлся правящим органом для всей Федеративной Республики. Встреча переросла в спор между Словенией и Сербией о будущем нации: в итоге Лига распалась. Будущее Югославии было предрешено.

Непосредственным результатом стал конституционный кризис. Подпитываемые ядовитым ростом этнического национализма и вдохновленные падением коммунизма во всей Восточной Европе, пять республик потребовали независимости и свержения сербского господства. Запахло войной.

Последовавший за этим конфликт стал самым страшным в Европе со времен Второй мировой войны и вновь поднял вопрос о преступлениях против человечности. За следующее десятилетие в ходе боевых действий погибло не менее 140 000 человек. Еще сотни тысяч (а возможно, миллионы) подверглись этническим чисткам, изнасилования использовались как оружие войны, людей отправляли в концентрационные лагеря, устраивались массовые бомбардировки.

Первая из этих грязных войн разразилась в Словении. В декабре 1990 года 88% населения проголосовали за полную независимость от распадающейся Федеративной Республики, зная, что это неизбежно приведет к попытке вторжения Югославской народной армии, в которой преобладали сербы. Зарождающееся словенское правительство тайно реорганизовало устаревшие силы территориальной обороны в хорошо обученную и оснащенную партизанскую армию, и партизанское движение, которое когда-то вытеснило из страны гитлеровские войска, фактически возродилось.

Словенцы понимали, что в обычном сражении у них нет шансов: Югославская народная армия (ЮНА) была слишком велика и сильна. Поэтому страна подготовилась к ведению партизанской войны – возвращению к тактике сопротивления, заключающейся в подрыве мостов и небольших атаках с близкого расстояния в городах и деревнях зарождающейся нации.

В это же время Словения обратилась за помощью к Европе и Соединенным Штатам. Но они не были готовы признать независимость страны, поскольку им было удобнее иметь дело с единой федерацией, а не с рядом мелких государств. Отказ придал сербам решимости и сделал неизбежной полномасштабную гражданскую войну.

Первый выстрел ЮНА произвела 27 июня 1990 года в небольшой деревушке Дивача, всего в семидесяти пяти километрах от Любляны. В тот же день словенские солдаты сбили два вертолета югославской армии.

В течение следующих десяти дней бои продвигались на запад, в сторону Любляны, затем миновали столицу и проникли в восточную часть страны вокруг Целе и Рогашки-Слатины. 6 июля было объявлено о прекращении огня: Словения отвоевала свою независимость, хотя и ценой по меньшей мере 62 погибших и почти 330 раненых. По сравнению с последующими конфликтами в Хорватии, Боснии и Косово, это была небольшая война, но словенцы впервые после изгнания нацистов обрели свободу. Не знаю почему, но я почувствовала гордость.

* * *

В конце сентября 2003 года я прилетела в Мюнхен. Йозеф Фокс договорился, чтобы я встретилась с его другом (и моим переводчиком в этой поездке) в аэропорту, и мы вместе вылетели в Любляну. Но к тому времени, как объявили наш рейс, он не приехал, и я села в самолет одна. Я нервничала из-за того, кого или что встречу в Словении, и чувствовала себя уязвимой, поскольку изъяснялась только по-немецки. К счастью, переводчику удалось передать сообщение на борт самолета, и стюардесса предупредила меня, что он застрял в пробке, вылетит более поздним рейсом и встретит меня в Любляне.

Я прождала в аэропорту весь день. На мобильном телефоне отсутствовал сигнал связи, вокруг никто, казалось, не говорил по-немецки, а я не понимала, как пользоваться местными таксофонами. Мне оставалось только ждать и надеяться, что мой попутчик все-таки появится.

Он прибыл к вечеру, когда я пребывала в полном замешательстве. Но зацикливаться на своих чувствах не было времени: в тот вечер в начальной школе Целе должна была состояться встреча похищенных словенских детей. Я узнала, что во время немецкой оккупации этот город назывался Цилли и являлся одновременно центром партизанского сопротивления и местом нацистских репрессий.

Пока мы ехали по сельской местности, я смотрела в окно и жадно вглядывалась в пейзаж, в землю, на которой я родилась. Я заранее задавалась вопросом, пробудят ли эти картины какие-то воспоминания, впервые за почти семьдесят лет. Я с разочарованием обнаружила, что нет.

Я почти ничего не знала о людях, с которыми встретилась в тот вечер, и с удивлением отметила, что собравшиеся на мероприятие в Целе, совсем не похожи на тех, с которыми я познакомилась на встрече в Хадамаре. Они начали искать друг друга еще в 1962 году, полные решимости рассказать свои истории (тогдашней) югославской общественности.

Мужчинам и женщинам, которых я увидела в тот вечер, было за восемьдесят, то есть они были лет на десять-пятнадцать старше меня. Они являлись лидерами той группы выживших, которая получила официальную поддержку, и их рассказы заполнили некоторые пробелы в моих знаниях.

В течение 1942 года нацисты вырвали из семей в общей сложности 654 ребенка самого разного возраста – от младенцев до восемнадцатилетних – и распределили их по нескольким лагерям по всему рейху. Большинство детей постарше, по крайней мере те, кто выжил в условиях рабского труда и попыток германизации, в конце войны были возвращены домой.

К тому времени, когда я приехала в Целе, в живых оставалось всего около 200 человек.

Несмотря на возраст они пребывали в здравом уме и всем сердцем желали, чтобы мир не забыл о том, что с ними сотворили. Двое ораторов дали свидетельские показания в начальной школе. Я сидела молча: даже если бы я доверяла переводчику и позволила ему говорить за себя, я знала слишком мало, чтобы внести достойный вклад. Но мое присутствие было замечено. По окончании собрания ко мне подошли поговорить три человека. Их всех похитили из Целе в августе 1942 года, и, к моему полному изумлению, все они заявили, что узнали меня.

Первой женщине было семнадцать, когда войска СС поймали ее во время облавы на местных детей и два дня удерживали в здании начальной школы. Дети там содержались самые разные, от младенцев до восемнадцатилетних подростков. Поскольку все были разлучены со своими матерями, старшим было приказано присматривать за младшими. Эта добрая и теплая пожилая женщина рассказала мне, что маленькие детки постоянно плакали. В ее обязанности входило мыть малышей, и она особенно запомнила, как заботилась обо мне.

Я не верила своим ушам. Мне было меньше года, когда произошла облава; как, черт возьми, кто-то мог узнать меня спустя шестьдесят с лишним лет?! Но почему-то эта женщина была убеждена, что память ее не подводит. Это было удивительно. Я приехала в Словению в надежде откопать хоть какие-то доказательства, связывающие меня с этой страной. А вместо этого столкнулась лицом к лицу с человеком, который утверждал, что видел меня в Целе в тот день, когда меня украли, и что она действительно носила меня на руках и присматривала за мной, когда я была маленькой.

Вероятно, этой женщине сообщили заранее, что я приду на встречу, и это пробудило в ней воспоминания. Но в любом случае это была зацепка.

Следующим человеком, с которым я разговорилась, был мужчина примерно того же возраста. В день похищения ему было четырнадцать, и он рассказал мне немного больше о том, что произошло с похищенными детьми на следующий день после облавы. По его словам, нас перевезли на 150 километров севернее, в лагерь в местечке Фронлайтен в Австрии. Он был уверен, что видел меня там и запомнил под именем Эрика Матко.

Затем в разговор вступила другая пожилая дама, подтвердившая слова мужчины. Ее похитили из Целе и отправили во Фронлайтен: она тоже помнила, что я была там и что меня звали Эрика Матко.

Я вдруг почувствовала себя невероятно счастливой. После стольких лет и стольких разочарований я из первых уст услышала доказательство того, кем я когда-то была и откуда появилась. Необыкновенное ощущение.

В тот вечер у меня не было времени выпытывать у новых знакомых подробности похищения. Мне пришлось подождать, чтобы узнать больше о событиях августа 1942 года и о том, как я оказалась в них втянута.

* * *

На следующий день мы отправились в регион Марибор. Перед моей встречей с Марией Йозеф Фокс договорился о встрече с двумя другими носителями фамилии Матко. Он также снабдил меня стерильными пробирками и ватными палочками, чтобы, если эти Матко согласятся, я взяла образцы их слюны. Образцы отправили бы на анализ и определили, есть ли между нами какое-либо генетическое сходство. Таким образом, я могла бы выяснить, родственники мы или нет.

Нашей первой остановкой была деревня недалеко от Рогашки-Слатины. Когда мы подъезжали, я смотрела из окна на зеленый пейзаж, на густой лес в надежде увидеть что-нибудь знакомое, но ничего не узнала. Деревня явно была очень бедной: женщине, с которой мне предстояло встретиться, было восемьдесят, и она жила со своим сорокалетним сыном. Оба выглядели озадаченными моим визитом, но пожилая леди согласилась дать мне образец слюны. Ее сын был настроен более враждебно и отказался. Ни один из них не смог рассказать мне о своей семье, и я уехала с мыслью о том, что если мы и являемся родственниками, то, вероятно, весьма отдаленными.

Следующей носительницей фамилии Матко была тридцатилетняя парикмахерша. Она охотно дала мне образец для анализа ДНК, но, опять же, не владела информацией, которая помогла бы мне в моем путешествии.

Наконец пришло время встретиться с Марией Матко. Господин Фокс устроил нам встречу в маленьком кафе в Рогашка-Слатине, и она обещала привести с собой таинственную Эрику. Но, войдя в кафе, я увидела, что Мария пришла одна, и ощутила острый укол разочарования.

Сама Мария оказалась теплой и отзывчивой. Она стала жизненно важным звеном в моем освобождении от цепей прошлого. Ей было семьдесят три года, и по происхождению она не была членом семьи Матко, а лишь вышла замуж за представителя этой фамилии. Ее мужа звали Людвиг, и у него было две сестры: старшая Таня и младшая Эрика. И Людвиг, и Таня умерли, но Эрика все еще была жива, хотя и довольно немощна. Мария сказала, что после долгих размышлений она отказалась со мной встретиться.

Из нашего разговора стало ясно, что никто из большой семьи Матко не считает меня родственницей. Мария была самой открытой и наименее предвзятой, но даже она была настроена скептически. К тому моменту я тоже начала разделять их сомнения.

Но затем Мария сообщила мне подробности, которые вновь вселили в меня надежду.

Родителей Людвига, Тани и Эрики звали Иоганн и Хелена. Это были те самые имена, которые мне три года назад назвал архивариус в Мариборе. Более того, Иоганн был заключен нацистами в тюрьму за партизанскую деятельность: это вполне соответствовало тому, что рассказал мне о моем происхождении Георг Лилиенталь.

В предыдущие годы во всех моих попытках докопаться до истины прослеживалась определенная закономерность: появлялась какая-нибудь новая информация, которая поднимала мне настроение и заставляла поверить, что я найду нужные мне ответы. Но далее всегда следовало письмо или разговор, которые разбивали эти надежды и снова повергали меня в отчаяние. Так случилось и в тот день в Рогашке-Слатине: едва во мне вспыхнула надежда, как тут же потухла. Мария показала две фотографии. Одна – фотография Хелены, сделанная в 1964 году: солидная женщина с темными волосами и волевым, но добрым лицом смотрела прямо в камеру. На второй фотографии была Эрика, и я тут же отметила ее поразительное сходство с Хеленой. Это наводило на мысль, что она дочь Хелены, а раз так, то я, естественно, не могу ею быть.

Мы расстались, и я чувствовала себя немного подавленной. Единственное, что подняло мне настроение, это то, что Мария согласилась встретиться со мной снова и пообещала поговорить с другими членами семьи Матко и узнать, готовы ли они мне помочь.

* * *

На следующий день я пришла к ней домой. Она нянчилась с внучкой и откровенно говорила о своей семье. Она рассказала, что Людвиг, Таня и Эрика жили со своими родителями, но потом нацисты арестовали Иоганна и отправили его в концентрационный лагерь. В начале лета 1942 года он был освобожден и вернулся в родной дом. Больше она о нем ничего не знала. Брату Иоганна, Игнацу, повезло меньше: он тоже был партизаном, и его арестовали немцы, но был расстрелян.

Во время нашего разговора к нам присоединились сын Марии Рафаэль и ее племянники Марко и Питер. Рафаэлю было за сорок, он был крепкого телосложения и начинал лысеть. Хотя он и его двоюродные братья были вежливы, они явно не верили, что я их родственница. Было очевидно, что семья была сплоченной, и все они оберегали и защищали друг друга.

Единственным исключением, по-видимому, была Эрика. Мария рассказала мне, что ее невестка так и не вышла замуж, хотя у нее был сын, и всю жизнь так сильно болела, что никогда не работала. Было очевидно, что несмотря на крепкие семейные узы – Эрику обычно приглашали на воскресные обеды – эти две женщины не были особенно близки.

Уехав от них, я убедила себя в том, что, хотя эта семья и имела удивительное сходство с Матко, которых я искала, они, вероятно, не являлись моими кровными родственниками. Тем не менее перед отъездом я рассказала о своих планах по проведению анализа ДНК. Рафаэль любезно согласился дать мне образец слюны, а после некоторых колебаний дал свое согласие и его двоюродный брат Марко.

Моя последняя встреча была назначена в Мариборе. Я пошла в музей, в котором находится специальный раздел, посвященный памяти о том, что сотворили в Словении нацисты. Помимо облав и казней «бандитов» – партизан вроде Игнаца и Иоганна Матко – были сожжены все словенские книги, а сам язык запрещен. Любой, кто говорил на нем, подвергался суровому наказанию. План Гиммлера по порабощению местного населения был приведен в исполнение жестоко и эффективно.

Возможно, в другое время увиденное в музее меня бы шокировало, но за предыдущие три года я узнала так много о «Лебенсборне» и его деятельности, что как будто привыкла к обычной жестокости нацистской оккупации. Вместо этого я была занята тем, что пыталась осмыслить, что я открыла для себя за четыре дня пребывания в Словении. Я приехала сюда, не зная наверняка, какое место занимаю в истории страны в целом и в истории семьи Матко в частности. С каждой новой противоречивой информацией я то убеждалась, что являюсь Эрикой Матко из Рогашки-Слатины, то понимала, что никак не могу ею быть. К тому моменту, как я села в самолет в Любляне, я была в полном замешательстве.

Мое отсутствие в Оснабрюке затянулось. Пациенты нуждались во мне, а я нуждалась в них. Пора было вернуться домой и снова стать Ингрид фон Эльхафен.