Мы неидеальны. У нас те же болезни и недостатки, что и у других людей.

Между Кёльном и Франкфуртом, на южной окраине Вестервальда, длинного и невысокого горного хребта, который тянется по восточному берегу Рейна, расположился небольшой городок Хадамар.

Сегодня он известен своими высококлассными институтами судебной и социальной психиатрии, а также мрачным обелиском в память о жертвах нацистской программы эвтаназии «Операция Т–4», которая проводилась в этом городе. В ходе своих исследований Георг Лилиенталь и другие историки выяснили, что в период с 1941 по 1945 год тысячи инвалидов и «нежелательных» мужчин, женщин и детей были доставлены в Хадамар для стерилизации или умерщвления.

Хотя «Операция Т–4» официально прекратила свое существование в 1941 году, фактически программа продолжалась до капитуляции нацистов в 1945 году. В общем в больницу Хадамара было отправлено около 15 000 граждан Германии: большинство из них впоследствии были убиты в газовой камере. Именно в этом городе мне предстояло встретиться с другими детьми «Лебенсборна».

Они, конечно, уже не были детьми. Как и я, двадцати мужчинам и женщинам, сидевшим в комнате в то октябрьское утро, было за шестьдесят, и они стояли на пороге пенсии. Я очень нервничала. Мы заняли свои места и стали представляться: когда подошла моя очередь, я заставила себя произнести единственное предложение, которое отрепетировала заранее. «Меня зовут Ингрид фон Эльхафен. Я ничего не знаю». И я разрыдалась.

Мои новые знакомые оказались заботливыми и добрыми. Каждый из них продвинулся гораздо дальше меня в своих личных расследованиях, и, поскольку они пережили те же эмоции, что и я, они понимали мое волнение. По мере того как они рассказывали свои истории, бессердечная жестокость программы «Лебенсборн» становилась для меня все более очевидной. И хотя каждое новое откровение шокировало, узнавание правды каким-то образом меня успокаивало.

Рутхильда Горгасс одной из первых среди детей «Лебенсборна» начала искать других людей, родившихся и выросших в рамках программы. Она была примерно моего возраста; высокая, с голубыми глазами и копной коротких светлых волос. Она тоже была физиотерапевтом и, как и я, унаследовала дневник, который вела ее мать и который помог ей понять историю своего рождения. Она мне сразу понравилась; в ее присутствии я чувствовала себя спокойно.

Ее история также обеспечила полезное знакомство с «Лебенсборном». На момент рождения Рутхильды ее отцу было сорок девять лет. Во время Первой мировой войны он был лейтенантом немецкой армии. В 1916 году он был тяжело ранен в битве при Вердене, его спина и грудь были усеяны осколками шрапнели.

В 1930-х он стал убежденным нацистом, а к началу Второй мировой войны занимал высокую должность в химической промышленности. Он был женат и воспитывал сына-подростка. Несмотря на это, в какой-то момент он познакомился с матерью Рутхильды и закрутил с ней роман. Она была на восемнадцать лет моложе и работала клерком в Лейпцигской торговой палате. Незадолго до Рождества 1941 года она обнаружила, что беременна. Ее положение в точности соответствовало первоначальной цели Гиммлера в отношении «Лебенсборна»: ее родители уже умерли, она была незамужней и носила ребенка, зачатого вне брака, – следовательно, могла легко подвергнуться осуждению со стороны своей семьи и общества. Кроме того, отец ее ребенка был убежденным нацистом, и он, и мать Рутхильды могли продемонстрировать свою генеалогическую расовую чистоту. Летом 1942 года они вдвоем совершили 170-километровое путешествие из Лейпцига в Вернигероде, небольшой городок в глубине живописных гор Гарц в Саксонии. Там, в самом сердце старой Германии, Гиммлер основал родильное отделение «Лебенсборн». В августе 1942 года родилась Рутхильда.

Как я узнала, «Дом Гарц» был одним из двадцати пяти домов программы «Лебенсборн», созданных по всей Германии и в странах, захваченных ее армиями. В самой Германии располагались девять домов, два в Австрии, одиннадцать в Норвегии и по одному в Бельгии, Люксембурге и Франции. Часто они занимали здания, отнятые у политических врагов Гитлера или у богатых еврейских семей: центральная штаб-квартира организации в Мюнхене принадлежала писателю и изгнанному антинацистскому активисту Томасу Манну. Некоторые помещения были заполнены имуществом, конфискованным у людей, отправленных в лагеря смерти, и каждое из них было оборудовано по последнему слову медицинской техники. Все это обеспечивало безопасное появление на свет драгоценных чистокровных младенцев Гиммлера.

Так все и было. В 1939 году доктор Грегор Эбнер, главный врач «Лебенсборна», направил Гиммлеру отчет с подробным описанием успеха программы. Более 1300 беременных подали заявление, чтобы рожать в этих домах. Медицинские обследования на тему расовых и наследственных признаков сократили это число вдвое, так что в общей сложности в дома приняли 653 будущих матери. В то время уровень неонатальной смертности в Германии в целом составлял 6%: в домах «Лебенсборна» этот показатель был вдвое ниже.

Роды проходят очень легко, без особых осложнений. Это объясняется расовым отбором и качеством получаемых нами женщин.

Однако за успех приходилось платить. Эбнер сообщал, что расходы на одну мать составляют внушительную сумму – 400 рейхсмарок. Но, подчеркивал он, «это не такая уж большая плата, если вы можете спасти тысячу детей хорошей крови».

Кровь имела первостепенное значение. Организация «Лебенсборн» была призвана обеспечить расовую селекцию будущей ведущей расы для управления глобальной империей гитлеровского Тысячелетнего рейха. Существовал даже лозунг, который провозглашал долг женщин, рожавших в домах: Schenkt dem Führer Ein Kind («Подарите ребенка фюреру»).

Физическое здоровье матерей в домах «Лебенсборна», возможно, и было основным приоритетом Гиммлера, но он также был полон решимости контролировать и направлять их политическое благополучие. Чтобы они покидали дома, испытывая еще большее рвение в деле служения рейху, чем при поступлении, женщинам каждую неделю предписывалось посещать три урока идеологического «воспитания». На занятиях они смотрели пропагандистские фильмы, читали главы из книги «Моя борьба», слушали радиолекции и принимали участие в коллективном исполнении партийных гимнов.

Сами сотрудники находились под тщательным наблюдением и должны были заполнять подробные анкеты о каждой из матерей, находящихся под их опекой. Эти РФ-анкеты (РФ расшифровывалось как «рейхсфюрер») фиксировали все черты личности женщин: от поведения в семье до храбрости (или ее отсутствия) во время родов и их приверженности делу национал-социализма; каждый документ отправлялся в Берлин с пометкой для личного изучения рейхсфюрером СС.

Это была не просто бюрократическая тонкость. Даже в разгар войны, в то время, когда он наблюдал за массовыми убийствами в лагерях смерти и следил за всем аппаратом нацистского террора по всей Европе, Гиммлер не прекращал изучать эти анкеты, решая в каждом конкретном случае, позволят ли женщине родить второго ребенка в домах «Лебенсборна» в будущем. Фактически он контролировал все аспекты жизни в домах, от банальных до абсурдных. Однажды он поручил своему личному помощнику, штандартенфюреру СС Рудольфу Брандту, написать руководителю «Лебенсборна» письмо с требованием вести учет форм носа.

Рейхсфюрер СС хочет, чтобы велась специальная картотека всех матерей и родителей с греческим носом или его зачатками. В качестве примера требуемого типа используйте мать из анкеты L6008, фрау И. А.

Практический контроль Гиммлера распространялся и на питание. Он выпустил целый поток служебных записок, в которых инструктировал поваров, как правильно готовить овощи на пару, и требовал от управляющих домов, чтобы женщины ели овсяную кашу – очевидно, потому, что он считал это жизненно важным и достойным восхищения фактором при формировании расовых качеств, присущих английской аристократии. Для пущей убедительности он настаивал на регулярном приеме рыбьего жира, к явному отвращению всех получателей. Он регулярно посещал дома и проверял состояние женщин и их детей. Его участие было настолько всеобъемлющим, что младенцы, родившиеся в день рождения Гиммлера, официально были зарегистрированы как его крестники и получали на память особый сувенир – серебряный кубок, на котором было выгравировано его имя, а также имя младенца.

Эти причудливые подробности жизни в домах «Лебенсборна» вызывали у меня недоумение. Как второй по влиятельности человек в рейхе находил время контролировать повседневную жизнь в двадцати пяти родильных домах?

Но помимо странностей, истории, рассказанные детьми «Лебенсборна» в тот день в Хадамаре, осветили и более мрачные стороны программы. Рутхильда рассказала мне, что она и другие дети прошли квазирелигиозную церемонию, в ходе которой их посвятили Гитлеру и братству СС. Этот ритуал «имянаречения», Namensgebung, являлся искаженной формой традиционного христианского крещения, с алтарем, задрапированным флагом со свастикой, и бюстом или фотографией фюрера на почетном месте. Перед собранием, состоящим из сотрудников «Лебенсборна» и офицеров СС в черной форме, матери обещали, что их дети будут воспитаны как истинные национал-социалисты: затем они передавали младенцев эсэсовцу, который произносил «благословение». По-видимому, в разных домах существовали разные версии этой церемонии, но суть оставалась одной и той же.

Мы верим в Бога

и в призвание нашей немецкой крови,

которая, вечно молодая, прорастает

из немецкой земли.

Мы верим в народ, в котором течет эта кровь,

и в фюрера, которого ниспослал нам Бог.

Ребенка касались эсэсовским кинжалом, и старший офицер зачитывал официальное приветствие братству СС.

Мы принимаем тебя в наше родовое сообщество. Ты вырастешь под нашей защитой и прославишь свое имя, станешь гордостью братства и принесешь неугасимую славу твоей расе.

Как могла мать передать своего драгоценного ребенка на попечение – если это действительно было так – такой организации, как СС? Какой родитель мог совершить нечто столь ужасное? Как я сказала собравшимся в самом начале, единственное, что я знала о своем происхождении, это то, что я была младенцем приюта «Лебенсборн» в Корен-Залисе: неужели и меня посвятили служению нацистам?

Впереди были еще более страшные откровения. Я уже знала, что Гиммлер планировал сделать с программой «Лебенсборн». Но я не представляла, как далеко зайдет его организация, чтобы гарантировать, что новая Herrenrasse, или раса господ, не будет иметь никаких физических дефектов и недостатков.

Они называли их Kinderfachabteilung. В буквальном переводе это означает «детское отделение». Звучит невинно, но это не так. В рамках программы эвтаназии «Операция Т–4» в домах «Лебенсборна» убивали детей, родившихся с задержкой развития, болезнями или психическими отклонениями.

Юрген Вайзе родился в одном из домов «Лебенсборна» в Бад-Польцине 5 июня 1941 года. Глава «Лебенсборна», нацист по имени Макс Зольман, приказал доставить Юргена в Kinderfachabteilung в Бранденбург, вблизи Берлина. Там ему дали транквилизаторы и намеренно оставили без присмотра и питания. Мальчик умер 6 февраля 1942 года; ему было восемь месяцев.

Юрген Вайзе был не единственным ребенком-инвалидом, убитым во имя расовой чистоты и силы. В 2002 году, когда мы встретились, исследование этого вопроса находилось на начальной стадии из-за нежелания сотрудников официальных архивов предоставить доступ к документам нацистской эпохи.

Но за несколько лет до этого была раскрыта деятельность бранденбургского Kinderfachabteilung и имелись убедительные доказательства того, что там были убиты 147 младенцев, включая неизвестное количество детей из домов «Лебенсборна».

Я с трудом воспринимала такие новости, и мне было трудно все это осознать. Я посвятила свою жизнь детям-инвалидам. Я видела, какую радость мои усилия приносили им и их родителям. Я чувствовала любовь, которая возникает, когда помогаешь таким детям, как Юрген. Какой бессердечный бюрократ мог так легко погубить драгоценную жизнь?

Возможно, моя реакция кажется наивной. Из истории мы знаем, что нацисты безжалостно и открыто убивали миллионы евреев в Освенциме, Берген-Бельзене и других лагерях. Так почему смерть нескольких младенцев, родившихся тайно и скрытых от посторонних глаз, должна иметь значение для таких людей, как Гиммлер и Гитлер? Но согласно их извращенной идеологии, эти дети были особенными: они попали в дома «Лебенсборна», потому что их родители прошли обследование и в конечном итоге были признаны достойными представителями расы господ.

Я рассматривала мужчин и женщин, которые также участвовали в программе «Лебенсборн». Я оценивала каждое тело, вглядывалась в каждое лицо в поисках доказательств того, что эти люди, пережившие эксперимент Гиммлера, были сверхчеловеческими существами. Были ли они выше, сильнее, здоровее остальных?

Рутхильда ответила на мой невысказанный вопрос. Она сняла очки, протерла глаза и сказала: «Мы неидеальны. У нас все те же болезни и недостатки, что и у других людей».

Тогда для чего все это было? Великой мечтой Гиммлера было создание поколения суперарийцев, которые были бы настолько сильны, настолько безупречны, что, повзрослев, естественным образом стали бы аристократией национал-социалистического государства и меньших наций, которыми оно управляло. И его план не привел ни к чему примечательному, лишь к появлению группы самых обыкновенных мужчин и женщин. И теперь они сидели рядом со мной.

Однако у большинства этих детей из «Лебенсборна» были две отличительные черты: глубокая душевная травма и явное чувство стыда. Травма проистекала из проблемы, которая была мне хорошо знакома. Каждый из нас, кто начал жизнь в рамках этой тайной программы, вырос с болью оттого, что не знал правды о своем рождении.

Эта секретность была преднамеренной и тщательно соблюдалась с самого начала. Врачи и персонал в домах матери и ребенка давали клятву молчания, которая обязывала их уважать «честь беременных женщин независимо от того, зачаты дети до заключения брака или после», а в июне 1939 года Гиммлер издал приказ о защите личности незаконных детей, рожденных в рамках программы.

По соглашению между генеалогическим ведомством рейхсминистра внутренних дел и организацией L, можно сохранять тайну происхождения незаконнорожденных детей, появившихся на свет в домах «Лебенсборна», в течение неограниченного периода времени. Имперская канцелярия предоставит справку, подтверждающую арийское происхождение ребенка. Эту справку ребенок, родившийся в доме «Лебенсборна», может предъявить при поступлении в школу, в отряд гитлерюгенд и в высшие учебные заведения, без каких-либо затруднений.

Стремление набросить покров секретности на все аспекты жизни детей «Лебенсборна» распространилось и на записи о родах. Организация Гиммлера создала специальное бюро регистрации рождений: оно существовало отдельно от любого другого ведомства рейха и работало в условиях полной секретности. В документах иногда указывали имена матерей, но личность отца, как правило, намеренно умалчивалась.

И многие из этих специально отредактированных записей исчезли: в последние дни войны, когда к домам «Лебенсборна» подошли союзные войска, сотрудники уничтожили бо́льшую часть документов организации. В результате большинство детей, родившихся в этих домах матери и ребенка, выросли, не зная, кто их отцы, и выяснить это они могли, только если их матери соглашались приподнять завесу тайны.

Это касалось и детей, которых передали на воспитание приемным родителям. Но даже дети, которые, как Рутхильда, остались со своей биологической матерью, часто оказывались неспособны вытянуть эту информацию. Многие матери очень туманно рассказывали о своем пребывании в домах «Лебенсборна»; другие же наотрез отказывались обсуждать эту тему.

Это было мне хорошо знакомо. Хотя я не до конца понимала, как я вписываюсь в историю «Лебенсборна», я знала, какие стены секретности возводят родители. Как и предупреждал меня Георг Лилиенталь, Гизела, несомненно, скрывала многое из того, что знала о моей жизни.

Почему же так поступали и другие матери? Причина заключалась во второй общей особенности всех детей «Лебенсборна», сидевших рядом со мной в Хадамаре. Стыд – сильная эмоция, а политический климат в послевоенной Германии вряд ли способствовал тому, чтобы люди откровенничали о причастности к организации, которую так порицали и которую так боялись, – СС.

Один из мужчин в нашей группе открыто говорил о чувстве вины и стыда, которые омрачали его жизнь. Его история открыла мне глаза на еще один аспект программы «Лебенсборн». Ханнес Доллингер вырос в Баварии. Супруги, которых он считал своими родителями, владели там гостиницей. Но после того как он пошел в школу, до него докатились слухи, что он подкидыш. Он спросил родителей, правда ли это, но они отказались отвечать, а когда он проявил настойчивость, его наказали и запретили поднимать эту тему.

Только в пятьдесят лет он узнал правду. Как фрау Харте однажды сообщила мне, что Герман и Гизела не мои настоящие родители, так и бывшая сотрудница семьи Ханнеса призналась ему на смертном одре, что его усыновили. Это уже само по себе было шоком, но история о том, как он попал в Баварию, оказалась еще страшнее.

Норвегия была самой северной страной, оккупированной гитлеровской армией. Вермахт вторгся в Норвегию в апреле 1940 года; с тех пор и до конца войны Норвегией управляло коллаборационистское правительство, которое с энтузиазмом выполняло приказы нацистов.

В течение многих лет Гиммлер считал местное население, в основном светловолосое и голубоглазое, чистокровными арийцами. Он и его чиновники активно поощряли связи военнослужащих СС или вермахта с норвежскими женщинами, создав сеть норвежских домов «Лебенсборн». Рождавшиеся в них младенцы затем отправлялись в рейх и передавались подходящим парам либо для усыновления, либо на воспитание.

Это сотрудничество было долгим и имело горькие последствия. Если по всей Германии сотрудники «Лебенсборна» в отчаянии сжигали все бумаги, в Норвегии СС так и не удалось уничтожить свои архивы. В результате после войны тысячи младенцев из «Лебенсборна» и их матерей были опознаны и столкнулись с яростью соотечественников. Женщины и их дети подвергались преследованиям со стороны соседей и одноклассников. Полиция арестовала от 3000 до 5000 женщин, которые спали с немецкими солдатами, и отправила в лагеря для интернированных. Глава крупнейшей в Норвегии психиатрической больницы публично заявил, что женщины, которые спали с немцами, «умственно неполноценные» и что 80% детей, появившихся в результате такой связи, – умственно отсталые.

Ханнес выяснил, что он был одним из этих детей. Он начал искать информацию о своем происхождении и обнаружил, что его настоящее имя Отто Аккерманн и что он родился в сентябре 1942 года в доме матери и ребенка в окрестностях Осло. Оттуда его, как посылку, отправили через всю Германию сначала в дом «Лебенсборн» в Клостерхайде, под Берлином, а затем в Корен-Залис – дом, в котором выросла я.

В конце концов, после того как его перевезли в дом матери и ребенка на территории нынешней Польши, он был передан своим приемным родителям в Баварию. Ему потребовалось много лет, чтобы отследить этот длинный и сложный путь.

Наконец ему удалось узнать имя своей биологической матери, но к тому времени она уже умерла. Его отец, солдат вермахта, был убит в последние месяцы войны, его приемные родители тоже скончались.

Во многих отношениях Ханнес был типичным представителем нашего поколения немцев. По иронии судьбы, поскольку по рождению он немцем не был. В то время он работал чиновником в местной администрации и верил, что все нужно делать по правилам. Он сообщил федеральному правительству свое настоящее имя и то, что по происхождению он норвежец, и попросил заменить его удостоверение личности, чтобы оно соответствовало действительности. На его беду, правительство объявило его лицом без гражданства, а по закону лицам без гражданства запрещено занимать какие-либо государственные должности. Прошло два долгих и трудных года, прежде чем ему предложили немецкое гражданство. Но даже тогда, чтобы его получить, ему пришлось отказаться от своего настоящего имени.

Слушать историю Ханнеса было больно. Многое в ней напоминало мою жизнь – дом в Корен-Залисе, проблема признания лица без гражданства, – но его опыт оказался намного горше. Я даже почувствовала себя в некотором роде счастливчиком и была благодарна судьбе за то, что так мало знаю о своем происхождении.

Но этот вопрос продолжал довлеть надо мной. Я многое узнала о программе «Лебенсборн» и о жизни в домах матери и ребенка, но я не знала, какую роль эта история сыграла в моей судьбе. Документы, которые я нашла в комнате Гизелы, свидетельствовали о том, что меня взяли на воспитание в рамках так называемой германизации. Ни в рассказе Рутхильды, ни в рассказе Ханнеса не содержалось ничего, что могло бы пролить свет на это загадочное слово.

Следом выступил другой член группы, и я начала осознавать весь ужас страшного эксперимента Гиммлера и как я стала его частью.

Фолькер Хайнеке был на шесть месяцев старше меня. Это был крупный, хорошо одетый мужчина, сколотивший небольшое состояние в качестве судового брокера в Гамбурге и Лондоне. Финансово обеспеченный, он большую часть жизни провел в муках от осознания того, что младенцем жил в одном из домов «Лебенсборна», а в 1943 году, когда ему еще не исполнилось трех лет, его отдали на усыновление.

Мое первое воспоминание: я в комнате с тридцатью другими детьми. Я помню, как вошли эти люди, а нас выстроили в ряд, как собак, которым выбирают новый дом. Эти люди должны были стать моими родителями. Они уехали, а через день вернулись. Моя «мать», очевидно, хотела девочку, а мой «отец» – мальчика, который в будущем мог бы заняться семейным бизнесом. Я положил голову ему на колено, и это решило мою судьбу: я стал их сыном.

Новая семья Фолькера была финансово обеспеченной и имела хорошие связи. Адальберт и Минна Хайнеке являлись фанатичными нацистами и владели успешной гамбургской судоходной компанией. Адальберт был глухим, и, согласно строгим правилам «Лебенсборна», ему не должны были позволить брать на воспитание – а уж тем более усыновлять – одного из драгоценных детей.

Но также Адальберт был личным другом Генриха Гиммлера: и рейхсфюрер, и Мартин Борман (личный секретарь Гитлера и один из самых влиятельных людей нацистского режима) были вхожи в их дом.

Как и многие другие немцы, Хайнеке держали кур. Поскольку Гиммлер когда-то был фермером и твердо верил в применение принципов птицеводства к человеческому роду, было вполне естественно, что они с Адальбертом сошлись на теме сельского хозяйства. Когда они закончили разговор, Гиммлер согласился дать официальное согласие на усыновление Фолькера.

Фолькер вспоминал счастливое детство, когда он ни в чем не нуждался. Даже когда союзники перешли в наступление на Германию, когда он наблюдал, как бомбардировщики королевских ВВС пробиваются сквозь зенитный огонь и прожекторы, чтобы совершить налет на вражескую территорию, в его памяти осталось ощущение того, что война – это нечто захватывающее.

Один из местных ребятишек, с которыми я играл, сказал: «Ты же знаешь, что ты приемыш? Они не твои настоящие мама и папа». Но тогда я не понимал, что это значит.

Родители никогда не говорили с Фолькером о том, откуда он родом и как его усыновили. После того как его отец вышел на пенсию, он возглавил семейный судоходный бизнес и построил успешную карьеру.

В 1975 году, после смерти родителей, он нашел среди отцовских бумаг серию официальных документов, которых никогда раньше не видел. В них значилось, что он родился в Одерберге в Верхней Силезии: эта территория была присоединена к гитлеровскому рейху, но после войны была возвращена возрожденной Польше. В документах также указывалось (как оказалось, это не соответствовало действительности), что оба его биологических родителя умерли – отсюда и необходимость усыновления.

Это открытие побудило Фолькера заняться расследованием вопроса своего происхождения. Он обратился в Немецкий Красный Крест, в Британскую оккупационную армию, к американским властям и более чем в тридцать других агентств и церковных учреждений. Так постепенно складывалась причудливая мозаика его прошлого. Но Польша тогда еще находилась за железным занавесом, и даже такому обеспеченному человеку было трудно получить доступ к ее архивам. Только после падения коммунизма и реструктуризации Восточной Европы, после 1989 года, он наконец-то докопался до истины.

К 1941 году большие надежды Гиммлера на то, что программа «Лебенсборн» приведет к появлению на свет десятков тысяч расово ценных младенцев, быстро угасали. Отчасти это было связано с жесткими критериями отбора, в результате которых более половины беременных, подавших заявки в сеть домов матери и ребенка, получили отказ.

Эсэсовцы также не оправдали надежд своего лидера. Они далеко не всегда выполняли его требование иметь минимум четверых детей, и уровень рождаемости упорно держался на отметке 1,5. До шестисот новых батальонов младенцев «Лебенсборна», которые прогнозировал главный врач Грегор Эбнер, было еще далеко. Если эта цифра вообще была достижима.

Тысячелетний рейх нуждался в будущих воинах, чтобы выжить. В планах Гитлера всегда была тотальная и глобальная война с последующей постоянной оккупацией завоеванных земель. Но к 1941 году война уносила тысячи немецких жизней в неделю, и дома «Лебенсборна» восполнить этот ущерб не могли. Тогда Гиммлер избрал новую стратегию: он отдал своим войскам и должностным лицам секретные распоряжения похищать расово ценных детей из захваченных стран.

Массовое воровство детей – неужели такое возможно? Это шокирующее открытие, но так оно и было: существует даже запись секретной речи Гиммлера перед офицерами СС, в которой он оправдывает эту политику.

Вся хорошая кровь нашего рода, которая есть у этих народов, будет принята нами; при необходимости мы будем похищать детей и воспитывать их здесь, у нас.

Этот процесс назывался «германизация». Наконец-то я поняла, что означало слово, встречающееся в моих документах, в реальности.

Трагедия Фолькера заключалась в том, что в возрасте двух лет он выглядел как немец: у него были светлые волосы, голубые глаза, и он был похож на чистокровного арийского мальчика. Из-за этого офицеры СС отобрали его у родителей и доставили в медицинский институт для проведения расширенной расовой экспертизы.

Меня всего измерили – размер головы, тела, – врачи проверили, нет ли у меня «еврейских черт». Когда я прошел эти тесты, нацисты объявили, что я гожусь для германизации, и меня отправили в дом матери и ребенка на родине.

После недолгого пребывания в Бад-Польцине он оказался в Корен-Залисе. Полностью достоверных дат о его прибытии туда не было, но судя по тому, что он там наблюдал, мы находились в доме в одно и то же время. Это совпадение невероятно меня взволновало, и я изо всех сил старалась выудить из глубин своего сознания какие-нибудь воспоминания, но больше ничего не могла вспомнить. Было так досадно встретить человека, с которым я, возможно, провела свои ранние годы, и при этом не помнить ни места, ни людей.

Наши истории обнаружили и другие сходства. В документах Фолькера указывалось, что его забрала из Корен-Залиса семья Хайнеке. Сюда же приехали Герман и Гизела, чтобы забрать меня. Неужели я тоже стояла в ряду для осмотра, как одна из «собак», как выразился Фолькер, чтобы меня выбрали будущие приемные родители?

Расследование Фолькера также показало, что «Лебенсборн» часто создавал для попавших в его дома иностранных младенцев новые личности и выдавал фальшивые документы, в которых они объявлялись либо немецкими сиротами, либо этнически арийскими детьми немецкого народа: Volksdeutsche[23]. Это слово использовал Фолькер, и я его вспомнила: оно упоминалось в бумагах, которые я нашла, когда убиралась в комнате Гизелы.

Улики начали складываться в общую картину. Согласно моим документам, я родилась Эрикой Матко, Volksdeutsches Mädchen («этнической немкой»). Из Зауэрбрунна меня привезли для германизации в дом «Лебенсборна» в Корен-Залисе, а затем передали фон Эльхафенам, чтобы они воспитали меня как «настоящую» немецкую девочку. Я была частью схемы Schenkt dem Führer ein Kind[24]. Я была одной из детей Гитлера.

Это было ужасно – и все же впервые за долгие годы я почувствовала, что наконец-то приблизилась к разгадке того, откуда я взялась.

Самый главный вопрос, над которым я билась, заключался в том, действительно ли я являлась (или когда-то была) Эрикой Матко. Ответ правительства Словении, казалось бы, доказывал, что я не могу ею быть. Однако те немногие оригинальные документы, которые мне удалось найти, свидетельствовали об обратном.

История Фолькера Хайнеке натолкнула меня на разгадку. В ходе своего расследования он пришел к выводу, что имя, записанное в документах о рождении в «Лебенсборне», может быть ненастоящим, как и указанное место рождения. Очевидно, главное управление «Лебенсборна» приложило немало усилий, чтобы уничтожить все сведения об этих детях, похищенных с оккупированных рейхом территорий. В архивах Нюрнбергского трибунала по военным преступлениям Фолькер обнаружил документы, в которых раскрывается история младенца по имени Александр Литау, похищенного у родителей, проживавших на Крымском полуострове. Имелись веские причины думать, что Фолькер мог быть этим ребенком: совпадали не только даты, но и дома «Лебенсборна», куда отправили мальчика. Могло ли подобное произойти и со мной?

В конечном итоге Фолькер натолкнулся на ту же каменную стену бюрократии, с которой ранее не совладала я: документы, необходимые ему для подтверждения или опровержения этой теории, почти наверняка находились где-то в архивах ITS в Бад-Арользене, но архив до сих пор не был открыт полностью. По словам Фолькера, это безумно мучительно и больно – находиться так близко и в то же время так далеко от истины.

Все, чего я хочу, – это найти могилу моих родных матери и отца. Я не хочу рвать на себе волосы, задаваясь вопросом, что с ними случилось. Я просто хочу знать, кем я был и кем мог бы стать, если бы все сложилось иначе.

Я должен продолжать поиски и найти хоть что-то, что пролило бы свет на то, кем были мои мать и отец и где они похоронены. Тогда я выполню свой сыновний долг. Я почту память своих настоящих родителей.

Я твердо решила тоже продолжать поиски, надеясь однажды найти свою настоящую семью. Встреча с другими детьми «Лебенсборна», товарищами по несчастью, невольными участниками этого ужасного эксперимента, придала мне новых сил для возобновления расследования. Теперь я знала, как и с чего начать: с Нюрнберга.

Перед долгой дорогой домой в Оснабрюк мне предстояло провести еще один, заключительный разговор. В тот день в комнате присутствовал один из немногих людей, не имевших отношения к «Лебенсборну», человек по имени Йозеф Фокс. Я о нем раньше не слышала, но он завоевал репутацию человека, который умеет разыскивать документы и информацию о семьях, разлученных во время или после войны. За его усилия пресса прозвала его «отцеискателем».

Я коротко переговорила с ним и объяснила ситуацию. Я рассказала, с какими трудностями столкнулась при обращении за информацией в официальные архивы, и о документах, которыми я располагала и которые свидетельствовали о том, что я когда-то была Эрикой Матко из Санкт-Зауэрбрунна. Я описала ему, как все это было жестко и решительно опровергнуто сначала австрийскими властями, а затем правительством Словении.

Господин Фокс слушал и делал заметки. Когда я закончила, он согласился мне помочь.

Естественно, я была ему благодарна, но, положа руку на сердце, я больше думала о расследовании, которое мне предстояло провести в Нюрнберге, чем о том, что раскопает этот «отцеискатель».