Будь осторожен со своими желаниями в юности, ибо ты получишь это сполна в зрелости.

С той минуты, когда представители Немецкого Красного Креста спросили, не хочу ли я узнать что-нибудь о своей семье, я ни о чем другом не думала. Шли месяцы, я так и не получила ответа на свои письма и поняла, что на самом деле мои поиски длились гораздо дольше, чем нынешнее ожидание. По сути, вся моя жизнь была омрачена тайной. Сколько бы я ни работала, как бы усердно ни трудилась на благо бедных, ущербных детей, которые приходили ко мне, это не избавляло меня от несчастливой участи не знать, кто я такая. Я продолжала страстно желать, надеяться и мечтать.

Телефонный звонок из Красного Креста развеял чары. Я перестала жить в полудреме, видя обрывки своего прошлого только во сне. Почувствовав, что могу получить надежную, достоверную информацию, я словно очнулась. И стала жаждать этого еще сильнее.

Будь осторожен со своими желаниями, – предупреждал самый известный поэт, прозаик и государственный деятель Германии. Возможно, мне следовало прислушаться к Гёте.

Письмо пришло в октябре 2000 года. Оно было от Йоже Голичника, директора архива в Мариборе, втором городе Словении и столице региона Нижняя Штирия. Я слышала, что там находится старое хранилище приходских документов, и, не получив ответа от правительства Словении, решила попытать счастья с церковью. Я написала им, даже не надеясь, что узнаю что-нибудь полезное. Но господин Голичник ответил, что нашел записи о моей семье.

Отец Эрики Матко – Иоганн Матко из города Загорье-об-Сави. Ее мать родом из Хорватии. Господин Иоганн Матко жил в Зауэрбрунне и был стеклодувом.

Зауэрбрунн. Он существовал. Не в Австрии, а в Словении. А точнее, в бывшей Югославии. Я была так счастлива, что спонтанно (а это совсем на меня не похоже) запела. Меня переполняло чувство облегчения и радостного волнения. Безусловно, мне еще предстояло найти Зауэрбрунн, который теперь вряд ли носил это название. Падение коммунизма в Югославии происходило медленнее, чем в других странах Восточного блока, но, когда это произошло, за ним последовала гражданская война. Когда рассеялся дым от кровавых битв, в течение которых сербы сражались с хорватами, боснийцами, черногорцами и другими национальностями, которых Тито в 1940-х годах объединил в единую республику, из пепла возродились новые нации. Многие сменили названия городов и поселков.

Однако в письме господина Голичника содержался ключ к разгадке. Иоганн Матко был стеклодувом. Если я найду регион, в котором располагались крупные стекольные заводы, у меня появится шанс разыскать Зауэрбрунн и узнать, как он называется сейчас. Еще лучше то, что к письму прилагалась подлинная копия приходских записей с датами рождения членов семьи Матко. Иоганн родился 12 декабря 1904 года; его жена, Хелена Халошан, была на одиннадцать лет моложе и родилась в Св. Петаре (полуостров Святой Петр), Хорватия, 8 августа 1915 года.

Я снова написала в правительство Словении, дополнив свой первоначальный запрос информацией из Марибора. Но я решила, что эффективнее всего будет связаться с Немецким Красным Крестом. Они фактически инициировали мое расследование, и я надеялась, что их сотрудники смогут помочь мне разыскать членов семьи Матко и Зауэрбрунн. Я отправила последнее из своих многочисленных писем. А затем начала изучать производство стекла в бывшей Югославии.

Я быстро выяснила, что Нижняя Штирия на протяжении более трех столетий специализировалась на изготовлении стекла. Начиная с 1700-х годов здесь появлялись фабрики по производству высоко ценимого свинцового хрусталя, который славится своей изумительной обработкой. Центром этого традиционного ремесла был город Рогашка-Слатина. А его прежнее название? Зауэрбрунн. Я отыскала место рождения Эрики Матко; я нашла свой дом.

Не могу описать восторг, который я испытала в тот момент. Наконец-то мне показалось, что стоит протянуть руку – и я прикоснусь к моим биологическим родителям. Я верила, что в скором времени сделаю это в реальной жизни.

Будь осторожен, – сказал Гёте.

Моего оптимизма хватило всего на несколько недель, а после в дело вмешалась реальность. Красный Крест ответил, что в их списках захваченных или убитых нацистами нет информации о ком-либо по фамилии Матко из Югославии. В письме сообщалось, что организация не может проводить исследования в архивах бывших югославских стран. Меня предупредили, что, если я решу провести собственное исследование, весьма вероятно, обнаружу, что родители Эрики Матко мертвы и что умерли они не своей смертью. Посыл был ясен: какие бы записи об их жизни ни существовали, мои родители, скорее всего, были убиты нацистами после вторжения гитлеровских войск в Югославию, и сегодня от них не осталось и следа.

Письмо от Красного Креста было не самой худшей новостью. В феврале 2001 года я получила письмо, которое разбило все мои надежды отыскать свою семью. Правительство Словении тянуло с ответом в течение нескольких месяцев с тех пор, как я впервые обратилась с просьбой предоставить мне информацию. И вот теперь, когда, наконец, я получила ответ по существу, эти слова поразили меня, как удар под дых.

Сообщаем вам, что, по данным местной администрации Рогашки-Слатины, они обнаружили (записи) об Эрике Матко, родившейся 11 ноября 1941 года. Но эта женщина до сих пор проживает в Словении. Следовательно, предположение о том, что Ингрид фон Эльхафен – урожденная Эрика Матко, неверно.

На долю поколения, к которому относились мои родители (кем бы они ни были), пришлось больше физических страданий, чем когда-либо испытаю я, но все же мне казалось, что самая жестокая боль из всех – это когда тебе дают надежду, ты неуверенно протягиваешь к ней руку в стремлении ухватиться, а ее у тебя отнимают.

Я сидела за столом в своей квартире с письмом в руке и наблюдала за тем, как мои мечты тают у меня на глазах. Поверьте, это была не просто жалость к себе. На протяжении десятилетий я знала, что на самом деле я не Ингрид фон Эльхафен. Я залечила эту рану знанием, почерпнутым из нескольких клочков бумаги, которые путешествовали со мной все эти годы. Знанием, что когда-то я была Эрикой Матко. Теперь я не была ни Ингрид, ни Эрикой. Я была никем.

Шок прошел, и у меня появилось время поразмыслить о том, как тяжело дались мне эти поиски и как повлияли на меня взлеты и падения моего расследования. Я поняла, что целый год каталась на эмоциональных американских горках, то высоко взлетая, то падая вниз. Стоило ли это такой боли? Кем бы я ни родилась, я прожила жизнь, успешную и в целом счастливую, как Ингрид фон Эльхафен, и мои официальные немецкие документы подтверждали, что я Ингрид. В самом деле, какое в конечном счете имело значение, что когда-то меня звали (а может, никогда и не звали) Эрикой Матко? Стала бы я счастливее, если бы продолжала разгадывать тайну семьи Матко и страны, где эта Эрика появилась на свет?

Я решила, что ответ – нет. Я сложила свои письма и исследовательские заметки в папку и спрятала ее в ящик стола. Я решила о них забыть, хотя бы на время. Даже когда архивариусы Бад-Арользена позже написали мне письмо и сообщили, что они все-таки обнаружили некоторые документы, касающиеся Эрики Матко и «Лебенсборна», я просто убрала это письмо в папку к другим документам.

Пролетели месяцы, а затем целый год. Я с головой ушла в работу и занятия музыкой. Я училась играть на флейте; теперь я упражнялась еще усерднее, погружаясь в ноты и мелодии классических произведений.

К тому времени как на мой коврик упал еще один конверт, прошло полтора года с тех пор, как я убрала папку с пометкой «Эрика Матко». Возможно, если бы письмо пришло от кого-то другого, оно отправилось бы к остальным. Но эта записка была от Георга Лилиенталя, и в ней содержалось приглашение. Впервые в истории должна была состояться встреча детей из «Лебенсборна». Хотела ли я на ней присутствовать?

Честно говоря, я не была уверена. До сих пор мой путь был полон тупиков, ложных троп и, казалось бы, непреодолимых препятствий. Неужели я хотела снова рискнуть и разбередить старые раны? И даже если «да», то какой вклад я могла внести? Я достала свою заброшенную папку с бумагами, с ее непонятными нацистскими документами и противоречивой современной перепиской: что конкретно я могла рассказать? Я мучительно размышляла над этим, снова и снова обдумывая всю эту ситуацию.

В конце концов я поняла, что выбора у меня нет. Вопросы о том, откуда я и кто, стали частью моей жизни с того самого дня, как фрау Харте сообщила мне, что я не родная дочь Германа и Гизелы. Они более пятидесяти лет роились на задворках моего сознания, давили на эмоции и, возможно, определяли поступки. Спрятаться от них не получалось: я должна была пойти на эту встречу.

В октябре 2002 года я собрала вещи в машину и отправилась в долгое путешествие на юг: мой дом в Оснабрюке от города, где проходила встреча, отделяли двести шестьдесят километров. Мне был шестьдесят один год – кажется, пришло время узнать о своем детстве.