Отец бегал, просил, унижался, ходил даже к губернатору. Училищный совет склонен был смотреть на дело не очень серьезно. Но инспектор настоял на своем.

Ученика Гриневского исключили. В гимназию его тоже не приняли: дурная слава о нем росла с каждым днем.

Отец отдал его в предпоследний класс четырехлетнего городского училища.

Городское училище было грязноватым двухэтажным зданием. Внутри также было грязно. Пол простой, не паркетный. Стены — в трещинах. Парты изрезаны и исчерчены.

Среди учеников были бородачи, «старики», упорно просиживающие в каждом классе по два года. Они затевали бои, на которые младшие взирали с трепетом. «Бородачи» дрались рыча, скакали по партам, как кентавры, нанося друг другу сокрушительные удары. Даже зимой, сквозь двойные рамы, на улицу вырывался гул и рев, подобный грохоту паровой мельницы...

— Постыдитесь! — говорил инспектор, пытаясь унять ревущую и скачущую ораву. — Гимназистки давно уже перестали ходить мимо училища. Еще за квартал отсюда девочки бормочут: «Помяни, господи, царя Давида и всю кротость его!» — и бегут в гимназию кружным путем!

Гимназисты были врагами. Им кричали: «Вареная говядина!» (литеры на пряжке «В. Г.» — вятская гимназия). Реалистам — «Александровский вятский разбитый урыльник!» (литеры «А. В. Р. У.»). Но даже слово «гимназистка» вызывало тайную нежность и почтение. Их дразнить не полагалось.

Александр в училище чувствовал себя еще более одиноким. Разница в умственном уровне и интересах здесь была еще больше, чем в училище. Стало обыкновением, что на вопрос: «Кто знает?» — Гриневский поднимал руку и отвечал как энциклопедия.

Появились деньги, которые Александр сам зарабатывал, но тратил он их так же бессмысленно и поспешно, как и все, что делал.

Однажды земству понадобился чертеж одного участка со строениями. Юноша ходил по участку с рулеткой, усердно чертил, портил бумагу, наконец с грехом пополам закончил работу и получил за нее десять рублей.

Изредка отец давал ему переписывать листы годовой сметы. Пристрастившись к переплетному делу, Александр сам сделал станок для сшивания, пресс и на заработанные деньги купил цветной бумаги для переплетов, сафьян для углов и корешков, книжечки сусального золота для тиснения. Заказов было порядочно, но деньги как-то утекали между пальцев как вода.

Ко дню коронации Николая II в больнице готовили иллюминацию. Будущий писатель получил заказ на двести бумажных фонарей из цветной бумаги, по четыре копейки за штуку.

Последние две зимы пребывания дома он подрабатывал еще перепиской ролей для театра. За это не только платили деньги по пяти копеек с листа, исписанного кругом, но разрешали бесплатно посещать спектакли, входить за кулисы и даже «играть» — выходить на сцену и говорить: «Он пришел!», или кричать со статистами: «Хотим Бориса Годунова!»...

Тайной страстью Александра было сочинительство.

Одно его классное сочинение на тему «Мой любимый уголок», в котором был описан камышовый островок мельничного пруда, где юноша любил сидеть с книгой, ружьем и куском хлеба, учитель читал вслух всему классу, как образцовое. Вместо заданного сочинения на тему «О пользе собак» Александр написал «О вреде собак», где доказывал, что случаи бешенства перевешивают ту пользу, которую собаки приносят эскимосам, охотникам и пастухам. Учитель начертал на нем жирную единицу и приписал: «Написано отлично, но не на тему». Это сочинение также читалось вслух, и учитель втайне им очень гордился. По собственному побуждению была написана статья: «Вред Майн Рида и Густава Эмара», где развивалась мысль о гибельности этих писателей для подростков. Автор, мечтающий о путешествиях, не мог объяснить своим слушателям, почему он написал это сочинение... Иногда он писал стихи и посылал их в «Ниву» и «Родину», но никогда не получал ответа. Стихи были о безнадежности, беспросветности жизни, одиночестве и разбитых мечтах. Со стороны можно было подумать, что пишет сорокалетний чеховский герой, а не пятнадцатилетний мальчик.

Два раза Александра исключали из училища. Один раз он принес с собой в класс самодельный пистолет, сделанный им собственноручно из солдатского патрона. Заряжался пистолет порохом, дробью и воспламенялся бумажным пистоном. Во время урока он неожиданно выстрелил, страшный грохот и пороховой дым наполнили класс.

Второй раз Александр бросил жареного рябчика в лицо учителю, который, сделав ему замечание во время урока за то, что он разговаривал, добавил:

— Помяни мое слово, Гриневский, не миновать тебе скамьи подсудимых!

Дело кончилось формальным извинением.

В ремесленном училище Грин учился хорошо: это была дорога к мечте, дорога к морю.

У протоиерея вятского кафедрального собора Чернышева, с которым старик Гриневский был хорошо знаком, был сын Сережа, тихий, малоспособный мальчик, исключенный за неуспеваемость из семинарии. И вот однажды торжествующие родители показали Александру цветную фотографию молодого моряка с мужественным лицом. Оказывается, за это время Сережа отправился в Одессу, окончил мореходные классы и уже успел совершить кругосветное плавание. А Сережа был всего на два-три года старше Александра!

Юноша долго рассматривал фотографию. Его пленила бескозырка с лентами, которые красиво падали от затылка на открытую шею и через плечо на грудь. Полосы тельника, выступающие из ворота голландки с синим воротником, привели его в недоумение и надолго лишили покоя: он не мог решить — есть ли это часть рубашки или надевается отдельно, как галстук. Только надпись золотыми буквами на ленте бескозырки «Императрица Мария» придавала достоверность этому романтическому портрету.

Но еще больше Александр взволновался, когда узнал, что в мореходные классы принимают без экзамена всех имеющих аттестат об окончании городского училища. Сначала родители посылали Сереже деньги, но теперь он уже плавал на корабле Добровольного флота «Саратов», побывал в Японии, Китае, в Сингапуре и получал жалованье рулевого матроса — двадцать два рубля с копейками на всем готовом!

Словно для того чтобы напомнить о себе, мечта, обретшая реальность, вторично возникла перед Александром жарким летним днем.

На пристани, небрежно развалясь в извозчичьей «долгуше», обложенные чемоданами, сидели два загорелых штурманских ученика в белой матросской форме — в голландках с синим воротником и бескозырках. На ленте одного было написано «Огарев», другого — «Севастополь».

Юноша остановился как зачарованный, не сводя глаз с этих гостей из таинственного, прекрасного мира. Он не завидовал, он испытывал радостное восхищение и тоску...

Александру исполнилось шестнадцать лет. Отец дал ему на дорогу двадцать пять рублей. Больше он дать не мог — семья была и так слишком велика для его нищенского заработка. Он женился вторично, кроме Александра, у него от первого брака был еще сын Борис и две дочери; новая жена привела в дом своего сына, а вскоре родился еще ребенок. Временами отцу приходилось, чтобы немного заработать, торговать на вятском рынке подовыми пирогами, которые пекла жена...

Сборы будущего моряка были недолгими. За шестьдесят копеек он купил ивовую корзинку и на сорок — табаку и гильз. В корзинку домашние положили немного белья, мыло и старую ученическую форму. Одет путешественник был в парусиновую блузу, такие же брюки, на ногах — тяжелые, до колен, охотничьи сапоги с подколенными ремешками. Надеть матросскую фуражку юноша не посмел, и на голове его красовалась большая соломенная шляпа...

Пароход отчаливал в полдень. Вся семья собралась на пристани. Отец, скрывая слезы, сказал:

— Ну, вот и вылетела птичка из гнезда.

— Да, завидная участь, — сказала мачеха, — увидеть чужие страны...

Девочки ревели. Младший брат тоже стал голосить.

На дорогу Александру дали разной провизии, чаю, сахару, стакан, жестяной чайник и одеяло с подушкой.

Пароход отчалил и начал заворачивать на стрежень. Долго виделось в толпе растерянное седобородое лицо старика Гриневского. Он щурился против солнца, стараясь не потерять из виду сына. Но тот уже не думал о доме. Он был смятен и ликовал. Ему грезилось море, покрытое парусами...

Грин был пассажиром третьего класса на нижней палубе, где был свален багаж и для людей места не хватало. Он нашел себе нору между чемоданами, но почти все время проводил наверху, глазея по сторонам.

Просунув голову в окно машинного отделения, он наблюдал движение блестящих частей машины, круговой бег кривошипов, бесшумное трение эксцентриков. Перегнувшись через борт, он смотрел на красные лопасти колес, бьющих воду, на бегущий пенистый след на реке, любовался флагом дыма и фонтаном пара, вырывавшегося из трубы. С восторгом он пережил первое в своей жизни кораблекрушение: пароход не смог преодолеть переката и сел на мель. Только пересев на встречный пароход, который повернул обратно, пассажиры добрались до Казани.

Впервые в жизни юноша самостоятельно тратил деньги. Он словно бросал их на ветер — широко, свободно и нелепо, как все, что делал: после домашней бедности и бережливости он сам себе казался миллионером. Он несколько раз в день брал чай, который заменял ему обед и ужин, покупал плоские овсяные хлебцы — «ярушники», сушки, землянику, горячие пельмени, белый хлеб с изюмом, куски жареной печенки, колбасу, берестяные бурачки с густыми сливками, молоко, пряники, жареную рыбу. Деньги текли рекой, но Александр не беспокоился: он был твердо уверен, что он немедленно устроится матросом на хорошем жалованье и отправится в кругосветное путешествие. В Одессу он приехал, имея в кармане всего два рубля тридцать копеек.

Когда он пересел на поезд, его постигло первое разочарование. Паровоз, который воображение рисовало ему величиной с колокольню, оказался маленьким и невзрачным. Лишь немного его утешили огненные глаза, султан дыма из трубы, пыхтение и пронзительный свисток. Поразили его рельсы, о существовании которых он не подозревал: рассматривая картинки, он полагал, что поезд скользит по снегу на полозьях. В вагоне было тесно и душно, и Александр почти все время сидел на площадке, опустив ноги на ступеньки.

В Киеве в вагон сел новый пассажир, который возбудил сильные подозрения Александра. Он был с острой бородкой, в панаме, чесучовом костюме и пикейном жилете с голубыми цветочками. На нем были огромные желтые башмаки, явно заграничного происхождения, на золотой цепочке часов бренчали десятки брелоков.

По его развязности, количеству брелоков и беспечной щеголеватости Александр сразу признал в нем жулика высшей марки: из книг юноша знал, что мазурики и воры одеваются вызывающе хорошо, чтобы отвести от себя подозрения, и любят носить множество брелоков.

Александр сообщил свое умозаключение остальным пассажирам, и было единогласно решено сообщить об опасном жулике жандарму ближайшей станции...

Предполагаемый крупный мазурик оказался управляющим мануфактурной фирмы «Братья Пташниковы». Он принял участие в молодом и наивном провинциале и написал ему рекомендательное письмо бухгалтеру Хохлову из Карантинного агентства «Русского Общества Пароходства и Торговли».

Одесса потрясла юношу из Вятки: улицы, усаженные огромными деревьями белой акации, залитые полуденным солнцем, увитые зеленью кафе, выбежавшие террасами на тротуар, магазины с огромными витринами зеркального стекла, за которыми тускло блестели японские вазы, фарфоровая китайская посуда, груды серебряных часов. Его поразили комиссионные магазины, в которых можно было купить экзотические костюмы, яркие картины, безделушки из резной слоновой кости, дорогие лакированные шкатулки и табакерки и старинное оружие... Но больше всего его тянули к себе дешевые грязные лавчонки, где продавались матросские блузы, ленты, тельники и сетки...

Он вышел на Театральную площадь, обогнул театр и остановился, словно мгновенно ослепший. Внизу, под откосом, гремел и сиял полуденный порт. Перед глазами наяву, а не в книге или во сне были корабли с прекрасными, чуть отогнутыми мачтами или одетые белоснежными парусами, пароходы, увенчанные пышным дымом, сизый рейд — все это невозможно было сразу пересмотреть. А над всем, подавляя все вокруг величием и блеском, вертикальной стеной стояло море, отделенное от неба лишь чистой и ровной линией горизонта...