Александр Степанович Гриневский был сыном «вечного поселенца», участника польского восстания 1863 года, сосланного после поражения повстанцев в дикую глушь, в город Вятку, лежащую вдалеке от железной дороги и отделенную от мира бесконечными лесами. Бухгалтер земской городской больницы, он влачил жалкое, нищенское существование — без радостей, без будущего, без мечты. Жена его, вечно больная, измученная домашними хлопотами, находила горькое утешение в том, что, вместо колыбельной, пела сыну издевательские песенки, предрекая ему будущее бродяги, нищего и преступника, полное пресмыкательства перед богатыми и преуспевающими. Мать умерла тридцати семи лет. Мальчику было всего тринадцать. Отец начал пить, и мальчик был полностью предоставлен самому себе.

Однажды, когда мальчику было три года, отец принес книжку «Гулливер у лилипутов», с картинками, напечатанную крупным шрифтом на плотной бумаге. Отец посадил сына к себе на колени, развернул книжку и сказал:

— Саша, давай читать. Это какая буква?

— «М».

— А эта?

— «О».

— Верно. Как же сказать их сразу?

Звуки этих букв и следующих вдруг слились в уме мальчика, и, сам не понимая, как это вышло, он сказал:

— Море...

С тех пор отраженный блеск моря, которого он еще не видел, был светом его жизни. Для него оно было сказкой, но мальчик знал, что оно существует.

Так он научился читать. Он читал безудержно, запоем, без всякой системы, но кто из нас в детстве придерживается системы в чтении? В детских журналах того времени он выискивал рассказы о путешествиях, плаваниях, охоте... Когда ему исполнилось восемь лет, его дядя, подполковник Гриневский, был убит своим денщиком и отец привез с похорон наследство: три огромных ящика книг. Книги были французские, польские и русские. Отныне поиски интересного чтения превратились для мальчика в романтические путешествия.

Он не уходил от реальности в вымышленный мир Майн Рида, Густава Эмара, Жюля Верна и Луи Жаколио. Их мир — мир бесконечного сияющего и бушующего моря, тропических лесов и сильных духом людей был для него реальностью. Но сам он не мог в него проникнуть. Он был неудачником не по случайному стечению неблагоприятных обстоятельств, но по характеру: он за все хватался, ничего не доводил до конца, был нетерпелив, страстен и небрежен. Возмещая все мечтами, он становился сам собой лишь тогда, когда валился на кровать с книгой в одной руке и огромной краюхой хлеба в другой...

Он был нелепым и смешным мальчиком, когда мастерил деревянные мечи и сабли и рубил крапиву и лопухи, воображая, что истребляет жестоких дикарей и двуличных предателей. Он мастерил из вереска и ивы самодельные луки с веревочной тетивой, но его стрелы из лучины с жестяными наконечниками летели всего на двадцать — тридцать шагов. Сражаясь с поленьями, расставленными стоймя, он поражал их камнями, воображая себя великим полководцем.

Мечтая открыть философский камень, превращающий все металлы в золото, юный Александр приносил домой аптекарские пузырьки, что-то в них наливал, что-то смешивал... Из этих занятий практической химией родилось увлечение, которое больше всего радовало мальчика. Он научился составлять бенгальские огни, мастерил ракеты, огненные колеса и каскады, делал цветные бумажные фонари. И когда вокруг него вспыхивал фейерверк и загоралась иллюминация, был по-настоящему счастлив: он жил в необыкновенном фантастическом мире, совершенно не похожем на тусклую жизнь Вятки.

Когда Александру пошел десятый год, отец, видя страстное влечение мальчика к охоте, купил ему за рубль старенькое шомпольное ружье. С тех пор будущий писатель перестал есть и пить и целые дни пропадал в лесу. Он не знал ни обычаев дичи, ни приемов охоты, а просто стрелял во все, что видел его глаз. Добычей его были галки, певчие птицы, кулики, кукушки, дятлы. Когда он прицеливался в то, что называл «дичью», его охватывал холодный, как сверкающий лед, мучительный восторг, и, ничего не видя, кроме цели, он выпускал пулю бессознательно точно. Дома его добычу жарили, и он поедал ее, не чувствуя разницы во вкусе между галкой и куликом...

Александр стал страстным охотником. Не только добыча привлекала его. Он любил зеленый шум леса, пряные запахи мха, травы, прелых листьев и лесных цветов. Ему нравилось бродить наедине со своими мыслями и мечтами, он любил треск крыльев диких птиц, выстрелы, стелющийся пороховой дым. Мысленно он много раз строил охотничий дом из неотесанных бревен, с каменным очагом, украшенный звериными шкурами на полу и на стенах, и обязательной книжной полкой в углу. Под потолком были развешаны сети, в кладовой висели медвежьи окорока, мешки с пеммиканом, маисом и кофе. Сжимая ружье в руках, он протискивался сквозь лесные заросли, представляя себе и веря, что его ждет засада или погоня.

Осенью его любимой добычей были дикие голуби, которые тысячами слетались на жнивье. С одного выстрела можно было добыть несколько штук. Жареные голуби жестки, и молодой охотник варил их с картофелем и луком — это было славное кушанье! Диких уток, которые попадались редко, он варил по-охотничьи — в гречневой каше.

Но юноша был торопливым и небрежным охотником. Порох он таскал в аптекарской склянке, отсыпая его на ладонь без мерки, на глаз; дробь лежала просто в кармане — один и тот же номер на всякую дичь: и крупный, № 5, — для охоты на кулика, и мелкий, как мак, № 16, — по воробьиной стае. Когда плохо сделанный деревянный шомпол ломался, он срезал длинную ветку и, очистив ее от сучьев, загонял в ствол пулю, вместо войлочного или кудельного пыжа забивая заряд комком бумаги. Когда кончались пистоны, охотник прицеливался, держа ружье у плеча одной рукой, а другой поднося к капсюлю горящую спичку... Дичь имела достаточно времени, чтобы решить: стоит ли ей ждать, когда нагреется капсюль, или лучше улететь?

Несмотря на все это, Александр стал великолепным стрелком. Он мог попасть в птиц влет даже в темноте, лишь по шуму крыльев. Он сам мне говорил, что едва он берет прицел, мишень начинает приближаться, пока не оказывается как бы на самом конце дула, и он не просто видит, а как бы чувствует мушку так отчетливо, словно она соединена с его пальцами. И тогда он стреляет не целясь, лишь слушая, как беззвучный голос говорит: «так»... Но Александр Степанович в те годы, когда я его знал, стрелял редко: после каждого меткого выстрела его охватывало мучительное сердцебиение...

Когда мальчику исполнилось девять лет, его отдали в Вятское земское реальное училище. Я употребляю слово «отдали», потому что он не очень хотел учиться. У него было лишь два желания: неисполнимое — путешествовать, и исполнимое — читать книги. В конце концов все сводилось к одному и означало: путешествовать в воображении.

В училище юношу преследовали неудачи. Если он бежал по коридору, то обязательно натыкался на директора или инспектора. Если он на уроке пускал в классе бумажную «галку», то она почему-то падала рядом с учителем. Если играл в перышки — это была единственная азартная игра, которой он увлекался, — то его партнер отделывался пустяками, а сам Гриневский, как неисправимый рецидивист, оставался в училище «без обеда». Почти каждый день в классном журнале появлялась запись: «Гриневский оставлен без обеда на один час». Этот час казался вечностью, и Александр Степанович не раз признавался мне, что теперь он часто мечтает, чтобы время текло так тихо, как шло тогда... Одетый в форменную шинель, с тяжелым ранцем за спиной, юный реалист сидел в рекреационной комнате и уныло смотрел на стенные часы с маятником, звучно отбивавшим секунды...

Учился мальчик очень неровно. Превосходная память, пламенное воображение давали ему возможность получать пятерки по истории и закону божьему и пять с плюсом по географии. Арифметические задачи с увлечением решал за него отец: он заслуженно получал пятерки, которые каллиграфически вписывал в журнал учитель против имени Александра Гриневского. Но по остальным предметам отметки колебались между двойками и единицами. И в то время, когда его товарищи бойко переводили мудреные немецкие фразы: «Получили ли вы яблоко вашего брата, которое подарил ему дедушка моей матери?» — «Нет, я не получил яблока, но я имею собаку и кошку», весь немецкий словарь Александра состоял из четырех слов: копф, хунд, эзель и элефант...

Со сверстниками мальчик почти не дружил. По своему развитию он был значительно выше их. После Дефо и Купера он увлекся такими превосходными писателями, как Эдгар По и Стивенсон, и прочитал от доски до доски всех русских классиков. Он читал также научные книги; особенно ему нравился Дрепер и его «История умственного развития Европы». Начитавшись книги де Бароля «Тайны руки», он начал предсказывать товарищам будущее по линиям руки, после чего фамильярную кличку «Грин-блин» сменило прозвище «Колдун», которое произносилось с уважением.

По поведению отметка Александра никогда не превышала тройки. Когда же она выводилась как годовая, это доставляло мальчику немало слез, а дома — жестокие побои и уже реальное оставление без обеда.

Погубила карьеру мальчика страсть к сочинительству.

Он страшно завидовал удивительному по лаконичности сочинению своего товарища Быстрова: «Мед, конечно, сладок». Поэтому он уже в приготовительном классе сочинил стихи:

Сторож Иван в большую перемену торговал в швейцарской пирожками и ватрушками. Александр, собственно, любил пирожки, но слово это не укладывалось в размер, поэтому в стихах появились «ватрушки».

Сочинение это имело феноменальный успех. Рослые парни из шестого класса таскали автора на руках по всему коридору и в каждом классе, от третьего до седьмого, заставляли читать вслух свое произведение.

Еще в первом классе, прочитав где-то, что школьники обычно издают журнал, мальчик сочинил целый номер: написал рассказы и стихи, нарисовал несколько иллюстраций и даже акварельных рисунков — Александр прекрасно рисовал и писал акварелью. Отец с гордостью отнес журнал директору училища, и мальчика неожиданно вызвали к нему. Когда он, замирая от страха, вошел в кабинет, то директор — полный добродушный человек — в присутствии всех учителей вручил ему журнал, говоря:

— Вот, Гриневский, вы бы побольше этим занимались, чем шалостями.

Все присутствующие согласно закивали. Только инспектор холодно и недоброжелательно посмотрел через свои синие очки на мальчика, который не знал, куда деваться от радости, гордости и смущения.

Однако будущее реалиста Гриневского решило стихотворение, написанное в подражание пушкинскому «Собранию насекомых». В нем были выведены в сатирическом виде все учителя, начиная с инспектора. Перо автора пощадило лишь директора, который хорошо относился к мальчику.

Успех снова был колоссальный. Стихи читали все ученики, но среди них оказался предатель, сын пристава, самый сильный и злой ученик в классе. Он вырвал листок из рук автора и заявил, что покажет учителю во время урока.

Каждый день повторялось одно и то же. Предатель делал вид, что хочет поднять руку, и шептал:

— Гриневский, я сейчас покажу...

Мука сделала мальчика угрюмым, он похудел, стал мрачен. Стыдясь позора на весь город, он нашел только один выход: бежать в Америку. Денег у него не было: ему выдавали в день две-три копейки, но он тратил их на пирожок. Тогда он тайно продал букинисту за сорок копеек книгу покойного дяди «Католицизм и наука», купил фунт колбасы, спички, кусок сыру, захватил также перочинный ножик и пошел в училище. На душе было скверно, но решение было непреклонным. В Америку он собирался отправиться пешком.

Предчувствие его не обмануло. На уроке немецкого языка доносчик, шепнув: «Сейчас подам», поднял руку.

Класс притих. Предателя дергали, щипали, шипели: «Не смей, сукин сын, подлец». Но он, скромно покраснев и победоносно оглядев всех, аккуратно одернул блузу, вышел из-за парты и подал учителю роковой листок.

Преподаватель, улыбаясь, начал читать, но вдруг покраснел, потом побледнел.

— Гриневский!

Александр встал. Ему казалось, что он видит дурной сон.

— Это вы писали? Вы пишете пасквили?

— Я... Это не пасквиль...

Он бормотал, не понимая от испуга, что говорит. Его повели в учительскую. Паркет блестел, коридор был пуст. За высокими лакированными дверями классов слышались мерные голоса учителей. В учительской стоял шестигранный аквариум с золотыми рыбками. Юный преступник плакал, понимая, что он навсегда вычеркнут из этого мира.

Жизнь была кончена — так, по крайней мере, он думал. Не помня себя, как в горячке, он вышел из училища и побрел к загородному саду. Парк примыкал к перелеску, за перелеском была речка, дальше шли поля, луга и начинался огромный темный лес. Где-то за ним, очень далеко, была Америка...

Александр, несмотря на свою начитанность, был очень наивен. Ему казалось совершенно естественным, что никто и нигде не остановит реалиста — в форме, с тяжелым ранцем за спиной, с гербом на фуражке!

Он устал и решил сделать привал. Стало смеркаться. Был февраль, унылый зимний вечер развертывался вокруг. Ели, сосны, снег... Путешественник продрог и проголодался. Галоши были полны снега. Ноги замерзли. Ни о чем не думая, он съел колбасу и хлеб. Память услужливо подсказывала, что сегодня к обеду яблочный пирог...

Когда он пришел домой, было совсем темно.