Он был похож на морского волка, сошедшего со страниц старинного морского романа, хотя в его наружности не было ничего замечательного: высокий, сутулый, очень худой, с удлиненным лицом, туго обтянутым кожей, загрубевшей от ветра и солнца, с глубокими морщинами, похожими на шрамы; темно-русые волосы, коротко подстриженные усы, большие грубые руки человека, привычного к тяжелому труду, вечно испачканные табаком... Только светло-карие глаза, пронзительные и прозрачные, казались необыкновенными. Они глядели сквозь собеседника и сквозь стены, словно он все время всматривался в далекий морской горизонт. «Море и ветер — вот все, что я люблю», — сказал он однажды. И действительно, когда он входил в комнату, то казалось, море и ветер бушуют где-то рядом, за тонкой перегородкой. Море, освещенное неистовым солнцем и льстивой и неверной луной, ветер, насыщенный запахом тропического леса и одуряющим благоуханием цветов, — как тот ветер, по запаху которого мореплаватели за много миль узнают о приближении к Цейлону...

Тогда, когда я его встречал, он казался мне ужасно старым. И не только потому, что в те годы — тридцать с лишним лет назад — разница в возрасте в двадцать пять лет была огромной, но и потому, что он прожил большую и тяжелую жизнь, которая была к нему несправедливой и жестокой. И умер он в 1932 году всего пятидесяти двух лет от истощения, вернее, от голода, который преследовал его всю жизнь.

Настоящее его имя было Александр Степанович Гриневский, но миллионы читателей знали и знают его по книгам, на которых стоит имя Александр Грин. Псевдоним этот возник не потому, что он хотел выдать себя за иностранца, как некоторые утверждают. Просто в те годы, когда он начал печататься, он находился на нелегальном положении: он бежал из ссылки и проживал по чужому паспорту. Однако этот псевдоним породил вокруг писателя целую бурю легенд. Утверждали, например, что, плавая матросом где-то около Зурбагана, Лисса и Гель-Гью, он украл у английского капитана огромный ящик рукописей, а самого автора рукописей убил.

Работая перед смертью над своей последней книгой, «Автобиографической повестью», Грин сделал к ней предисловие, которое не успел опубликовать, озаглавив его: «Легенда о Грине».

«С 1906 по 1930 год, — писал он, — я услышал от собратьев по перу столько удивительных сообщений о себе самом, что начал сомневаться — действительно ли я жил так, как у меня здесь написано...»

Он изредка приходил ко мне, чтобы, как он говорил, «помолчать вместе». Молчать он умел, только курил, зажигая папиросы одну от другой, пил крепкий, почти черный чай, а иногда и что-нибудь покрепче. Изредка он глуховатым голосом начинал читать свои стихи. Их он стеснялся, почти не печатал и, когда где-нибудь в обществе его просили их почитать, охотно декламировал: «Чижик-пыжик, где ты был...» Я не знаю, сохранились ли они, хотя бы в рукописях.

Иногда он мечтал вслух — яростно и вдохновенно, но читать свои произведения робел. Странно было слышать, как он, улыбаясь с мужественной интимностью, вдруг говорил: «Боюсь!..» Ему было страшно проверять на слух то, что далось с таким нечеловеческим трудом, — повесть-феерия «Алые паруса» имела сорок вариантов начала! Он боялся, что ему самому покажется, что это плохо. И хотя он очень ценил всякую похвалу, — она всегда, даже несправедливая, помогала ему работать, — а по-настоящему он ценил только свое суждение.

Грин любил носить капитанскую фуражку, но я знал, что это только бутафория: в действительности он мало плавал и лишь один раз побывал в заграничном порту — в Александрии. Но он обладал поразительной силы воображением, хотя в основе всех его книг лежит совершенно реальная жизнь. Своими удивительно зоркими глазами, которые, казалось, могли проницать сквозь стены, он умел видеть не то, что мы, но внутреннюю, сокровенную жизнь вещей, которая была для него главной.

Он жил в Одессе, Севастополе, Феодосии, и эти приморские города, заново увиденные писателем, стали Зурбаганом, Лиссом и Сан-Риолем — города, возникшие на обломках скал и подмытых морем холмах, соединенных лестницами, мостами и винтообразными тропинками, залитые океаном бушующей тропической зелени, где в легкой и теплой тени листьев блестят пламенные глаза женщин. Желтый камень и синяя тень, пение вдали и его эхо в горах, рынок на сваях под огромными зонтиками, паруса в гавани и крылатое утро, зеленая вода, даль океана, ночью пожар огромных звезд... Разве не кажется, что мы видели все это не в книге, не в снах писателя, а наяву?..

Грин верил в неистовую силу человеческой мечты. Он верил, что можно, разбив яйцо, вынуть из него золотой, найти в прибрежном песке золотую цепь — обрывок якорного каната с корабля тщеславного и хвастливого пирата. И разве нельзя, силой мечты преодолев законы природы, бежать, как по всхолмленной земле, по гребням и пене лазурных морских волн, или даже взлететь над ними, поднятым к небу силой звона тысяч золотых или хрустальных колокольчиков, или даже просто так, как летают дети во сне?.. Разве мы не верим в реальность его героев — благородных, неподкупных, с детскими глазами и непобедимой верой в удачу и доброту будущего, людей, каких мы встречаем лишь изредка, но таких, какими должны быть все люди, все человечество. Мы верим в них, как верил в них сам Грин. Умирая в Старом Крыму, который он любил за великую тишину и шепот зелени и за то, что с холмов видно полоску далекого моря, уже коснеющей рукой он писал воспоминания о встречах со своими вымышленными героями. Пусть они плавали на парусных кораблях, но они принадлежали будущему!

Маленькая комната в глинобитном домике, где жил он последние годы, была лишена всяких украшений: стол, стул и ослепительно белые стены. Только над узкой, спартанской кроватью перед глазами писателя висела изъеденная солью фигура, красовавшаяся некогда под бушпритом корабля, которую сам Грин прибил к стене, — символ победы человека над стихией и торжества жизни над вечной угрозой гибели.

Он был путешественником, странником и бродягой, не только наблюдателем, но и неистовым участником жизни. Он сказал о ней однажды: «Нет возлюбленной прекрасней, чем та, что разоряет дотла. — Потом, после короткой паузы, добавил, пряча усмешку в короткие жесткие усы: — Дотла включительно!»

И жизнь действительно опустошила его дотла, но тем блистательней и великолепней, преображенная и бессмертная, она горит неугасимым огнем на страницах книг Александра Грина.